Чейнстокс

– Убивал ли? Не знаю, приятель. Там стоит такая канонада. Стрелял туда же, куда и все. Но если ты спросишь, попадал ли я… понятия не имею, – на его лицо легла печальная тень.

– Дитрих, заканчивай, – раздался усталый голос профессора Гроссера.

– Начальство зовёт, – Дитрих приблизился поближе и произнес эти слова извиняющимся тоном, так словно он и сам не хотел, чтобы их разговор заканчивался.

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся, – сказал Рихард поднимаясь со стула.

– Я в этом не сомневаюсь, приятель, – в последний раз улыбнулся ему герр Дрезднер.

Из зала Рихард выходил вместе с Хорстом Планком. Оба пребывали в приподнятом настроении, и каждый впервые задумался о том, что стать врачом не такая уж призрачная перспектива. Идя по коридору, Рихард заметил, что в небольших ящичках у дверей теперь лежали свежие медицинские карты. В самом конце тоннеля их поджидала фрау Урслер. Своим грузным телом она практически полностью перекрывала выход.

– Карантин. До завтрашнего утра вы останетесь здесь. После наблюдения вернетесь к обычному расписанию, – отрезала она.

– Но герр Дрезднер не говорил ничего подобного, – возразил Рихард, переглянувшись с Хорстом.

– Высокопоставленные господа приехали и уедут, а отвечать за ваше здоровье буду я, – ее голос не допускал возражений.

Она распахнула дверь, и ее молчаливый взгляд требовал немедленного подчинения. Видя их нерешительность, фрау Урслер с трудом сдержала вспышку гнева.

– Вы отказываетесь выполнить распоряжение? Хартман? Планк? – ее багровеющее лицо поворачивалось от одного к другому.

– Нет, фрау Урслер, – покорно ответили они хором и переступили порог.

Камера оказалась небольшой и аскетичной. Две узкие койки, привинченный к полу стол и оцинкованное ведро в углу вместо туалета. Рихарда удивило яркое освещение – лампочка под потолком горела куда ярче, чем в основном корпусе приюта.

Хорст, смирившись с обстоятельствами, тут же плюхнулся на одну из коек. Пока все были заперты, он мог на время забыть о роли надсмотрщика. Рихард тем временем досконально осмотрел их временное пристанище. Помимо кроватей, он заметил лишь графин с водой и два стакана на столе. Кормить их, судя по всему, не планировали до утра.

Присев на оставшуюся койку, Рихард с удивлением понял, что впервые за долгое время может спокойно поспать, не опасаясь ночного нападения. Его мысли прервал скрип, и в комнату ворвался поток звуков и легкий сквозняк. Небольшое окошко в нижней части двери теперь было открыто, прикрытое лишь металлической решеткой.

Из других камер доносились голоса. Сливаясь, они превращались в неразборчивый гул. Рихард встал и попробовал открыть дверь, но та была заперта накрепко.

– Расслабься и наслаждайся отпуском. Завтра всё вернется на круги своя, – проговорил Хорст, зевая и потягиваясь.

Едва Рихард снова прилег, как в коридоре послышались шаги. Через решетку он успел разглядеть несколько пар солдатских сапог и ботинки герра Дрезднера. Те самые, начищенные до блеска, на которые он обратил внимание, когда врач показывал ему шрам. Ботинки были дорогими, хорошими и за ними явно ухаживал человек с характером педанта.

– Как думаешь, зачем здесь военные? – спросил он у Планка.

– Ты видел наших врачей? Шишки они важные. К таким всегда приставляют охрану, – Хорст отмахнулся, хотя и сам думал, что охраной высокопоставленных лиц обычно занимались жандармы.

– Тогда почему их не было видно раньше?

– Отстань, Хартман. Не порть мне выходной, – буркнул Планк и повернулся к стене.

Рихард последовал его примеру и, как ни странно, под монотонный гомон за дверью быстро уснул. Он не знал, сколько прошло времени, когда проснулся от оглушительной тишины. Повернувшись, он увидел, что Хорст тоже не спит.

– Черт, как тут душно, – просипел Планк, срывая с себя майку.

