Архитрон. Книга 2

— О, а вот и машинки! — другой выхватил коробку из дрожащих пальцев.

— Что с ним делать? Отпрыск Рыжего?

— От проблем надо избавляться. Свидетель. Лишний рот.

Маркус стоял в дверном проёме, лицо его было серым. Совесть грызла изнутри.

— Стойте, — хрипло произнёс он. — Я его возьму. Сведу к «чёрным» перекупщикам. Деньги за него — в общий котёл.

— «Чёрные» сюда не ходят.

— Я знаю, где искать. Мальчишка исчезнет, никто не вспомнит, — с надрывом сказал Маркус.

Тесак холодно посмотрел на него и кивнул.

— Ладно. Выносите деньги. А ты, Маркус, смотри… чтобы завтра его духу здесь не было.

— Будет сделано.

Когда последняя банка была вынесена, Маркус сказал:

— Заколотите вход досками. Пусть посидит, пока не решу, как с этим быть.

Доски с глухим грохотом прибили к проёму, отрезая мальчика от мира. Маркус, не оглядываясь, пошёл домой — к тёплому свету, к семье, к сыну. Лицо его было землисто-бледным. Войдя в прихожую, он налил полный стакан виски и выпил залпом.

— Маркус, что случилось? — встревожилась жена. Подбежал сынишка Степан.

Маркус обнял их, прижал к себе, целовал в макушки, шептал, что теперь они обеспечены. Он пытался заглушить ледяную пустоту внутри. Распахнул сумку, и на стол высыпались пачки рублей, золотые монеты, безделушки.

— Здесь хватит на всю жизнь. На настоящую жизнь, — голос прозвучал чужим.

— Боже… Откуда? — прошептала жена, и глаза её округлились от ужаса.

— Не спрашивай. Я продам бар, и мы уедем далеко. В нормальное место, где тихо. — Он поцеловал её в лоб.

Посмотрел на Степана, трогавшего цепочку. Мальчик был почти ровесником Пашки — те же светлые волосы, доверчивый взгляд. Маркус не хотел видеть сходства, но судьба выводила его контуры как укор.

— Спрячь деньги. Хорошо спрячь. Я уйду ненадолго, нужно решить один вопрос.

— Хорошо, — жена собрала богатство и унесла в спальню.

Маркус прижал Степана к груди, поцеловал в темечко, вдыхая детский запах. Затем надел куртку и вышел в холодную мглу ночи.

Пашка остался сидеть на краю кровати в полной темноте. Он боялся пошевелиться, боялся дышать. Снаружи доносился пьяный гул голосов, звон бутылок — люди делили имущество Рыжего, его странного защитника. А его будущее было заколочено вместе с ним в этой крошечной могиле, пахнущей пылью, старым деревом и страхом.

Он был слишком мал, чтобы осознать извивы взрослой жизни, но уже ощутил её холодный клинок. Оставалось только ждать в кромешной тьме, куда свет проникал лишь тонкими пыльными лучами сквозь щели. Ждать неизбежного и страшного. И мысленно, зажмурившись, тосковать по маме.

Пашка проснулся, свернувшись калачиком на жёсткой кроватке, от громкого треска и скрежета. Доски, забивавшие вход, срывали изнутри. В облаке утренней пыли в проёме стоял Маркус. Силуэт казался огромным и чужеродным.

— Идём, малой.

Пашка испуганно смотрел на него недоверчивыми глазами.

— Пойдём, покормлю. А потом отправлю тебя в безопасное место, — голос Маркуса прозвучал плоско, как заученная фраза.

Пашка медленно сполз с кровати и нерешительно подошёл. Маркус, видя его животный страх, на мгновение смягчился. В потухшем взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Давай руку. Всё будет нормально.

Но Пашка не взял протянутую ладонь. Он молча, опустив голову, вышел из комнаты-узилища в главный зал. Открывшаяся картина была удручающей: весь дом перевёрнут, вещи Рыжего валялись в пыли и осколках, мебель разломана в поисках тайников.

