Похождения Гофмана. Следователя полиции, государственного советника, композитора, художника и писателя

Это кокетство философа чужой славой, всю жизнь занимавшегося темнословием, интеллектуальным шарлатанством якобы постигателя глубин, в солидном респектабельном обличье сдержанного знающего себе цену достоинства, выдает характер позера. Он не погнушался мистификации ради позерства. Ему хорошо было известно, что таинственный автор не он.

В последнее время на «Ночных бдениях» немецкие издания выставляли имя Августа Клингемана, считая авторство решенным.

Поскольку Клингеман, известный в свое время журналист и театральный директор, написал в неизданной автобиографии, обнаруженной в Голландии, что авторство «Ночных бдений» принадлежит ему.

Это слишком легковерно. Не стоит особенно верить письменному тексту более, чем устным заявлениям, а напечатанному слову более, чем написанному.

Почему Август Клингеман не мог быть автором «Ночных дозоров Бонавентуры»?

Автор несомненно придал главному персонажу автобиографические черты. Ведь книга представляет монолог и написана от избытка негативной энергии, что видно по всему тону письма.

Книга исповедальная, в такой книге персонаж практически тождественен автору, ему неестественно изобретать себе новую биографию, монолог потерял бы искренность и непосредственность. А «Ночные дозоры» сильны именно своей яркой непосредственной манерой.

В таком состоянии писатель наиболее слит со своим персонажем. Ему в страстном самовыражении не до литературных ухищрений. Он не столько стремится скрыть свою связь с персонажем, сколько сделать персонаж выразителем своего самого сокровенного.

Единственным прием, это маска, скрывающая подлинное имя. В то же время дающая полную свободу сказать, скрываясь за ней, то что автор не может позволить себе сказать прямо от себя из соображений безопасности.

Он высмеивает общественную фальшь и лицемерие. Но прежде всего книга антиклерикальная. Признаваться в неверии в то время было опасно. Религию официально защищало и навязывало подданным феодальное государство.

Вполне правомерна такая трактовка. Клингеман пытался ввести потомков в заблуждение. Хотя сделано это трусливо, автобиография не опубликована. А так, наедине с самим собой допустимо позволить себе почти незаметную низость вместе с жалкими наедине с самим собой лживыми самооправданиями. Почему он сделал это? Есть такой феномен как истерическая лживость, здесь этого нельзя исключать.

Такой оборот дела вполне вероятен. Позавидовал и солгал, выразил интенцию присвоить. В литературе это нередко. Самооправдание истерически лживое: он и сам бы так мог, а раз мог бы, то как бы имеет такое право как сам автор. Однако его биография совсем не похожа на биографию автора «Ночных бдений», в ней нет главного – безвестности.

Подобным пароксизмам истерических нервов, лгать вопреки реальности в некоем восторге, подвержены не одни женщины, вопреки общепринятым представлениям. Среди мужчин тоже довольно много истерических психопатов, разыгрывающих недостойный спектакль, в котором реальность деформируется ради психической компенсации несостоятельности. В таком спектакле намерения, желания, зависть подло смешаны с извращенным представлением о праве.

Литературная среда тщеславна и завистлива. В ней не принято ссылаться на более талантливые сочинения, чем свои, скорее такие сочинения подвергаются замалчиванию. Вместе с тем, замалчиваемое подвергается компиляции и незаконному присвоению.

А здесь автор сам не объявлялся. Соблазн для не особенно талантливых, зато в той же степени несостоятельных завистливых писателей, был неимоверно велик.

Яркая, остроумная и в то же время анонимно изданная книга могла соблазнить Клингемана на лживый поступок.

Шеллинг поступил более тонко, чем Клингеман. Но принадлежали они к одной и той же литературной среде, и повели себя в общем одинаково. Один лицемерил, вводя в заблуждение, другой просто солгал, посягая на чужое авторство.

Мотив у них один. Ревнивое признание ценности книги, невозможность самолюбию вытерпеть, что автор не ты сам, и немедленно непреодолимое стремление компенсировать болезненное переживание своей несостоятельности лживой низменной мыслью «а ведь автором мог быть я», которая прямо, без всякого перехода, заставляет мстить подлинному автору совершением подлога насчет реального авторства, обманом публики.

Шеллинг устраняется просто. В момент издания книги он уже не смеялся над религией, а чтил ее.

