Чейнстокс

Следующий зал был куда меньше, и, если верить тому, что знал Рихард об архитектуре, в прошлом он был закрытым помещением, находящимся за алтарем собора и скрытым от глаз обычных прихожан. Здесь, в тесноте, но без лишних глаз, можно было наконец-то облачиться в свежевыданную солдатскую форму.

Рихард внимательно, с любопытством оглядел доставшийся ему комплект обмундирования. Местами, на груди и на спине, виднелись небольшие, но отчетливые круглообразные отверстия, будто от пуль или осколков. Абсолютно не скрываясь, они были заштопаны не сильно похожими на основной цвет мундира грубыми нитями. Более того, судя по состоянию этих нитей и количеству заплат, восстановлением формы занимались не раз, и каждый из этих ремонтов был разбит во времени не меньше чем на год.

Внимательно приглядевшись, Рих смог мысленно насчитать смерти как минимум трех своих предшественников. Он видел, что окружавшие его люди испытывают неописуемый, суеверный страх перед перспективой облачиться в одежду покойников. Они наверняка видели в этом дурную примету, но Рихард был далек от подобных суеверий. Проведя всю свою сознательную юность в приюте, где все было общим и ничего не пропадало зря, он давно привык использовать все, что подкидывала ему жизнь, не задавая лишних вопросов.

К тому же, он мысленно поблагодарил помогавших фельдфебелю женщин, когда, надев форму, почувствовал, что она прекрасно ему подходит. Не всем повезло также как ему, и многие его соседи по вагону сейчас выглядели немного комично: кому-то мундир был велик, вися мешком, кому-то мал, сковывая движения. Только рукав его левой руки был явно темнее и из другой ткани – раньше он явно был частью другой формы. Должно быть, невезучему бедолаге, носившему ее до него, оторвало руку. Несмотря на эти неприятные обстоятельства, облачившись в чистую, пусть и не новую форму, Рихард впервые за долгое время снова почувствовал себя человеком, а не скотом в загоне. В его руках оставались только скромный набор из четырех комплектов серых носков и такого же количества простых солдатских трусов.

Очередной фельдфебель встречал его у выхода из собора, без слов указывая путь в сторону огромного каменного здания с высокими потолками – бывшей трапезной. Оказавшись внутри, Рихард увидел множество длинных деревянных столов и испытал небывалую, почти детскую радость, уловив знакомый, дразнящий запах горячей, настоящей еды. В сравнении с тем, что он ел в последние пять дней в дороге, сегодняшний обед – густой, наваристый гуляш с хлебом показался ему настоящей праздничной, царской трапезой. В обжигающем язык гуляше он даже с удивлением обнаружил несколько небольших, но полноценных кусков настоящего мяса.

Здесь своих подопечных нагнал их лейтенант и, дав им достаточное время, чтобы покончить с едой, скомандовал подъем. Следуя за ним, их отряд из восьми десятков человек быстрым шагом добрался до следующего здания с вывеской «Арсенал», где Рихард получил свою личную винтовку. Этот момент, впрочем, не был для него первым, когда он держал в руках боевое оружие.

Воспитанники приюта изначально взращивались с единственной перспективой становления солдатами, и потому на его территории располагался свой тир, в котором проходило еженедельное, обязательное обучение не только по стрельбе, но и по надлежащему, тщательному уходу за этим драгоценным орудием смерти.

Тем не менее, Рихард не стал перебивать или прерывать интенданта, когда тот молча, с усталым видом, провел для него небольшой, но наглядный визуальный инструктаж. Оружейник продемонстрировал пустой магазин на пять патронов и ловко вставил его в нижнюю часть винтовки. Затем он ловко, одним движением вскинул стебель затвора вверх, потянул его на себя, показывая пустой патронник. Отточенным, автоматическим движением он загнал в него пять патронов из обоймы, после чего толкнул стебель от себя и резко опустил его вниз, возвращая в исходное боевое положение.

Покончив с демонстрацией, интендант передал винтовку Рихарду. Тот привычным движением проверил затвор, ощущая знакомую тяжесть дерева и металла. За ним в его руки лег кожаный пояс с штык-ножом в ножнах, малой пехотной лопатой и пустой, болтающейся алюминиевой флягой. В заключение интендант протянул ему серую холщовую наплечную сумку. Отойдя в сторону и раскрыв ее, Рихард разглядел внутри противогаз в брезентовом чехле, алюминиевую коробку с патронами и несколько пустых обойм. Закинув в нее же оставшиеся заветные пачки сигарет, спички и выданное ранее белье, Рих уже хотел выйти на улицу, чтобы наконец закурить, когда его внимание привлек резкий, повышенный тон в голосе одного из оружейников.