— А где дядя Валя? — тихо спросил Пашка, оглядывая руины.

Маркус тяжело вздохнул.

— Дядя Валя уехал. Далеко и надолго. Попросил о тебе позаботиться.

Он присел на корточки, чтобы быть на уровне с мальчиком. Запах перегара стал ощутимее.

— Сегодня я передам тебя другим людям. Добрым. Они увезут тебя в хорошее место. Здесь сейчас небезопасно.

— Но дядя Валя сказал, что не оставит меня одного, — с детской прямотой настаивал Пашка.

Маркус резко поднялся, отвернулся. Грубо взял мальчика за запястье и повёл к выходу.

— Дядя Валя был хорошим человеком. Ему просто не повезло, — буркнул он, захлопывая дверь, а с ней — и прошлую жизнь Пашки.

На улице кипела обычная жизнь, контрастирующая с их мрачной миссией. Дети с визгом гоняли по пыльной площади, запрыгивая в кабину ржавого грузовика. Женщина на втором этаже развешивала бельё, напевая мелодию.

— Дядя Маркус, а это кто с тобой? — крикнул мальчишка, притормозив.

— Сын клиента. Уезжает к родне, — бросил Маркус, не сбавляя шага.

— А как звать-то?

— Пашка.

— Пашка, заходи как-нибудь, поиграем! — донёсся беззаботный голос. Пашка лишь украдкой взглянул на играющих детей, пока Маркус тянул его за собой.

Бар был закрыт, но внутри курились и перешёптывались несколько мрачных фигур. Воздух, вырвавшийся из-под двери, был густ от табачного дыма, перегара и чего-то опасного.

— Вот он, — Маркус слегка подтолкнул Пашку в полосу тусклого света.

Высокий мужчина в потёртом плаще и фетровой шляпе безразлично окинул мальчика взглядом.

— Сколько ему?

— Семь-восемь, — быстро ответил Маркус.

— Шесть, — тихо, но чётко поправил Пашка, подняв чистый взгляд.

Незнакомец фыркнул, взял Пашку за подбородок, грубо повертел голову.

— Мал. Хил. Работать не сможет. Не товар. — Он развернулся к выходу.

— Стой! Полцены! Отдам за полцены! — почти взмолился Маркус, хватая его за рукав.

Человек в шляпе швырнул ему небольшой холщовый мешочек, звякнувший металлом. Второй незнакомец без слов взял Пашку на руки и понёс к чёрному, заляпанному грязью фургону.

Маркус на мгновение встретился с взглядом Пашки — растерянным, полным немого вопроса и предательства. Он быстро отвернулся, сжимая мешочек.

Незнакомцы грузили в утробный транспортёр ящики и тюки. Человек в шляпе усадил Пашку на холодный металлический пол в кузове.

— Поешь, малец. — Он протянул кусок холодной варёной картошки и ломоть чёрствого хлеба.

Пашка, дрожа, начал есть, заглушая голодом подступающие слёзы. Незнакомец снял шляпу, вытирая пот. Открылся лысый череп в шрамах, левая половина заменена на грубую железную пластину, скрывавшую пустую глазницу. Пашка отшатнулся, подавившись хлебом.

— Не ссы, не укушу, — сипло усмехнулся тот и принялся сверять список в блокноте. — Так… Коля, одинадцать. Самина, восемнадцать. Пашка… семь. — Он цыкнул. — В этот раз привоз слабоватый.

Он постучал по перегородке в кабину. Люк открылся

— Едем. Без остановок. Прямиком на «Мёртвое озеро».

— Понял, — раздался хриплый голос.

С рёвом завелись моторы. Колонна из трёх бронированных транспортеров, похожих на передвижные склепы, тронулась и медленно поползла в сторону глухого леса, увозя Пашку в холодную неизвестность.

Тесная изба в деревне рыбаков гудела, как раскалённый улей. Длинный стол под чистой белой скатертью пестрел золотистыми крошками и пятнами соуса. Румяные птицы, пахнущие дымом и тмином, пластины алой солёной рыбы, корзина с истекающим соком уловом дымились среди глиняных мисок и потёкших кувшинов. Дети, розовощёкие от жара печи, торопливо черпали ложками густую уху. Старшие с мягким скрипом разламывали тёплый хлеб, подливали в кружки взвар, следя, чтобы хватило всем.