А против Клингема дополнительно следует вот что.

Судя по тексту, «Ночные дозоры» написал католик. А Клингеман из Брауншвейга, протестантского лютеранского города.

Кто католик в немецкой литературе с подобными интенциями в тот момент?

Гофман. В 1802, отправляясь в ссылку за распространение карикатур на высшее общество города Познани, этот бунтарь и сатирик, перед женитьбой на польке Михалине Тшциньской, католичке, сам принял католичество.

Вернувшись из ссылки, он попал в Варшаву и поселился в месте, где прямо напротив находилось кладбище доминиканского монастыря. События «Ночных бдений» развертываются среди могил доминиканских монахов. Видимо, Гофману не нужно было придумывать своему ночному сторожу не только иную биографию, но и место действия повести, оно было видно из окна.

Собственно в повести нет сюжета, есть лишь место символического спектакля, общение почти с призраками, и монолог в виде комментариев ночного сторожа.

Не имея свободного времени, Гофман привык писать ночами еще в ссылке. Ночные стражи наложили печать на его поздние произведения. Вигилиями, сменами римской стражи, называются главы в сказке «Золотой горшок». Разумеется, допустимо предположить, что, не будучи автором «Ночных дозоров», он просто хорошо знал анонимный роман и перенял из него аналогию писательства с ночными стражами. Однако в пользу его подлинного авторства говорит нечто иное.

Автор монолога пишет, что как он ни старался, не мог пробиться в литературе, надо полагать именно потому подался в ночные сторожа, чтобы заработать на пропитание.

Клингеман в момент выхода повести печатался десять лет, с 1795 у него было издано несколько романов и пьес. Вся ситуации с невозможностью заявить о себе в литературе подана однако в «Ночных бдениях» с таким сарказмом, злостью, мстительно издевательской иронией, что для того чтобы так выразиться, автор должен был глубоко пережить положение полной безвестности и невозможности напечататься, он почти потерял надежду.

В отношении практически без всяких препятствий начавшего печататься уже в 18 лет Клингемана весьма сомнительно, что он хотя бы приблизительно представлял, что значит невозможность пробиться. У него были литературные связи, он общался в Йенском кружке, а по возвращение в Брауншвейг занял место редактора литературной газеты. Вот только яркого таланта, как у Гофмана, у него не было. В то же время безвестность, это как раз ситуация Гофмана. К тому же он только что вырвался из ссылки, из которой казалось вырваться невозможно, в моменты полной безнадежности он писал: «Здесь я погребен заживо».

Переход от безнадежности к свободе должен был высвободить интеллектуальную энергию. Все что было негативным, прочертило ночное небо фейерверком.

Остались три наиболее вероятных автора: Клеменс Брентано, Фридрих-Готлоб Ветцель, умерший в Бамберге сорока лет в 1819 г., и Э.-Т.-А. Гофман. Все они замечены в писании сатирических произведений.

В немецком романтизме наполеоновского времени «Ночные бдения Бонавентуры» самое остроумное.

Логично предполагать: кто наиболее интенсивно проявил себя в этом плане, тот с наибольшей вероятностью и автор.

Все же более надежно предпочесть Гофмана, чем Брентано, написавшего пьесу «Веселые музыканты» и сатиру «Филистер в доисторическую, постисторическую и историческую эпохи», или чем Ветцеля, писавшего юмористические стихи; их трудно уравнивать в правах с несравненно более интенсивным в сатирическом плане Гофманом.

В его произведениях юмористическое остроумие, сатира, гиперболы, фарс проявляют себя в изобилии, мощно, следовательно и вероятность повторения художественной модели более вероятна.

Если игнорировать Гофмана, то почему к Брентано и Ветцелю не добавить В. Фон Бломберга, напечатавшего пародию на романтизм «Новейшая комедия небесного посланца Фосфоруса Карбункулуса Соляриса, которую он сам произвел на свет, играл и смотрел»? Более ничем особенным не известен.

Помимо вероятности, есть и содержательные доводы: стилистика, приемы, образный строй. Слишком многое повторяется в позднейших Гофмановых произведениях. Влияние? Подобное бывает. Но заимствований немало. Пожалуй, Гофман заимствовал у самого себя.