Младший офицер настойчиво, с раздражением требовал от высокого, немолодого мужчины скорее проходить дальше, чтобы не задерживать остальных. Мужчина с хорошей, прямой осанкой уже успел получить все положенное снаряжение, но упорно оставался стоять на месте, вглядываясь в винтовку с каким-то отрешенным, странным выражением лица.

Очередной крик интенданта и мужчина тут же, резким движением, скинул винтовку с плеча, заставляя того рефлекторно вжаться спиной в свое кресло. Однако опасения оружейника были напрасны. Новобранец приложил дуло винтовки себе под подбородок, уверенно, почти буднично щелкнул снятым предохранителем и нажал на спусковой крючок.

Глухой, оглушительный хлопок выстрела прокатился по каменным стенам арсенала. На секунду воцарилась мертвая тишина, а затем вокруг тела, грузно рухнувшего на пол, моментально образовалось пустое, испуганное пространство. Пришедший в себя оружейник хрипло распорядился «Убрать это». Двое санитаров нехотя подошли и потащили бездыханное тело за ноги. Рихард не стал наблюдать за тем, как именно приказ выполнен до конца. Он просто развернулся и вышел на улицу, чтобы закурить. Рука у него слегка подрагивала, и ему пришлось несколько раз сжать и разжать кисть, массируя ее, чтобы вернуть телу спокойствие.

Дождавшись остальных своих, они под началом лейтенанта пошли к следующему, последнему зданию. Здесь их ждало окончательное распределение по конкретным подразделениям армии Чейнстокса. Рихард внутренне напрягся, веря, что его судьба на ближайшие десять лет решается именно здесь, за этими столами. Он мог попасть в уютный, относительно безопасный тыл, в гарнизонную службу, или же оказаться в самой настоящей мясорубке передовой. И решение этого вопроса ложилось на плечи сидящих за столами усталых, абсолютно безразличных к конкретно его будущему офицеров.

Самое обидное было то, что, получив на руки назначение, он абсолютно ничего не понял. Помимо его личных сведений и номера подразделения, в книжке содержалась лишь небольшая, казенная приписка, оповещающая о его зачислении в «звено унтер-фельдфебеля Йозефа Глокнера». Ни места, ни фронта, ни характера службы.

Новый командир, унтер-фельдфебель Глокнер, дожидался своих людей на улице, прислонившись к стене и куря самокрутку. Понаблюдав, как все его подчиненные медленно выстроятся перед ним в ряд, он не спеша докурил, сплюнул в сторону и молча, лишь махнув рукой, повел их вглубь крепости, по направлению к массивной стене. Эту ночь они должны были провести в одном из помещений круглой высокой башни, расположенной в точке слияния восточного и южного участков стены.

Рихард, вопреки уставной дисциплине, не сдержал ребяческого порыва. Увидев одну из коек, оборудованную прямо на широком каменном подоконнике с видом на бескрайние поля, он тут же поспешил занять ее, опередив пару более медлительных сослуживцев. Стоило ему это сделать, как в голову сразу же пришло осознание, что решение может быть крайне необдуманным в случае, если старинное окно продувается. Поводив ладонью по его деревянным рамам, Рихард понял, что ему повезло и их основательно законопатили. Прислонив винтовку к стене, бросив рюкзак на одеяло и плюхнувшись на постеленный тонкий матрас, он едва не застонал от удовольствия.

После пяти дней в сидячем, скрюченном положении, возможность растянуться практически во весь рост на относительно ровной поверхности казалась настоящим блаженством, почти роскошью. Рихард лениво наблюдал за тем, как остальные члены его звена занимают оставшиеся места, раскладывая свои небогатые пожитки. Среди них он с удивлением и легкой радостью заметил одного из своих собратьев по приюту Эрвина Бергера. Тот тоже заметил его и, улыбнувшись, поднял руку в немом приветствии.