Вечерний разговор у озера тянулся медленно, как дым от трубки.

— Я отправил телеграмму в Москву. Теперь жду ответа, — Егоров, глава деревни, сделал вдумчивую затяжку. Густой дым смешался с сизой вечерней прохладой, поднимающейся от воды.

— Значит, этот тигр… он защищал детей до конца? От Змея? — переспросил Егоров, не отрывая взгляда от тлеющего табака.

— Да. Они оба рухнули в скважину. В ту самую, сверхглубокую… — голос Андрея дрогнул, став тише шелеста камыша.

Скачок напряжения в ветхой сети заставил лампочку на веранде болезненно помигать, отбрасывая нервные тени на усталые, обветренные лица.

Егоров и Андрей сидели в тягучей тишине, наблюдая, как багряное солнце тонет в гладкой поверхности озера, окрашивая воду в цвета расплавленного золота, меди и запёкшейся крови.

— Не могу жить без этого вида, — тихо проговорил Егоров, не отрывая взгляда от воды.

— Ладно, с детьми утром разберёмся. Пусть выспятся. Док присмотрит за тем парнем в лазарете. — Он тяжело поднялся, похлопал Андрея по плечу.

— У меня сегодня просмотр «Диалогов о рыбалке». Сваха из Москвы флешку привезла. Хочешь — заходи, — кивнул Егоров к двери.

Андрей слабо улыбнулся.

— Спасибо, в другой раз обязательно. Доброй ночи.

— Доброй.

Дверь закрылась с мягким щелчком, оставив Андрея одного на пустой веранде. Он ещё раз взглянул на тёмное, теперь свинцовое озеро, на первые звёзды в его неподвижной воде, и медленно, ссутулившись, побрёл к себе.

Москва

В персональные покои генерала Зимина, скрытые в сердцевине Московского метро, прибыл командир питерского фрегата Арсений Романов. Человек, публично причислявший себя к угасшей династии, хотя в кулуарах поговаривали, что настоящая фамилия его — Блохин, и сменил он её ещё в училище с прицелом на будущее.

Арсений Романов

Как бы ни сплетничали, Романов и впрямь выглядел так, будто сошёл с парадного портрета: безупречный белый мундир с золотым шитьём, идеально подстриженная эспаньолка, ухоженные усы. Настоящий царь в изгнании, нелепо и величественно явившийся в бетонное подземелье.

— Здравствуй, мой друг! — Зимин широко распахнул объятия. Голос гулко отразился от низких сводов.

— Здравствуй, генерал, — с лёгким наклоном головы, блеснув золотыми аксельбантами, ответил Романов.

— Как твоя вечная борьба с пиратами? Слышал, сына самого Думрика в плен взяли? Заслуженная охота.

— Так точно, — кивнул Арсений. — Попались на старой авантюре — снова ныряли к крыше Эрмитажа. Нелёгкое дело — охранять затопленные святыни от мародёров. Извлекать по крупицам память предков. Будто со дна истории.

— Понимаю. Напомни, какая там глубина до купола Спасителя?

— Пять метров. И с каждым годом ил засасывает глубже.

— Я никогда не доверял глубине, — мрачно заметил Зимин, глядя куда-то мимо гостя. — В ней всегда скрывается то, чему лучше оставаться скрытым.

— Слава Богу, основную часть коллекции эвакуировали до Великого Затопления, — вздохнул Романов.

— Но на дне остаётся ещё целое достояние. Целая погибшая цивилизация.

— За которое коллекционеры готовы платить бесконечно, — усмехнулся Зимин.

— Готовы. У меня на дирижабле кают не хватает — все они, со своими наёмными аквалангистами, так и крутятся, сменяя друг друга, как прожорливые мухи. И ведь меняются «ценители», а запасы подводного золота, кажется, не иссякают.

