Предзавтра. Хроники Макарыча

Константин Полищук

Предзавтра. Хроники Макарыча

ПРЕДЗАВТРА

ХРОНИКИ МАКАРЫЧА

Константин Полищук

Makarych

2026

ПРОЛОГ

КАКОЙ-ТО ИДИОТ РЕШИЛ НАПИСАТЬ КНИГУ

«- Не понимаю, - сказал Маленький принц.

- И понимать нечего, - сказал фонарщик. - Уговор есть уговор. [...]

- Уговор не менялся, - сказал фонарщик. - В том-то и беда! Моя планета год от года вращается всё быстрее, а уговор остаётся прежним».

Антуан де Сент-Экзюпери

«Маленький принц»

4 октября 2026 года я решил написать великую книгу.

Это было самонадеянно.

Мама лежала в соседней комнате очень больная. Настолько, что мы с отцом по очереди оставались рядом и оба боялись момента, когда придётся оставить её одну хотя бы ненадолго.

Отец уже сам был в том возрасте, когда помогать вообще-то надо ему.

Но он сидел рядом с ней, пока я работал.

Я сидел рядом с ней, пока он отдыхал.

Так и менялись.

Два мужика пятидесяти с лишним и сильно за семьдесят пытались организовать дежурство возле человека, которого оба очень боялись потерять.

На столе передо мной лежали договор, какие-то замечания по персональным данным, черновик очередной претензии и распечатка ответа одной цифровой империи, из которого следовало, что всё работает правильно.

Не работало примерно всё.

Я открыл Word.

Пустой лист посмотрел на меня совершенно спокойно.

Ему было легко.

Он ещё ничего в жизни не написал.

Я, наоборот, пытался лет с пяти.

Момент для возвращения в большую литературу был выбран идеально.

* * *

Написать что-нибудь великое мне хотелось всегда.

С великим получалось хуже.

Лет в пять я уже писал стихи.

Чертовски удачные.

Особенно по мнению автора.

Некоторое время я вообще подозревал, что литература наконец дождалась нужного человека.

Потом выяснилось, что у стихотворения желательно наличие рифмы.

Причём, зараза, не один раз.

Это немного осложнило отношения с музой.

Но не разорвало.

Лет в одиннадцать-двенадцать я снова полез в стихи.

Потом появились какие-то зарисовки.

Рассказы.

Наблюдения.

Что-то почти из жизни.

Словом, у Незнайки постепенно получалось почти как у Знайки.

Правда, Знайка об этом не знал.

* * *

Макарыч появился ещё раньше.

Я таскал с собой огромный том Носова.

По весу книга была, конечно, чуть меньше меня.

Ненамного.

Но носил я её с таким выражением лица, будто лично отвечал за эвакуацию русской литературы в случае пожара.

Почему к Носову в какой-то момент пристегнулся Чехов, сейчас установить невозможно.

Детство вообще довольно свободно обращается с литературоведением.

Но кто-то однажды произнёс:

- Дорогой дедушка, Константин Макарыч...

И всё.

Прилипло.

Так что Макарыча я не придумал.

Он завёлся сам.

Сначала это было прозвище мальчишки, который таскал книгу почти собственного веса.

Потом Макарыч куда-то исчез.

Как выяснилось, ненадолго.

Лет на сорок.

* * *

С рассказами возникла проблема посерьёзнее рифмы.

Я почему-то пытался писать из жизни.

А жизнь оказалась отвратительным соавтором.

Она категорически не понимала требований к правдоподобию.

Вот, например, человека после медицинской истории отвезли в морг.

Уже нехорошо.

Но допустим.

А через несколько часов этот человек вернулся к врачу.

Босиком.

Вот теперь попробуйте это написать.

Не рассказать знакомому вечером за столом:

- Представляешь...

А именно напечатать в книге.

Редактор скажет:

- Слишком.

Читатель скажет:

- Автор охренел.

Критик, если повезёт, напишет:

- Очевидна тяга к гротеску.

А если начать объяснять:

- Да какой гротеск, он реально из морга босиком пришёл!

становится ещё хуже.

Потому что теперь санитарная машина понадобится уже автору.