Эрвин был одним из участников банды Магнуса в приюте, но Рихард никогда не испытывал к нему личной ненависти. Бергер не был садистом по натуре, он просто принимал правила игры, в которую его заставили играть обстоятельства, выбрав для себя наиболее безопасное и выгодное место для выживания. Рих даже был рад, что с ним в одном отряде оказался кто-то знакомый, и этот кто-то был именно Эрвином. Во-первых, он был хорошо сложен физически и всегда демонстрировал отличные навыки в стрельбе, что автоматически позволяло исключить его из числа людей, являющихся потенциальной обузой в бою. Во-вторых, Эрвин обладал достаточно обширными, почти что лесными познаниями во всем, что касалось выживания в дикой природе. Именно он с детства умел быстро и ловко разжигать костры и знал, какие ягоды и грибы есть можно, а какие нельзя.

Если уж и искать кандидата на роль обузы для их звена, то это определенно был притаившийся в самом темном углу комнаты мужчина, старающийся лишним движением не выдать своего присутствия. Неловкий, неуверенный в себе, он с трудом вмещал свой выпирающий, мягкий живот в пределы выданной ему формы. Образовавшаяся на макушке крупная лысина была небрежно, почти комично прикрыта редкими, жидкими волосами, оставшимися с боков. Его глаза, маленькие и подслеповатые, скрывали большие очки в круглой, старомодной оправе.

Рихард перевел взгляд на его мягкие, бледные, с тонкими пальцами руки, чтобы окончательно убедиться, что ничего тяжелее канцелярского пресса или стопки бумаг этот доходяга в своей жизни, похоже, не держал. Рих понятия не имел, за какую провинность этот очевидно кабинетный, никогда не знавший бедности и голода работник оказался здесь, в рядах семнадцатого звена двадцать четвертого полка второй дивизии восточного корпуса генерала Штибера.

По крайней мере, ему явно повезло, что в их звене не было Магнуса. В противном случае этот бедолага не продержался бы и до завтрашнего утра.

Не желая дальше копаться в бесполезных предположениях, Рихард переключил свое внимание на Йозефа Глокнера. Офицера, от которого теперь всецело зависела его собственная жизнь. Первое впечатление тот производил весьма приятное и обнадеживающее. Собранный, внимательный взгляд темных глаз выдавал в нем рационально мыслящего, опытного человека. Хорошо сформированное, жилистое и явно выносливое тело говорило о том, что он способен взять на себя основную усталость после долгих марш-бросков, не перекладывая ее на здравость собственного мышления и ясность командного голоса.

Напрягало и настораживало лишь одно. На вид Глокнеру было за тридцать, что вызывало ряд логичных и тревожных вопросов. Если срок его службы уже подошел к концу, что он, черт возьми, забыл здесь, на границе? А если он помышляет о военной карьере, то почему до сих пор застрял в низшем офицерском чине унтер-фельдфебеля? Рихард узнал о том, что на самом деле их командиру всего двадцать семь лет, только спустя несколько дней, и это открытие заставило его по-настоящему задуматься о том, что же такое война.

Спустя всего несколько часов после того, как его подразделение кое-как обустроилось на одном из этажей башни, Глокнер поднял их по свистку, чтобы сопроводить на общее построение на главной площади крепости. На огромном плацу, вымощенном брусчаткой, выстроились в ровные квадраты все, кто сегодня прибыл вместе с Рихом. Статный, с идеальной выправкой офицер в майорских погонах прочитал настолько пафосную, патриотическую и вдохновляющую речь, полную громких слов о долге, чести и отечестве, что впечатлился и воодушевился даже скептически настроенный Рихард.

Все сегодняшние унижения в виде грязного вагона, стрижки под ноль и ледяной воды остались где-то позади, и всем собравшимся на площади в тот вечер казалось, что они являются частью чего-то несомненно большего и важного, чем их собственные, отдельные судьбы. Рихард украдкой посмотрел на Эрвина, стоявшего рядом, и ему показалось, что тот прямо светится от воодушевления и гордости. Должно быть, он уже представляет себя одним из тех героев, о подвигах которых он в детстве зачитывался на последних страницах «Чейнстокского вестника». Самого Риха с небес на грешную землю спускали лишь трезвые, лишенные всякого пафоса рассказы Карла Майера, отслужившего и не могущего вспомнить за все это время ничего, что могло бы хотя бы немного отнестись к разряду хорошего или героического.