— Дело, впрочем, нужное, — философски заметил Зимин. — Без наших договорённостей все эти золотые яйца Фаберже давно бы пылились на чёрном рынке в чужих руках. А нам они нужнее — это не просто безделушки. Это наша кровь. Наша история.

— Кстати, о ценностях… — Романов сделал едва заметный знак адъютанту, застывшему у двери. Тот бесшумно поднёс длинный футляр из тёмного дерева.

— Мой скромный подарок. Эта сабля томилась в частной коллекции за Уралом. Мне её вручил один уважаемый гражданин Петербурга в обмен на небольшую услугу. Говорят, она когда-то принадлежала самому Пересвету.

Зимин бережно взял клинок. Металл был холодным и живым. Лезвие украшала тончайшая славянская вязь и гравировка с православными символами, которые, казалось, светились изнутри. Взгляд генерала стал тяжёлым, понимающим: он взвешивал не саблю, а смысл дара.

— Благодарю. Такой дар обязывает открыть лучшую водку. Ту, что хранится для особых случаев.

Он подошёл к потёртому дубовому шкафу, нащупал скрытую пружину. С лёгким щелчком открылась потайная секция. Зимин достал потемневший графин с мутноватой жидкостью и две гранёные рюмки. С соседней полки снял банку с маринованными огурцами.

— Эту водку мне двадцать лет назад подарил мой первый командир, Станислав Георгиевич Громов. На отъезд.

— Я слышал легенды о нём, — почтительно произнёс Романов, принимая рюмку. — Говорят, он с голодным медведем голыми руками мог сойтись и уйти победителем.

— И не просто мог, а сходился, — подметил Зимин, откручивая крышку. Резкий хлебный запах ударил в нос.

— Оттуда у него и шрамы были по всему лицу. Он заложил основу того, что теперь зовётся духом нашей армии. Не кодексом, не уставом — духом. Выпьем за него. За упокой.

Они выпили молча, одним движением, не чокаясь. Огонь прошёл по горлу, смягчившись острой прохладой огурца.

— Арсен, — Зимин опустил рюмку с сухим стуком.

— Ты единственный, кому я могу доверить эту информацию без купюр. Мы стоим на пороге войны. Возможно, последней для того, что ещё зовётся человечеством.

Романов замер, всем видом показывая предельное внимание.

— Архитрон и Уиткоф стёрли с лица земли Вертигорию. Точечными ударами. А тех, кто уцелел, добили в тоннелях при эвакуации.

Романов молча налил ещё по одной. Звон струи о стекло был единственным звуком.

— Мировое сообщество в лице Совета Гигас уже обвинило во всём Василича. Но, по моей информации, там не всё так однозначно. Слишком много нестыковок.

— Я читал официальный доклад, — хмуро произнёс Романов. — Он… странный. Слишком гладкий, вылизанный. Слишком убедительный, чтобы быть правдой.

— Именно. Мои люди на севере встретили караванщика, одного из первых, кто прибыл на место лагеря выживших. Он утверждает, что там была раненая женщина. Перед смертью она успела сказать, что дети… дети убежали в лес.

Романов медленно поднял бровь. В глазах мелькнул интерес, смешанный с тревогой.

— Но те леса опасны не только мутантами. Там же обитает проклятый Змей. Робот-охотник.

— Обитал, — поправил Зимин.

— Как это?

— Перед твоим прибытием я получил донесение от пристанских рыбаков с Синего озера. Местный грибник с сыном видели, как кибернетический тигр Рябинина бился насмерть со Змеем. И, судя по всему, они оба рухнули в затопленную сверхглубокую скважину. В бездну.

— И самое главное, — генерал пристально посмотрел на гостя. — Этому грибнику удалось спасти из чащи пятерых детей. Одного несли на руках — он был без сознания. И до сих пор не пришёл в себя.

— Интересно… — протянул Романов. В глазах под безупречной маской светского офицера вспыхнул холодный азарт охотника.

— У меня есть все основания полагать, что мальчик-беглец, «вертигорец», которого так яростно ищет Эргополис, сейчас находится среди этих детей. Это меняет всю шахматную доску.