Гофман провел в глуши немало долгих месяцев, в переживаниях, напряжении, тревоге… В ночных раздумьях над тетрадью записей, ноктюрнов…

Наконец он в Варшаве, приходит в себя; оживает присущая ему остроумная веселость, насмешливость, склонность подмечать несообразности и парадоксы, находить радость в комических изобретениях, иронических гротесках, фарсовых гиперболах, юмористической пряности, остроте.

Сейчас, когда не гнетет тревога, Гофман вздохнул свободно. Не превратить ли громадную энергию, державшую его в напряжении минора, в извержение изнутри минора вырвавшейся силы? В игру остроумной фантазии…

Бонавентура известный мистик XIII века; выбор персонажа пародийный, направленный против религиозно-мистической направленности романтизма.

Ситуация, в которую поставлен персонаж, тоже пародийная, комически снижающая романтически возвышенного гения. Низвергнут с поэтических высот вниз. Бонавентура служит ночным сторожем. В ночной ситуации есть романтическая последовательность. Ночь объемлет раздробленный и пошлый дневной мир тайной, раздумчивостью, духовной свободой.

Свобода здесь с примесью горечи. Показывает реальное место художника в так называемом миропорядке. Независимость за чертой бедности. Кусок хлеба, чтобы поддерживать существование и мыслить.

Сарказм: человечество позволяет независимому индивиду быть свободным, когда оно спит. И не может презирать и унижать мечтателя, призванного создавать художественные и логические модели, по мнению мещанина, бесполезные. Поскольку не имеют отношения к единственной известной ему реальности пользы и расчета – во мнении романтика, недалекого просчета мимо настоящей реальности…

Повесть состояла из шестнадцати глав, видимо, действительно написанных за столько же ночей…

Не единственно его опыт ночной жизни… В «Хромом бесе» Луиса Велеса де Гевары, пересказанном по-французски Лесажем, черт поднимает крыши ночью, показывая тайны города. И повествование делится не на главы, а на Скачки беса.

Прием использовался и после. «Золотой горшок», фантастическая повесть, делилась на вигилии, смены римской ночной стражи.

В письме Хиппелю из ссылки Гофман характеризовал себя тем, кого дядюшки, тетушки, директора школ называют непутевыми. Бонавентура признавался в неисправимой непутевости. С этой позиции он атакует божественный миропорядок, издеваясь над ограниченностью понятий обывателя: «Если другие прилежные мальчики и многообещающие юноши стараются с возрастом умнеть и просвещаться, я, напротив, питал особое пристрастие к безумию и стремился довести его до абсолютной путаницы, именно для того, чтобы подобно господу Богу нашему сперва довершить добротный полный хаос, из которого при случае, коли мне заблагорассудится, мог бы образоваться сносный мир. Да, мне представляется даже порой в головокружительные мгновения, будто род человеческий не преминул испортить самый хаос, наводя порядок чересчур поспешно, и потому ничто в мире не находит себе настоящего места, так что и Творцу придется по возможности скорее перечеркнуть и уничтожить мир как неудавшуюся систему».

Сходное истолкование Бога – в новелле Гофмана «Дон-Жуан»: «…Злорадное чудовище, ведущее жестокую игру с жалкими порождениями своей насмешливой прихоти». Неведомая, непостижимая НЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ сила, наделенная лишь неким подобием воли, смысла, судьбы. «Глумливый призрак» из романа Гофмана «Житейские воззрения».

Автор желал пронять современников. Бонавентура наделен мощными легкими, он трубит Страшный Суд. «…Вместо времени возвестил вечность, вследствие чего многие духовные и светские господа скатились в ужасе со своих пуховиков и совсем растерялись, не будучи подготовленными к подобной неожиданности».

Внезапная встряска помогает заметить и понять не замечаемые в самодовольстве смыслы. Критическая ситуация есть ситуация, которая позволяет навести критику на привычное недомыслие.

Бонавентура показывает ничтожность и фальшь привычного хода вещей. Философы несостоятельны в истолковании бытия. «…Вы, философы, разве сказали до сих пор что-нибудь существеннее того, что вам нечего сказать? Вот подлиннейший, очевиднейший итог всего предшествующего философствования!».

В ночных видениях шекспировское – весь мир театр, а люди в нем актеры – плавно переходит в сцену сумасшедшего дома, где маньяки разыгрывают роли тех, кто якобы в здравом уме.