После торжественной речи, новобранцев наконец-то отпустили поспать. Вернувшись в свою башню, Рихард долго стоял у своего окна-койки и с тихим изумлением поражался той странной, суровой красоте, вид на которую открывался сквозь мутноватое, волнистое стекло. Огни далеких огневых позиций, похожие на светлячков, и бескрайнее, темное море лесов под звездным, холодным небом. Ему до боли захотелось, чтобы Рут могла увидеть этот миг рядом с ним. Он долго размышлял над тем, как она сейчас выглядит и чем занимается. Рих был абсолютно уверен в одном: если ему все же суждено будет вернуться однажды в Чейнстокс, он обязательно, во что бы то ни стало, ее отыщет.

Несмотря на то, что Рихард впервые был в этом незнакомом, чужом месте и, находясь так далеко от города, инстинктивно чувствовал себя в опасности, эту ночь он на удивление проспал без кошмаров. Проснувшись за полчаса до официального подъема, он лениво, с наслаждением открыл глаза. Все остальные еще спали, и только Йозеф Глокнер сидел на складном походном табурете и, держа в одной руке маленькое стальное зеркальце, а в другой опасную бритву, сосредоточенно и методично избавлялся от щетины, которая разрослась за ночь так, что уже практически могла называться короткой, но густой бородой.

Рих не стал его отвлекать и предпочел понежиться под первыми лучами утреннего солнца, что робко пробивались сквозь стекло и грели его лицо. Глокнер привел себя в порядок, облачился в свою, явно не казенную, а сшитую на заказ форму с унтер-фельдфебельскими нашивками и несколько раз громко, резко хлопнул в ладоши. Этого оказалось достаточно, чтобы проснулись все, а те, кто уже не спал, перестали притворяться. Быстро собравшись и приведя в порядок койки, они выстроились в два неровных ряда, терпеливо дожидаясь, когда толстый мужчина в очках с круглой оправой наконец-то справится со своими подтяжками и застегнет все пуговицы на своем мундире.

– Представься, – тяжело, с утренней хрипотой выдохнул Глокнер, когда тот все же, краснея и путаясь в ногах, занял свое место в построении.

– Гюнтер Кранц, сэр, – виновато, запыхавшись, ответил мужчина.

– Так. Я хочу, чтобы вы все обратили внимание на герра Кранца. Скорее всего, в ближайшее время вы его возненавидите, ведь вам, возможно, придется тащить его на себе, когда и своих-то сил почти не останется. Тем не менее, он – часть нашего звена. А значит, он должен стать вам ближе, чем самый любимый родственник. Никаких насмешек, никакого рукоприкладства в его адрес я не потерплю. Всем понятно?

Новобранцы покорно, как один, закивали, не желая попасть в немилость к офицеру в свой первый полноценный день службы.

– Если кто-то из вас уже был знаком прежде и имеет друг на друга старую обиду – приказываю об этом забыть. В месте, в котором мы вскоре окажемся, у вас будет предостаточно других кандидатур на роль объекта для вымещения своей злобы. Вы будете вместе спать, вместе есть из одних котелков и гадить в один общий горшок. Кстати, честь его ежедневно чистить и нести я возлагаю на герра Кранца. Так вы, господа, полюбите его и проникнетесь к нему уважением куда быстрее. Вопросы есть? – Глокнер едва заметно улыбнулся, явно довольный возникшей у него идеей.

– Сэр, куда нас, собственно, отправят? – спросил высокий, худощавый парень с землистым цветом лица.

– Если кто-то из высшего командования посчитает нужным меня в это посвятить, я обязательно тебе доложу, рядовой. Но по моему личному, уже немалому опыту, ты узнаешь, что оказался в самом настоящем дерьме, только когда начнешь отскребать мозги своего товарища от собственной формы.

– А мы… мы будем сражаться именно против Дайхаку? – осмелился спросить Эрвин, стоявший сбоку.

– Какой ты, однако, проницательный! Как же мне, право, с вами повезло, ребята! Ты знаешь кого-то другого, кого можно встретить на востоке, кроме этих ребят? Вот и я нет. Так что да, Дайхаку будут стрелять в твою сторону, а ты в их. Эта исчерпывающая информация тебя удовлетворит? – Глокнер иронично поднял брови.