И даже если достать старую больничную книжку, отсканировать страницу и торжественно ткнуть пальцем:

- Вот!

не поможет.

Тем более что почти через двадцать лет документ уже знает эту историю гораздо лучше очевидца.

Там всё стало прилично.

После оперативного вмешательства упал в обморок.

Пришёл в себя.

Время.

Подпись.

Всё.

Морга нет.

Босых ног нет.

Человека, который через несколько часов явился к врачу, как претензия к устройству мироздания, тоже нет.

Обычный обморок.

Документ победил событие.

Я тогда ещё не знал, что спустя годы именно это будет интересовать меня больше всего.

Не то, что произошло.

А то, во что произошедшее превращается после правильного оформления.

* * *

Со временем обнаружилась закономерность.

Чем точнее рассказываешь некоторые реальные истории, тем меньше они похожи на правду.

Чтобы человеку поверили, реальность приходится немного редактировать.

Иногда довольно сильно.

РЕАЛЬНОСТЬ НУЖДАЕТСЯ В ЖЁСТКОЙ РЕДАКТУРЕ, ЧТОБЫ КАЗАТЬСЯ ПРАВДОПОДОБНОЙ.

Вариантов у автора оставалось немного.

Либо диагноз.

Либо фантастика.

Диагноз показался мне слишком хлопотным литературным жанром.

Я выбрал фантастику.

Ненаучную.

Потому что научно объяснить происходящее всё равно получалось не всегда.

* * *

Потом прошло лет сорок.

Время вообще довольно подлая конструкция.

Сначала его столько, что можно спокойно отложить жизнь на потом.

Потом внезапно воскресенье.

Потом Новый год.

А потом тебе пятьдесят с лишним, и старенький отец меняется с тобой у постели матери.

И вот тут почему-то хочется подвести итоги.

Дурацкое занятие.

Я попробовал.

* * *

Что получилось?

Дела выигрывал.

Иногда даже такие, в которых лично особенно не отсвечивал.

Кто-то ходил в заседания.

Кто-то говорил.

Кто-то красиво строил позицию.

А я сидел в документах.

И временами вся моя выдающаяся роль сводилась к вопросу:

- А приложение номер три с приложением номер восемь кто-нибудь сверял?

Не сверяли.

И вот тут начиналось самое интересное.

Я много лет был чем-то вроде серого кардинала документооборота.

Не тот человек, который эффектно встаёт:

- Ваша честь!

Скорее тот, кто перед этим тихо спрашивает:

- А срок они точно не пропустили?

Пауза.

- Какой срок?

Вот этот момент я любил.

Грешен.

Потому что иногда один скучный лист бумаги способен сделать с часовой речью то, чего не смог бы самый талантливый оратор.

И потом победитель рассказывает:

- Мы блестяще выстроили стратегию.

Конечно.

Особенно хорошо выглядела стратегия после того, как нашлась бумажка.

* * *

Потом мир стал цифровым.

По крайней мере, так утверждали люди, продававшие цифровизацию.

Нормальные мужчины после пятидесяти начинают интересоваться рыбалкой, давлением, автомобилями и ценой хорошей теплицы.

Я зачем-то начал спорить с Яндексом.

Потом с ВК.

Потом ещё с несколькими представителями новой технологической цивилизации.

Другие заводили рассаду.

Я - переписку.

Звучит красиво:

МАКАРЫЧ ПРОТИВ ЦИФРОВЫХ ИМПЕРИЙ.

Человек в плаще.

Ночь.

Серверная.

Где-то мигает красная лампочка.

На самом деле я обычно сидел примерно там же, где сейчас.

За столом.

В свитере.

С кружкой.

И читал очередной ответ:

«Система функционирует корректно».

Это прекрасная фраза.

Особенно когда ты уже третью страницу объясняешь, что именно она сделала некорректно.

Следующий ответ:

«Мы понимаем ваши переживания».

Вот теперь всё.

Правовой вопрос окончательно решён.

Меня поняли.

Я однажды заметил, что крупная цифровая система удивительно похожа на маленькую районную контору.

Просто в районной конторе тебе говорят:

- Девушка, которая этим занимается, будет после обеда.