Безумие здесь остроумно. Начинает стираться грань между ним и разумностью. Прием, позволяющий под маской сумасшествия показать абсурдность привычной скудоумной пошлости. Наподобие имитирующего помешательство Гамлета высказывать дерзости и парадоксы, комические гиперболы.

Позже этот прием использовался в «Фантастических пьесах», «Эликсирах сатаны». Гамлетизм Крейслера и Белькампо в них несомненен.

В продолжение темы о мнимой учености, коей Гофман не переваривал. Сумасшедшие: «…Мы, правда, все страдаем более или менее различными маниями, не только отдельные индивиды, но целые сообщества и факультеты…».

И, заметим, в изображении мании буйная фантазия автора не обошла ночной горшок… «…В противоположность плохим поэтам, он задерживал в самом себе все жидкости, опасаясь, будто их свободное излияние вызовет всемирный потоп. Глядя на него, я частенько злюсь, что не обладаю на деле его воображаемым достоянием, – право, я так и поступил бы, использовал бы землю, как мой ночной горшок, чтобы все доктора сгинули и только шляпы плавали бы на поверхности в большом количестве. …Радикально излечил бы его Дантов ад, через который я веду его теперь ежедневно и погасить который он вознамерился вполне серьезно. В прошлом он, вероятно, был поэтом, только ему не удалось излиться в какую-нибудь книжную лавку».

Вероятно, Гофман пародировал излюбленное у романтиков «свободное излияние» вдохновения…

В истории литературы никто не высказывал предложение затушить ад столь радикальным способом: тушить его любым способом было бы крамолой, а не то что издевательски – над открывшим это заведение Господом.

Один из сумасшедших вообразил себя Богом демиургом и обрушился на философов. «…Пылинка возомнила божеством самое себя и нагромоздила целые системы самолюбования! К дьяволу!». Остальные сумасшедшие недовольны, что он зашел в фантазии так далеко, что сошел с ума гениально. Они интригуют, готовые изгнать его «из избранного круга». «…Не опасно ли нам, другим полоумным, терпеть в своем кругу титана, ведь у него тоже есть своя система, по своей последовательности не уступающая системе Фихте…”. Философ Фихте, с его глубокомысленным размышлением «Я – Не Я», был излюбленным предметом Гофмановых шуток; ведь можно запутаться…

Философская позиция Бонавентуры – философский пессимизм в отношении философского познания.

«Я вообще закоренел в своем пристрастии находить разумное пошлым и наоборот (по-латински)». Пародия на Гегеля…

«Не скрою, я не раз пытался притянуть к себе за волосы мудрость и ради этого имел приватум (доверительно. – лат.) известные отношения со всеми тремя хлебными факультетами (юридический, медицинский, теологический. – авт.), дабы впоследствии, после ускоренного академического бракосочетания с музами, сподобиться публичного благословения во имя человечества, как един в трех лицах (богохульство!.. – авт.) и щеголять в трех докторских шляпах, нахлобученных одна на другую. …А какое изобилие мудрости и денег, высшая идеализация кентавра и человека, когда под высочайшим всадником упитанное животное, позволяющее ему лихо гарцевать».

Хотя не в трех, но в двух шляпах исчез в «Фантастических пьесах» Иоганнес Крейслер, видимо, поскольку он един в двух лицах – композитор и писатель.

Притягивание за волосы мудрости породило сыплющего парадоксами как из рога изобилия парикмахера Белькампо в «Эликсирах сатаны». Понятно, есть связь и с севильским цирюльником острословом Фигаро.

Волосы продолжение мыслей. Белькампо горячими парикмахерскими щипцами завивал мысли, причудливости называл: «предаваться распутству с прекраснейшими девственными мыслями».

Все слишком интимно… непрерывно по смыслу…

Перескакивание из одной черепной коробки в другую..? Было бы слишком большим распутством этих самых мыслей!.. Ведь потому они весело скачут и кувыркаются, что чувствуют себя свободно и раскованно в одной черепной коробке, весьма наклонной к буйной вакханалии, карнавалу…

А по поводу лечения безумия… «Дело это важное, потому что, сами посудите, как можно ополчаться против болезней, когда, согласитесь, не очень-то ясна сама система, когда болезнью слывет едва ли ни высшее здоровье, и наоборот».