– Так точно, сэр! Мне будет легче убивать противника, в котором я найду меньше общих черт с собой, – отчеканил Эрвин Бергер, вызвав этим искреннее, неподдельное удивление на обычно невозмутимом лице фельдфебеля.

– Хм. Возможно, ты не такой уж и пропащий, как кажется на первый взгляд. Но тем не менее, ты сильно заблуждаешься. За время службы мне сказочно повезло побывать и на южном, и на восточном фронтах. И знаешь, что я тебе скажу? Я бы предпочел отслужить три года там, на юге, чем один-единственный год на этой вот линии, под началом генерала Штибера.

– Почему, сэр? – не удержавшись, спросил другой парень, со слегка косящим в сторону глазом, когда офицер сделал паузу и, казалось, не собирался продолжать.

– Потому что эти чертовы «тайфулы» самые настоящие мясники. Они отличаются от нас не только внешне, но и здесь. Совсем по-другому устроены, – Глокнер несколько раз медленно, с нажимом ткнул указательным пальцем себе в висок.

Рихард знал, что жителей востока, чей город-государство образовался после падения корпорации Дайхаку, в Чейнстоксе презрительно называют «тайфулами», но понятия не имел, откуда вообще взялось это прозвище.

– Они абсолютно, я тебе скажу, не ценят свои собственные жизни. Можешь себе представить, как они тогда относятся к жизням своих врагов? Если почувствуешь, что есть хоть малейший, призрачный шанс, что тебя возьмут в плен, рекомендую тут же, не задумываясь, пустить себе пулю в лоб. Поверь мне на слово, в плане изощренных пыток эти ребята опережают нас на несколько витков эволюции. Да, тайфулы действительно не похожи на нас внешне, но и они воспринимают нас соответственно. Даже не так – они вообще не считают нас за людей. Скорее за говорящий скот.

– И мы ответим им тем же! – громко, срывающимся голосом выкрикнул один из новобранцев, у которого, как позже выяснилось, несколько лет назад в этих краях пропал без вести старший брат.

– Да, я тебе и советую не задумываться здесь о высоких моральных материях. Здесь для этого точно не место и не время. Не теряйте бдительности, исполняйте мои приказы быстро и четко. Возможно, есть совсем небольшой шанс, что вы вернетесь домой, где проведете остаток своих дней в безуспешных попытках забыть то, что здесь увидели.

Речь Йозефа Глокнера произвела на новобранцев эффект, строго противоположный той патриотической трескотне, что они слышали вчера на плацу. Между тем, Рихард куда больше доверял суровым, лишенным прикрас словам этого потрепанного жизнью и войной младшего офицера, чем сладким заверениям хорошо откормленного, чистенького майора, который либо давно не бывал на передовой, либо благополучно забыл то, каково это быть по ту сторону окопов.

Унтер-фельдфебель отдал команду строиться и следовать за ним в сторону главной площади. Еще одна короткая, ничего не значащая речь от другого офицера и подразделения, одно за другим, начали свой марш на восток, за ворота крепости. Во время прохода через главные врата им выдали стальные каски и скудные наборы дорожных пайков на ближайшие дни.

Несколько часов утомительного марша по разбитой грунтовой дороге в растянувшейся колонне и они оказались на заполненной старыми, видавшими виды грузовиками полевой станции. Во время их небольшого похода Эрвин и Рихард рефлекторно, не сговариваясь, заняли места рядом друг с другом в строю. Перебросившись парой коротких, скупых слов, они молча заключили перемирие и пообещали друг другу забыть все мелкие обиды и стычки, накопившиеся за время пребывания в приюте. Здесь, на пороге войны, их детские распри казались смешными и нелепыми.

Распределившись по грузовикам, они продолжили свой путь. Следующие двое суток они тряслись в кузовах, едва прикрытых брезентом, по местам, где, казалось, никто и никогда не задумывался о том, чтобы проложить нормальную дорогу. Сами грузовики, старые «рабочие лошадки», выглядели настолько плачевно, что постоянно рисковали развалиться на ходу. Рихард каждый раз удивлялся, когда этой хрупкой, скрипящей на каждой кочке машине каким-то чудом удавалось взять очередной крутой холм или выбраться из глубокой колеи. Ночевали новобранцы, не слезая с грузовиков, прижавшись друг к другу для тепла.