— Нам нужно его спрятать. Не просто укрыть, а стереть с радаров. Осмотреть, изучить. Выяснить, зачем он нужен Эргополису на самом деле. В его лице может быть ключ — оружие или слабость. Ставки невероятно высоки. Наши дозорные на Белых островах передают: Архитрон начал аномальную активность. Зарево и магнитные бури поднимаются над его куполом с того часа, когда пала Вертигория. Это не совпадение. Они что-то задумали.

Тишина стала звенящей, будто воздух перед ударом молнии. Даже приглушённый гул вентиляции метро, казалось, затаил дыхание.

— Что ты предлагаешь? — Романов отставил рюмку, взгляд стал собранным.

— Мне нужно, чтобы ты укрыл мальчика у себя, в Петергофе. Здесь, в Москве, небезопасно. Слишком много чужих глаз и ушей. У тебя, в Питере… твои люди другой закваски. Старая интеллигенция, учёные, хранители. Лишних вопросов не зададут.

— Им и некогда, — усмехнулся Романов.

— Вечно погружены в антикварные аукционы, чайные церемонии и споры об искусстве допотопной эпохи. Хорошо, я укрою его. Но дальше-то какой план?

— Мне нужно время. Время, чтобы найти ответы, собрать улики, подготовиться к неизбежным провокациям. Очное заседание Совета Отказников через месяц. Я намерен выступить там и сказать всё, что думаю. Но для этого мальчик должен быть в безопасности.

Зимин выдвинул ящик стола и достал конверт.

— Пусть все думают, что это новый студент, переведённый из Московского университета. Я подготовил бумаги о запросе на его поступление в Питергофский лицей. Надеюсь, ты не откажешь в зачислении.

— Считай, оно уже подписано, — ответил Романов, не взглянув на документы.

Он снова наполнил рюмки.

Романов тяжко вздохнул.

— Совсем недавно я жаловался супруге, что жизнь стала однообразной, как финская вода в штиль. Спасибо, друг, что сегодня ты убедительно доказал обратное.

— То, как Совет отреагировал на уничтожение Вертигории… Мне это не понравилось. Мы дали «зелёный свет» их докладу и молча признали правоту машин, фактически отдав им на растерзание судьбы выживших.

— Разве не они всегда вершат судьбы в нашем мире? — с горькой иронией заметил Романов.

— Раньше были правила, Арсений! Негласные, но правила! Игра велась по ним! То, что случилось с вертигорцами… это не война. Это бойня. Хладнокровная зачистка. И её публично оправдали.

— Все договорённости рано или поздно нарушаются. Это естественный ход истории.

— Но не в этом случае! Здесь речь о смене парадигмы. Нас либо пытаются окончательно поставить на колени, показав наше истинное место — обслуживающего персонала при вечных хозяевах, либо планомерно лишают права на собственное будущее.

— Вполне возможно, что оба варианта одновременно, — мрачно парировал Романов, глядя на клинок Пересвета.

— Беглец… этот мальчик… Он — живое доказательство. Доказательство того, что в секретных лабораториях Эргополиса до сих пор содержат людей. Непонятно для каких целей. Для экспериментов? В качестве живых архивов? Он — улика.

— И что мы скажем Совету? «Вот он, посмотрите»? — Романов покачал головой. — Это вызовет мгновенный раскол. Эргополис просто выйдет из Организации, сославшись на нарушение суверенитета, и мы потеряем последние рычаги влияния. Ты же понимаешь, это прямой путь к тотальной войне, к которой мы не готовы.

— Война уже идёт. Просто мы, в своих удобных бункерах, отказывались это видеть. Мне нужны неопровержимые доказательства и время, чтобы раскрыть их истинные планы. Мальчик — ключевое звено. Он должен выжить.

Зимин откинулся в кресле, уставившись в копоть на потолке. Наконец выдохнул, и в голосе прозвучала редкая личная нота:

— Арсен, доверься мне в этом.