Возвышенная болезнь, испытывающая потребность в здоровой реальности, есть гениальность. А болезнь, слывущая здоровьем, есть просто-напросто примитивная ограниченная обывательская рассудительность, приспособленческое скудоумие.

Более развернуто это в «Эликсирах». Монах Медардус говорит Белькампо, что исцелился от помешательства…

«Эх, ваше преподобие! …Много ль вы от этого выиграли!? Я имею в виду известное духовное состояние, именуемое сознанием; его можно уподобить зловредной суетне проклятого сборщика пошлин, акцизного чиновника, оберконтролера, который открыл свою контору на чердаке и при виде любого товара, предназначенного на вывоз, заявляет: „Стой… Стой!.. вывоз запрещается… остается у нас в стране… в нашей стране“. И алмазы чистейшей воды зарываются в землю, словно обыкновенные семена, и из них вырастает разве что свекла, а ее требуется уйма, чтобы добыть всего лишь несколько золотников отвратительного на вкус сахара… Ай-ай-ай! А между тем, если бы товар вывозить за границу, то можно было бы завязать сношения с градом господним, где все так величественно и великолепно… Всю мою так дорого обошедшуюся мне пудру… я швырнул бы в глубокий омут, если бы благодаря транзитной торговле мог получить с неба, ну, хотя бы пригоршню солнечной пыли, чтобы пудрить парики высокопросвещенных профессоров и академиков, но прежде всего свой собственный парик!».

Похоже, Бонавентура всегда так мыслил… «И какой инстанции решать, кто заблуждается научнее: мы, дураки, здесь в сумасшедшем доме, или факультеты в своих аудиториях?». Действительно, какая инстанция – таможня..?

«Что если заблуждение – истина, глупость – мудрость, смерть – жизнь, как все это теперь вполне разумно познается в противоположностях». Здесь набросана схема парадоксов Белькампо. Прошло десять лет и она развернулась в «Эликсирах».

«Доктор Ольман после некоторого раздумья прописал мне максимум движенья и минимум размышленья…».

Припоминаете, дорогой читатель..? Из дневниковой записи в Кенигсберге 11 февраля 1804 г. «Чертовская Ennui! – Сражаться весь вечер с проповедницей Оллех! – С ума можно сойти от досады!».

Словесный корень этих фамилий один: масло растительное… С ума можно сойти!

Проповедница Оллех выступает здесь в качестве исцелительницы заблудшей души. Елейное масло здесь весьма кстати. Знала бы фрау Оллех, что Гофман в ад не верит… Ему вообще на ад на… Извините, читатель. Мог бы затушить…

Минимум размышленья! Советовать такое столь изобретательному, изощренному, сверкающему уму, каков был Гофман..!

С ума можно сойти от досады! Чертова Ennui! В «Эликсирах» разговор Медардуса с доктором. «Мне кажется, – произнес он мягким тоном, но строго, – мне кажется, что вы действительно больны… Вы бледны, расстроены… Глаза у вас запали и горят каким-то странным красноватым огнем… Пульс у вас лихорадочный… голос звучит глухо… Не прописать ли вам чего-нибудь?

– Яду! – еле слышно промолвил я.

– Ого! – воскликнул лекарь, – вот до чего уже дошло? О нет, нет, вместо яду прописываю вам как отвлекающее средство приятное общество…».

Ночь XII. «В эту ночь поднялся изрядный шум. Из дверей знаменитого поэта вылетел парик, за коим поспешил его обладатель».

В «Повелителе блох» Георг Пепуш поднимается к Повелителю. «Еще на лестнице донеслась до него перебранка, которая становилась все громче и громче, пока не разразилась, наконец, дикими криками и беснованием. …Глубокий ужас стал овладевать им, как вдруг что-то шершавое полетело ему в лицо и обдало целым облаком густой мучной пыли». Парик.

Ночь XIII. Неизвестный, вылетев из дверей, рассказывает ночному сторожу: «Ты сам знаешь, как трудно прославиться и насколько труднее просуществовать; во всех областях жалуются на конкуренцию – и в области славы, и в области существования положение не лучше; к тому же в обеих этих областях вызывают нарекания отдельные негодные субъекты, уже зачисленные в штат; и на слово больше никому не верят. А мне на моем пути встретились особые затруднения, так что я при всем желании не мог добиться ничего. …Не знаю ничего нелепее в наше время, когда служебные посты, должности, орденские ленты и звезды заготавливаются еще прежде, чем родился тот, кому предстоит занимать или носить их». Выпад против дворянских привилегий.