За проведенное в пути время, Глокнер приложил все усилия, чтобы его подопечные хорошенько познакомились и привыкли друг к другу. Чтобы скоротать время и отвлечься от тряски и страха, пассажиры по очереди рассказывали истории своей жизни. Основу их звена, как и выяснилось, составляли выпускники приютов, но были и другие, неожиданные типажи. Двое записались добровольцами – это оказались родные братья, Ганс и Вилли, причем старший, Ганс, пообещал своей умирающей матери, что обязательно вернет их обоих домой живыми. Еще трое попали сюда, чтобы убежать от долгов или криминальных разборок в своих кварталах. И, наконец, был Гюнтер Кранц.

Все присутствующие не скрыли своего удивления, когда очкастый, неуклюжий Кранц объявил, что попал в их стройные ряды прямиком из тюрьмы. От раскрытия дальнейших, интригующих подробностей он наотрез отказался, замкнувшись в себе. Лишь позже, под давлением общего любопытства, он упомянул между делом, что раньше работал старшим бухгалтером в администрации железных дорог Чейнстокса. Место было завидное и спокойное.

От нечего делать Рихард стал размышлять, на каком основании человек, подобный герру Кранцу, мог оказаться в тюрьме, а затем и здесь. Первым, что приходило в голову, были крупные денежные махинации, кража казенных средств. Хотя, с другой стороны, его обманчиво мягкотелая, безобидная внешность могла скрывать за собой самого настоящего, хладнокровного маньяка. Его мать, работавшая когда-то в жандармерии, всегда говорила, что подобные люди, как правило, внешне крайне непримечательны и тихи, и ты бы никогда не подумал, что по вечерам этот скромный бухгалтер выходит на улицу, чтобы найти свою очередную жертву.

Так или иначе, Рихард решил про себя внимательно приглядывать за Гюнтером и всегда быть с ним настороже. Эрвин же, благодаря своей открытости и простодушию, быстро завладел симпатией большинства участников звена и невольно стал неофициальным посредником между новобранцами и немногословным, замкнутым фельдфебелем Глокнером. Он настолько располагал людей своим простым, бесхитростным характером, что его чарам поддался даже суровый Йозеф. К концу второго дня пути, сидя у костра во время очередного привала, он нехотя признался, что на самом деле ему всего двадцать семь, и последние девять лет его жизни были одним сплошным, непрекращающимся кошмаром.

Унтер-фельдфебель даже поделился с ними несколькими суровыми, но практичными советами, которые помогли ему продержаться так долго, когда многие его товарищи уже давно лежали в земле.

Никто не удивился, что когда они, наконец, прибыли на место очередного распределительного пункта и Глокнер должен был отчитаться перед местным руководством, за главного в свое отсутствие он оставил именно Эрвина Бергера. Рихарду, не понравилось то выражение лица, с которым Йозеф возвращался к ним обратно от палатки командира. Ему показалось, что в его глазах и на скулах отчетливо читается темный оттенок сдерживаемой ярости, словно фельдфебель лишь недавно усилием воли утихомирил охвативший его гнев. Но куда больше его, Риха, пугал другой оттенок, мелькнувший в глазах Глокнера, – неподдельный, животный страх. До этого момента Рих был уверен, что их офицер уже ко всему привык, со всем смирился и ничего на свете не боится. Теперь он понимал, что ошибался.

Ничего не сказав своим людям, Глокнер лишь молча махнул рукой, приказывая возвращаться в грузовик. Сидя рядом с водителем, он протянул ему листок бумаги с их окончательным назначением. Если бы Рихард находился рядом с ними в кабине, он бы точно заметил, как водитель, старый, обветренный солдат, изменился в лице. Сначала на нем отразился ужас, а затем глубокая, почти отеческая жалость.

– Такие дела, – мрачно проговорил Йозеф Глокнер и, тяжело выдохнув, откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

Грузовик, фыркнув черным дымом, завелся и повез их дальше, на восток. Сидя в кузове и глядя на убегающую дорогу, Рих видел, что следом за ними отправилось еще четыре таких же транспорта. Следующие два дня пути им приходилось делать постоянные, все более частые остановки, каждый раз, когда они пересекали очередной рубеж обороны. Чем дальше они продвигались вперед, на восток, тем все более грустными, почти отрешенными становились лица его собратьев по звену. Пейзаж за бортом менялся. Появлялось все больше воронок от снарядов, сгоревшей техники и поваленных, изрешеченных осколками деревьев.