А цифровая империя пишет:

- Ваш запрос передан профильной команде.

И там, и там ты никогда не увидишь этого человека.

Возможно, его вообще нет.

* * *

Самое смешное - я никогда не считал, что воюю с технологиями.

Наоборот.

Мне они нравятся.

Нейросети нравятся.

Автоматизация нравится.

Когда машина делает за пять секунд то, на что человек тратил три дня, я не вижу причин заставлять человека страдать ещё трое суток исключительно из уважения к традиции.

Мне не нравилось другое.

Когда технология начинала изображать источник истины.

- Так определила система.

И что?

Раньше говорили:

- Так положено.

Потом:

- Начальство решило.

Теперь:

- Алгоритм.

Человечество потратило миллиарды, чтобы заменить одну форму интонации другой.

А вопрос остался прежним:

- ПОЧЕМУ?

Вот здесь у цифровых империй иногда начинались проблемы.

Не от угроз.

Не от революции.

Не от человека, который кричит:

- Я вас всех засужу!

Таких система умеет пережёвывать пачками.

Проблемы начинались от зануды:

- Где это написано?

Потом:

- А почему вы применили именно это?

И совсем неприятное:

- Подождите. У вас же самим здесь написано другое.

После этого технология почему-то начинала нуждаться в человеке.

* * *

И вот где-то между судами, больницами, платформами, рекламой, документами, искусственным интеллектом и человеком, который однажды вернулся из морга босиком, я заметил одну странную вещь.

Мир вроде бы не сошёл с ума.

Это было бы слишком просто.

Он просто немного сдвинулся.

Сантиметров на пять.

Не настолько, чтобы рухнул дом.

Ровно настолько, чтобы дверь начала скрести по полу.

Ты её открываешь.

Она открывается.

То есть формально всё работает.

Просто каждый раз приходится немного приподнимать.

Вот эти пять сантиметров меня и заинтересовали.

* * *

Будущее уже приехало.

Просто как-то не всё сразу.

Искусственный интеллект способен написать диплом.

Батарея в октябре всё ещё может не греть.

Телефон узнаёт тебя по лицу.

Потом система просит подтвердить, что лицо действительно принадлежит тебе.

Документ можно отправить через континент за секунду.

Ответ на него получить через месяц.

Компьютер способен обработать миллион записей.

А человек всё ещё спрашивает:

- Где моя?

И получает:

- Ваше обращение находится на рассмотрении.

Всё работает.

Просто чуть-чуть не совпадает.

Я долго не мог придумать, как назвать этот мир.

«Будущее» - слишком пафосно.

«Завтра» - слишком оптимистично.

А потом получилось:

ПРЕДЗАВТРА.

Предзавтра - это сегодняшний день, которому дали ещё одну ночь.

* * *

Оставалась проблема.

Кто всё это будет рассказывать?

Я?

Не дай бог.

Константин всё ещё иногда старается выглядеть серьёзным человеком.

Возраст.

Профессия.

Документы.

Люди же смотрят.

Макарыч давно бросил.

И оказалось, что придумывать его вообще не требуется.

Он всё время где-то шлялся рядом.

В пятилетнем авторе великих стихов без рифмы.

В мальчишке с томом Носова.

В одиннадцатилетнем писателе первых рассказов.

В человеке, который вместо красивой юридической конструкции вдруг спрашивал:

- А по-русски можно?

В песнях.

В текстах.

В тех случаях, когда профессионально следовало написать:

«Представляется возможным усмотреть признаки несоответствия...»

а внутри уже давно стояло:

- Ребята, вы чего?

Макарыч не псевдоним.

Псевдоним - слово для человека, который серьёзно строит литературную карьеру.

Я её пока лет пятьдесят строю.

Фундамент замечательный.

Особенно если не спрашивать, где дом.

Нет.

Макарыч - скорее тот человек, который появляется, когда я перестаю делать вид, что разговариваю правильно.

* * *

За стеной что-то тихо звякнуло.

Я остановился.

Прислушался.

Встал.

Зашёл к маме.

Отец сидел рядом.

- Я побуду, - сказал я.