«Я на все лады пробовал пробиться, но успеха не имел никогда, пока наконец не обнаружил, что у меня нос Канта, глаза Гете, лоб Лессинга, рот Шиллера и зад нескольких знаменитостей сразу; внимание ко мне было привлечено, и я преуспел: мной начали восхищаться».

В «Фантастических пьесах» примерно таким же способом добилась восхищения обезьяна Мало.

Субъектом, спущенным с лестницы начали восхищаться; тогда он решил закрепить и развить успех… «Но я не остановился на достигнутом; я написал великим людям, выпрашивая у них обноски, и теперь имею счастье обувать башмаки, в которых некогда ходил Кант, днем надевать шляпу Гете на парик Лессинга, а вечером нахлобучивать ночной колпак Шиллера. Да, я продвинулся еще дальше на этом поприще: у Коцебу перенял плач, а чихаю я как Тик; и ты не представляешь себе, какое впечатление произвожу иногда; в конце концов, тварь телесна, и телом интересуется больше, чем духом; я тебя не дурачу, ты не думай; мне случалось прохаживаться кое перед кем в подражание Гете, надев шляпу задом наперед, спрятав руки в складках сюртука, и этот некто заверил меня, что предпочитает подобное зрелище последним сочинениям Гете. С тех пор я вхож в изысканное общество, на званые обеды, словом, я благоденствую».

Гофман скептически относился к благоговению по поводу последнего издания Гете. Здесь ирония устойчива. В «Известиях о последних судьбах собаки Берганца» есть мысленное обращение к прелестной девушке у печки с чашкой кофе: «Божественная! Чего стоит весь этот разговор и пение, и декламация… Один-единственный взгляд ваших божественных глаз дороже, чем весь Гете, последнее издание…».

Не понятно, по какой прихоти затесался в представленное здесь сборище поэтом Кант, фигура абсолютно непоэтическая? Не потому ли, что он просто-напросто кенигсбержец? И позаимствованные у него башмаки намекают на его приземленность в вопросах искусства, а заодно и на то, что автор видел профессора лишь на прогулках. Наблюдения не вызывали у Гофмана почтения. Шествовал нос.

В «Повелителе блох» карета с блохами на носу. И там же: «Эти лица, считавшие бедного Перегринуса за помешанного, принадлежали по преимуществу к разряду людей, твердо убежденных, что на большой дороге жизни, которой велят держаться рассудок и благоразумие, нос – самый лучший путеводитель и указчик…»

В «Выборе невесты» нос вообще выходит из-под контроля и начинает вести себя совершенно авантюристически… Недалеко до будущей повести Гоголя… А скатившийся с лестницы похож на Канта прежде всего носом…

«Какова цена всему этому бессмертию, друг, если после смерти парик бессмертнее человека, носившего его? О самой жизни я не говорю, ибо в роли гения весь век пыжится смертнейшее ничтожество, а гения прогоняют кулаками, едва он появится, вспомни только голову, носившую этот парик!».

Прихотью гофманической фантазии волосы связаны с умственностью; отсюда неувядающий интерес к парикмахерским изыскам, парикам. Вспомним из письма 22 сентября 1803 г. «Коли же все произведение сочтут орфографической ошибкой, автор посвящает его тому из членов ареопага, кто носит локоны или завивает волосы, бумага для этого достаточно хороша и мягка».

«Апология жизни», произносимая Бонавентурой на кладбище; в выборе места монолога проявился гамлетизм автора. «Разве не все на Земле более или менее в порядке? Наука, культура, нравственность процветают и модернизируются. Все государство, подобно Голландии, пересечено каналами и канавами, так что человеческие дарования направлены и распределены… …Человек существо заглатывающее, и если подбрасывать ему побольше, он в часы пищеварения не скупится на совершенства, и, питаясь, превращается в бессмертного… Какое мудрое государственное установление: периодически морить граждан голодом, как собак, когда хотят воспитать артистов! Ради сытного обеда заливаются соловьями поэты, философы измышляют системы, судьи судят, врачи исцеляют, попы воют, рабочие плотничают, столярничают, куют, пашут, и государство дожирается до высшей культуры».