Похождения Гофмана. Следователя полиции, государственного советника, композитора, художника и писателя

В «Берганце» вечно голодная собака представляет культуру как кривляние. «…Ваше преимущество – ходить на двух ногах, носить штаны и беспрестанно болтать». Пародия на аристократию. «…Нечто неудержимо толкает меня подняться в ярко освещенный зал. Здесь мне захотелось бы ходить распрямившись, поджав хвост, хотелось бы надушиться, говорить по-французски, жрать мороженое, и чтобы каждый, пожимая мне лапу, говорил „mon cher baron…“ (дорогой барон. – франц.) и не чувствовал бы во мне ничего собачьего. И вот, восходя таким образом на высшую ступень, я замечаю, что мной овладевают отупение и глупость».

Бонавентура: «Друг мой, дух без желудка подобен медведю, сосущему лапу».

Бонаветуру наполняет издевательский сарказм над всей фальшью, изобретенной людьми. «Казалось, я широко распростерся в ночи при занавешенной луне и на больших черных крыльях как дьявол парил над земным шаром. Я трясся от хохота; я хотел бы перетряхнуть разом всех спящих подо мной, увидеть весь род человеческий в неглиже и без всяких румян, без фальшивых зубов и косичек, без накладных бюстов и задов, чтобы злобно освистать это жалкое зрелище».

Романтизм здесь достигает демонизма, как в «Дон Жуане» и «Эликсирах сатаны».

Заканчиваются «Ночные бдения Бонавентуры» ночью XVI там же, на кладбище. Ночные видения сливаются со сновидениями и привидениями. Таковы свойства ноктюрнов.

«…Мне в ночи не хватает красок, и ничего, кроме теней и туманных образов, не летит на свет моего волшебного фонаря».

«Во сне я услышал, как разразилась гроза… старался переложить на музыку раскаты грома и сочинить… слова, но тоны не согласовывались, слова как будто разрывались, проносясь хаотически отдельными невнятными слогами». Повторная попытка в «Житейских воззрениях», буря превращается в симфонию.

В великолепном завершающем монологе опять звучит гамлетовская тема черепов и могил.

Прямо напротив Гофманова дома в Варшаве находилось на возвышенности кладбище доминиканцев, напоминая о вечном: в ясную звездную ночь, в лунную, бурную, в тумане…

Бонавентура произносит монолог к червю…

«Король питается лучшими соками своей страны; ты питаешься самим королем, чтобы, словами Гамлета, препроводить после путешествия по трем-четырем желудкам обратно в лоно, или, допустим, в брюхо верноподданным. Мозгами скольких королей и князей полакомился ты, жирный приживальщик, чтобы достигнуть подобной упитанности? Идеализм скольких философов ты свел к своему реализму? Ты наглядно и неопровержимо подтверждаешь реальную пользу идей, поскольку ты откормлен мудростью стольких голов. Для тебя нет ничего святого, нет ни прекрасного, ни безобразного, ты все обвиваешь, Лаокоонова змея, знаменуя всю силу твоего превосходства над родом человеческим. Где глаза, чарующе улыбающиеся или грозно повелевающие? Ты, насмешник, один сидишь в пустой глазнице, оглядываешься дерзко и злобно, превращая в свое жилище и даже нечто худшее – голову, где прежде зарождались планы Цезаря или Александра. Что теперь этот дворец, вместивший весь мир и небо, этот замок фей со всеми своими любовными чарами и причудами, этот микрокосм, таящий зародыши всего великого и великолепного, ужасного и страшного, породивший богов и храмы, инквизицию и дьяволов, этот хвост создания, голова человеческая – обиталище червя!». Отклик на шекспировское: «Краса вселенной, венец творенья! А что мне эта квинтэссенция праха!?».

Бонавентура деист, не вполне атеист, но бог для него не абсолютная индивидуальность, в соответствии с философской верой, лишь первый импульс движения, первотолчок, запустивший великую мельницу вселенной. «…Эти мириады миров проносятся в своих небесах, движимые одной лишь гигантской природной силой…».

В сказки о загробном существовании он не верит: никто оттуда не вернулся, чтобы подтвердить гипотезу. Но задает парадоксальный поворот этой мысли, новый повод для иронических сарказмов. «От этой мысли меня почти бросает в жар! Только, по-моему, воскресать нужно не всем, нет, не всем! Что делать всем этим пигмеям и уродам в дивном и великом пантеоне, где должна царить лишь красота да боги! (весьма не ортодоксально: не бог, а боги! – авт.). И на земле уже стыдишься такого жалкого общества; не разделять же с ними небо!».