- Я ещё посижу.

- Иди отдохни.

- Потом.

Вот это «потом» я в последние дни особенно не любил.

Но спорить не стал.

Постоял.

Вернулся к компьютеру.

Пустая страница ждала.

И тут стало не смешно.

* * *

Я довольно долго умел бороться.

С документами.

С судебными позициями.

С чиновниками.

С компаниями.

С платформами.

С алгоритмами.

Иногда даже получалось выигрывать.

Можно найти статью.

Можно поднять практику.

Можно написать претензию.

Можно доказать, что человек ошибся.

Можно доказать, что система ошиблась.

Можно заставить большую компанию открыть собственные правила и прочитать их ещё раз.

Но нельзя написать претензию старости.

Нельзя направить времени требование:

«Прошу устранить допущенное нарушение в десятидневный срок».

Нельзя приложить медицинскую карту, фотографии, свидетельские показания и потребовать:

«Верните, пожалуйста, как было».

Даже госпошлину заплатить некуда.

Вот это оказалась система посерьёзнее Яндекса.

* * *

И вопрос:

«Чего я добился?»

вдруг стал каким-то маленьким.

Ну выиграл.

Ну помог.

Ну написал.

Ну поспорил.

Ну оказался прав несколько раз.

Поздравляю.

А дальше?

Вопрос оказался другим.

И гораздо неприятнее.

ЧТО Я ЕЩЁ УСПЕЮ ЗАПИСАТЬ?

* * *

Мемуары я решил не писать.

Опасный жанр.

Человек пишет их после события и поэтому уже знает, чем всё закончилось.

После этого прошлое удивительным образом становится разумным.

Случайность превращается в судьбоносную встречу.

Глупость - в этап взросления.

Провал - в ценный опыт.

Трусливое решение - в осторожность.

Упрямство - в принципиальность.

Человек сорок лет шёл неизвестно куда, потом открыл Word - и внезапно выяснилось, что у него с самого начала был план.

Макарыч прочитал бы такую мою биографию.

Подумал.

И сказал:

- Хороший мужик.

Я бы обрадовался.

А он добавил бы:

- Жаль, что не ты.

Поэтому не мемуары.

Рассказы.

Про то, что было.

Про то, чего не было.

Про то, что было настолько точно, что придётся немного соврать, иначе никто не поверит.

Про человека, которого официально почти не возили в морг.

Про город, которого нет.

Про свободу по талону.

Про курицу, которой система отказала в существовании.

Про мужчину, который спасал женщину и не сразу понял, кого именно он спасал.

Про технологии, которые знают о человеке всё, кроме того, что он человек.

Про мальчишку.

Про старика.

Про родителей.

Про меня.

Хотя последнего, пожалуй, поменьше.

Он мне и так порядком надоел.

* * *

Я снова открыл пустой файл.

Написал:

ПРЕДЗАВТРА

ХРОНИКИ МАКАРЫЧА

Посмотрел.

Название было идиотское.

Значит, можно начинать.

Оставался последний вопрос.

С чего?

С судов?

С морга?

С цифровых империй?

С матери?

С отца?

С огромной книги Носова?

С того момента, когда я впервые решил, что умею писать стихи?

Нет.

Почему-то вспомнились три копейки.

Советские.

И мальчишка, который пытался засунуть их в автомат, уже давно живущий в Предзавтра.

Я взял ручку.

А потом подумал, что первую историю, пожалуй, лучше начать иначе.

У метро «Речной вокзал» мальчишка пытался купить газировку за три копейки.

ПО ТЕМ ЖЕ РЕЛЬСАМ

«Человек всю жизнь собирает собственную картину мира из опыта, книг, любви, страха, ошибок, чужих слов, случайностей и придуманных им объяснений.

В каждый конкретный момент эта картина кажется ему достаточно правильной, чтобы по ней жить.

Но настоящая проверка начинается тогда, когда от его картины мира начинает зависеть жизнь другого человека.

Чем больше у него власти воплощать свою правоту, тем важнее становится не вопрос «прав ли он?», а вопрос:

что он оставил другому человеку на случай, если всё-таки ошибается?»