— Я отправлю за ним проверенный экипаж. Быстроходный, незаметный. Транспорт придёт к рыбакам на озеро через три дня. Я лично переговорю с мальчиком по прибытии в Питергоф. Устроим его в лицее под крылом у Полины Андреевны, она умеет хранить секреты.

— Хорошо. Кроме тебя, Арсен, у меня больше нет людей, кому я мог бы доверить такое дело.

— Пришло время питербуржцам и москвичам наконец-то пожать руки по-настоящему, — с вымученной улыбкой произнёс Романов. И протянул руку.

Зимин взял её. Рукопожатие было крепким, мужским — в нём передалась тяжесть ответственности, взаимное уважение и решимость идти до конца.

Деловая часть встречи была исчерпана. Генерал достал ещё одну бутыль, уже не столь церемониальную, и разговор плавно перетёк в другое русло — в воспоминания о семьях, забавные рассказы о детях, старые армейские байки. Два лидера, несущих на плечах груз остатков цивилизации, на несколько коротких часов позволили себе забыться в иллюзии мирной жизни, находя спасение в тёплых воспоминаниях, пока за стенами бункера тикали часы, отсчитывая время до новой бури.

Глава 2: Тайные связи.

Вергилий заглушил двигатель квадроцикла перед воротами, собранными из ржавых листов металла и искривленной арматуры. Навалившаяся тишина оглушила, став почти осязаемой после долгого рёва дороги. Воздух, неподвижный и тяжёлый, пах раскалённой пылью, горелой соляркой и сладковатой гнилью из-за ограды.

— Крутой вездеход, — лениво окинув взглядом квадроцикл и седока, проговорил охранник. Его глаза, привыкшие к скуке, скользили по пыльным обводам техники.

— Спасибо. Мне бы отдохнуть с дороги. — Голос Вергилия был сух и обрывист, как треск ветки. Усталость тяжёлым грузом вдавливала его в седло, и ныли мышцы спины.

— Здесь лучший отдых. Бар «У Чёрта на Куличках» — самогон и тишина. Но сейчас пропускаем только за плату. Таковы правила. — Охранник выдохнул струйку дыма, наблюдая за реакцией.

— Лишних денег нет, — Вергилий потянулся в потрёпанную сумку. — Но есть это. — Он достал компактный арбалет. Матовый чёрный металл холодно блеснул в тусклом свете. — Почти дозвуковые стрелы. Не мой профиль, так что готов обменяться.

Охранник взял арбалет, почувствовав приятную тяжесть в руках, щёлкнул спуском. Сухой, точный звук механизма заставил его лицо просветлеть.

— Да, модель хорошая. Проезжай. И запомни: в городе запрещена стрельба и демонстрация стволов. Нарушение карается конфискацией. Или смертью. Как карта ляжет.

Вергилий коротко кивнул и въехал в лабиринт из помятой жести, гнилых досок и мутного поликарбоната. Дома-трущобы лепились друг к другу, их тени падали узкими колодцами, а с покосившихся крыш смотрели на мир старые солнечные батареи, покрытые толстым слоем пыли.

— Ого, какой крутой квадрик, дядя! — К технике сбежалась стайка оборвышей, босые ноги поднимали облака рыжей пыли.

— В какой стороне у вас можно перекусить? — спросил Вергилий, чувствуя, как на язык уже налипает пыльный вкус.

— Перекусить? А, ты про бар! — дети переглянулись, в их взгляде мелькнула озорная искорка. — Прямо, вдоль базара, а потом налево. Здание с красной крышей, она вся ржавая!

Один из мальчишек, самый мелкий, отделился от группы и подошёл почти вплотную к колесу.

— Вы стрелять не будете? — прошептал он, вытаращив глаза.

— А что у вас тут небезопасно? — с лёгкой, натянутой улыбкой спросил Вергилий.

— Недавно дядя приезжал на крутом мотоцикле, только на двух колёсах, чёрного цвета. Охранника одного убил, а второму, толстому, яйца отстрелил! — дети, не сдержавшись, захихикали, но смех их был нервным и коротким.