Гофман опять обнаруживает бунтарский демонизм не хуже байроновского. «Павшие титаны больше стоят, чем целая планета, переполненная лицемерами, которые норовят проскользнуть в пантеон, прикрываясь убогой моралью и кое-какими добродетелями. Во всеоружии предстанем исполину мира иного; ибо если мы не воздвигнем там нашего стяга, мы не достойны там обитать!»

Бессмертие надо завоевать. А примитивные ханжи хотели бы получить его лишь присоединяясь к общим предрассудкам и притворяясь добренькими…

Ему привиделся мертвец чернокнижник, предполагаемый предок. «Я прикоснулся, и все рассыпается в прах, только на земле горстка пыли да парочка откормленных червей тайком ускользает, как высокоморальные проповедники, объевшиеся на поминках». Если бог есть, то такие посредники в сообщении с ним не нужны. В одном образе схвачена вся безмерная пошлость и лицемерие, заведенные в людском сообществе.

Книга заканчивалась трижды повторенным риторическим «ничто».

Никаких отзывов в печати не последовало… Восторженно рекомендовал повесть друзьям Иоганн-Пауль Рихтер, жадно читавший книги и понимавший в них.

Почему Гофман скрыл авторство? После ссылки заявить о себе как фактическом безбожнике..? Ну, нет! Ревнители нравственности могли оставить без средств к существованию. Подобные плоскоумные субъекты имеют своеобразное понятие о человечности и морали. Хотя Иммануил Кант доказал автономию морали относительно религии, они подгоняли незамысловатые представления под общепринятые предрассудки, а не логику и право.

Право быть логичным и разумным не настолько было признано. Несведущие головы продолжали считать нравственность частью религии, немыслимой без нее, и свое недомыслие возводили в закон.

На службе Гофман был нагруженным ослом, но свободное время проходило приятно: несколько театров, образованное общество, незаурядные люди; польские маскарады происходили с выдумкой, пикники были веселы.

В Варшаве он встретил знакомого кенигсбержца Захарию Вернера; публичные чтения религиозно-мистических драм рока породили вокруг того сияние моды; словно проясненный потусторонним светом читал он их; ему внимали… Все напоминало таинства. В местах особенно напыщенно пошлых Гофмана подмывало на иронические замечания. Вернер напрягался. Непочтительное отношение к таинствам собственных сочинений никому бы он не простил. Гофману же казалось, общение не выходит из обычных приятельских отношений; он даже написал музыку к одной из его пьес.

В июле 1805 у Гофмана с Мишей родилась девочка.

Он не писал Хиппелю несколько долгих месяцев. Но опять портилась погода в политике.

Составилась новая коалиция против революционной Франции. Англия выложила деньги, поскольку Бонапарт готов был переправиться через пролив. Австрия выступила, на подмогу спешила русская армия. Император Республики осенью нанес Австрии ряд поражений, в ноябре французские войска вошли в Вену.

Гофман писал другу: «В декабре прошлого года я сочинил музыку к поистине гениальной опере Клеменса Брентано „Веселые музыканты“, которая в апреле этого года была представлена в здешний немецкий театр. Текст не понравился; „для большой публики это, что называется, не в коня корм“, как говорил Гамлет. О музыке они отозвались более благосклонно, назвав ее страстной и в то же время продуманной, вот разве что слишком критичной и необузданной. В этой связи в „Элегантецайтунг“ меня назвали человеком, понимающим толк в искусстве! …Прекрасно было принято даже и то неприятное обстоятельство, что там действуют итальянские комические маски – Труффальдино, Тарталья, Панталоне. …Привлекательнейшие образы веселого озорства! …Сейчас я как раз пишу оперу на французском матерьяле; здесь выражен свободный французский дух, их комический грациозный гений. …Называется „Непрошенные гости или Каноник из Милана“… Таков, единственный мой друг, образ жизни, коий я здесь принял; ты видишь, что музы покуда ведут меня по жизни как святые заступницы; им предаюсь целиком, и они не сердятся, если непреложные обстоятельства оставляют на их долю лишь отдельные блаженные мгновения… часто, слишком часто жизненный путь художника именно таков, что подавляет его, но не способен задавить… Ты уже читал „Странствия Штернбальда“ Тика? Если нет, то прочти поскорее книгу этого истинного художника!».