- Makarych

У метро «Речной вокзал» мальчишка пытался купить газировку за три копейки.

Автомат был новый, блестящий, с экраном и надписью: «Принимаем карты, телефоны и хорошее настроение». Карты он, вероятно, принимал. Хорошее настроение требовалось приносить с собой.

Советские три копейки автомат выплёвывал.

Мальчишка поймал монету, снова сунул её в прорезь и нажал кнопку.

Автомат пискнул.

Монета звякнула о лоток.

Мальчишка выругался шёпотом и ударил автомат левой ногой.

- Железяка.

Макарыч остановился.

Не потому, что ему стало жалко автомат. Некоторые железяки нуждаются в хорошем пинке не меньше людей. Просто у людей для этого существуют должностные инструкции, а железяки пока юридически беззащитны.

Знакомым был сам удар: левой, с небольшого разбега, носком дешёвого ботинка.

- Он твою монету не возьмёт, - сказал Макарыч.

- Спасибо. А я думал, это он сдачу копит.

- Она старше автомата.

- И что? Я тоже старше газировки.

Лет двенадцать-тринадцать. Тонкая куртка не по погоде, вязаная шапка, красные от мороза руки. На плече - брезентовая сумка, набитая так, будто ребёнок собрался не домой, а из дома.

Макарыч приложил карту.

Автомат радостно пискнул и выдал пластиковую бутылку.

- Колдовство? - спросил мальчишка.

- Банковское. Колдовство обычно обходится дешевле.

Мальчишка повертел бутылку в руках.

- А стакан?

- Стакан отменили. Теперь у каждого своя бутылка и общая мусорная проблема.

Он сделал глоток, поморщился, но выпил ещё.

- Раньше вкуснее была.

Макарыч почувствовал, как внутри что-то перевернулось и легло острым краем вверх.

- Откуда ты знаешь, как было раньше?

- Утром пил.

За спиной мальчишки горели вывески Предзавтра, над дорогой ползли беспилотные машины, а электронное табло обещало прибытие трамвая через две минуты.

Будущее ещё не научилось опаздывать честно.

Макарыч посмотрел на монету в его руке.

Три копейки. Год почти стёрся.

- Тебя как зовут?

Мальчишка назвал имя.

Своё.

Не Макарыч. То, прежнее - которым его звали до седых волос, судов и песен.

Подошёл трамвай.

Мальчишка дёрнулся к дверям.

- Тебе куда? - спросил Макарыч.

- Не домой.

- Я спросил «куда».

- А я ответил точнее.

Макарыч вошёл следом, хотя собирался совсем в другую сторону.

В салоне пахло мокрыми куртками, железом и перегретой проводкой. Билетный автомат потребовал карту. Макарыч купил два билета.

- Я верну, - сказал мальчишка.

- Тремя копейками?

- Когда деньги появятся.

- Лет через сорок?

- Если не станете проценты считать.

- Я юрист.

- Тогда зря я сел.

Мальчишка устроился у окна и положил сумку на колени.

Трамвай тронулся.

За стеклом поплыли мост, снег, тёмная река и город, который столько раз менял вывески, что уже сам не помнил, как называется.

Макарыч кивнул на сумку:

- Это что?

- Сумка.

И только тогда он вспомнил другое «Это что?» - отцовское, тяжёлое, произнесённое над школьной тетрадью.

Мальчик прекрасно понимал, о чём его спрашивают.

Отец прекрасно понимал, что он понимает.

- Дневник, - ответил мальчишка и, очевидно, не тем тоном, как того хотел отец.

И за безупречно правильное слово, а может быть за тон ответа, сейчас уже Макарыч не помнил точно, его били ремнём часа полтора.

Он не помнил всех ударов.

Зато помнил сжатые губы отца. Побелевшую кожу вокруг рта. И свой собственный визг - высокий, рваный, совсем не похожий на голос мальчишки, который ещё несколько минут назад старался держаться взрослым.

И ремень.

У ремня была удивительная способность каждый раз находить новое место, хотя довольно быстро начинало казаться, что болеть уже больше негде.

В какой-то момент перестаёшь понимать, куда он попал.

В бедро.

В спину.

В плечо.

Просто ждёшь следующего.

Не за дневник.

За то, что оба поняли.

- Что в сумке? - поправился Макарыч.

- Вот теперь вопрос правильный. Хлеб. Носки. Книга.

- Какая?

- Со страницами.

- Дома знают, что ты ушёл?

- Если бы знали, я был бы дома.

Трамвай стукнул на стыке рельсов.

Звук вошёл Макарычу под рёбра.

Он увидел другие шпалы. Железнодорожные. Чёрные, обледеневшие, уходящие вперёд без всякого обещания, что впереди будет тепло.

Много лет Макарыч рассказывал себе ту историю аккуратно.

Трудный возраст.

Семейный конфликт.

Подростковое упрямство.

Попытка доказать самостоятельность.

Хорошие взрослые слова.

В них можно завернуть память, как разбитый стакан в газету, и вынести из головы, не порезавшись.

- Ты ведь по шпалам пошёл, - сказал Макарыч.

Мальчишка резко повернулся.

- Откуда знаете?

- Я там был.

- Рядом?

- Нет.

- А где?

Макарыч помолчал.

- Рос.

Мальчишка кивнул.

- Долго.

Трамвай шёл вдоль реки.

В окне отражались два лица: одно ещё не умело скрывать страх, другое научилось слишком хорошо.

- Там снег был по колено, - сказал мальчишка. - Ботинки сразу промокли. Я думал, если идти быстро, будет теплее.

Макарыч помнил.

Как хлеб задубел на морозе.

Как пальцы перестали чувствовать ремень сумки.

Как он вслушивался в рельсы, боясь поезда, и всё равно шёл по ним, потому что рельсы хотя бы знали направление.

Потом его искали.

Серьёзно.

Два военных гарнизона и милиция практически всей Чуйской долины.

Такой государственный ресурс Макарычу впоследствии выделяли нечасто. Особенно с учётом того, что объект розыска представлял собой тринадцатилетнего пацана в мокрых ботинках, с замёрзшим хлебом в сумке и довольно приблизительным представлением о конечной точке маршрута.

Самое смешное - он особенно и не прятался.

Не скрывался.

Не менял документы.

Не переходил на нелегальное положение.

Просто шёл.

По рельсам.

- Зачем ты ушёл? - спросил Макарыч.

Мальчишка не ответил.

Трамвай прошёл перекрёсток. За стеклом мелькнула остановка. Женщина с пакетом. Мужчина, зачем-то побежавший за уже закрывшимися дверями. Девочка в белой шапке держала мать за рукав.

Мир несколько секунд занимался своими делами.

- Вы же знаете.

- Знаю.

Макарыч помолчал.

- Только я много лет отвечал неправильно.

- Значит, отвечали как взрослый.

- Хуже. Как взрослый, который оправдывает других взрослых.

Мальчишка провёл ладонью по запотевшему стеклу.

Полоса получилась неровная.

- Я ничего не хотел доказывать.

Между словами повисла неловкая, леденящая что-то внутри пауза.

- Я просто больше не мог там быть.

Все прежние объяснения разом стали тем, чем были:

алиби для взрослых.

- А меня найдут? - спросил мальчишка.

- Да.

- Вернут?

Макарыч посмотрел на него.

- Да.

- Хорошо.

Макарыч вскинул голову.

- Хорошо?

- Нет. Проверял, соврёте или нет.

- И как?

- Пока держитесь.

Трамвай качнуло на повороте.

- Там станет лучше?

Макарыч мог рассказать, что боль сделает его сильнее, книги спасут, музыка выведет, а страдание облагораживает.

Особенно чужое - оно вообще безотказный материал для проповеди.

Можно было сказать, что всё это зачем-то было нужно.

Что испытания даются по силам.

Что когда-нибудь он поймёт.

Взрослые очень любят объяснять ребёнку смысл его боли задним числом.

Особенно когда боль была не у них.

Но мальчишка уже наслушался взрослых.

- Не сразу, - ответил Макарыч. - И не всё.

- Тогда зачем вы тут?

- Не знаю, может быть сказать одну вещь, хотя тоже не уверен.