– Мне нормально, – спокойно ответил Рих.

– Это потому что ты только проснулся. Через полчаса будешь изнывать так же, как я, – Хорст с трудом поднялся и, пошатываясь, подошел к столу.

Планк жестом велел Рихарду молчать. Его глаза, широко раскрытые в полумраке, выражали не страх, а напряженную настороженность. Из дальнего конца коридора донесся приглушенный, но яростный стук – кто-то бил кулаком в дверь.

– Попробуй посмотреть, что там, Хартман, – прошептал Хорст.

Рихард подошел к двери и, опустившись на колени, прильнул к решетке. Узкая щель обзора не позволяла разглядеть ничего, кроме пустого бетонного пола в полоске света от их камеры. Но тишины больше не было. Ее разорвал не яростный, а полный испуга крик. Еще один вопль, уже ближе. Затем третий, четвертый… Вскоре весь подвал превратился в адский хор отчаянных голосов, слившихся в единый жуткий гул.

– Я думаю, эти твари решили от нас избавиться. Должно быть, мы слишком дорого обходимся городу. Я им так легко не сдамся. Не дождутся! Черт, как же здесь жарко! – голос Хорста прозвучал хрипло, он нервно провел рукой по лицу.

Спустя полчаса непрекращающихся воплей его хладнокровие лопнуло. Он вскочил с кровати, подошел к столу и, схватив графин, стал жадно пить воду, проливая ее на себя. Осушив сосуд до дна, он с силой швырнул его в стену. Хрустальный звон разбитого стекла на мгновение перекрыл крики из коридора.

На глазах у ошеломленного Рихарда Хорст подошел к своей кровати, с силой дернул и разорвал простыню. Грубо обмотав ладонь тканью, он наклонился, выбрал среди осколков самый крупный и острый, с длинным, похожим на лезвие сколом.

– Ты спятил? – вскочил Рихард.

– Проснись! Уже больше часа эти твари орут, а никто не идет! Им плевать! Они вкололи нам какую-то дрянь! Даже если на нас она не подействовала, ты думаешь, они оставят в живых свидетелей? – голос Хорста сорвался на визг.

В его словах была чудовищная логика. Самый жуткий аспект происходящего был не в криках, а в их движении. Сначала они доносились со стороны выхода. Потом стихли, и почти сразу начали раздаваться из камер, расположенных ближе к залу, где делали уколы.

– Черт тебя побери, Хартман! Действуй! Я горю! – закричал Хорст.

Рихард обернулся и отшатнулся, ударившись спиной о дверь. Лицо Планка было залито кровью. Алая пена пузырилась у его рта, струйки крови текли из ноздрей и уголков глаз.

Я тебе помогу. Успокойся, Хорст, – Рихард выставил руки вперед, стараясь говорить мягко.

Но Планк был невменяем. Его рука с зажатым осколком дрожала, но острие было направлено точно на Рихарда.

– Вытащи меня отсюда или я перережу тебе горло! – его крик был полон животного ужаса.

– Сейчас, я что-нибудь придумаю!

Мозг Рихарда лихорадочно искал выход. Инстинкт самосохранения подсказал отвлечь Хорста иллюзией действия.

– Помоги мне! – крикнул он и начал сдвигать свою кровать, чтобы упереть ее в стол.

Хорст, не выпуская своего жалкого оружия, одной рукой помог ему. Закончив, он схватил окровавленную простыню и попытался вытереть лицо. Рихард сел на пол, уперся спиной в кровать и изо всех сил начал бить ногами по решетке в двери. Это была отчаянная и бессмысленная попытка, но рассудок Хорста уже не мог этого оценить.

– Чего ты медлишь? Я сгораю заживо! – его крик перешел в рыдания. Он рвал на себе остатки одежды, на коже проступали красные пятна.

Рихард не останавливался, пока мышцы ног не загорелись огнем. За это время крики Хорста превратились в нечленораздельное мычание. Обернувшись, Рихард увидел, что тот стоит, безучастно уставившись в пустоту.

– Помогите… – хрипел он, обращаясь в никуда.

Рихард окликнул его несколько раз, но понял – Планк ничего не видит и не слышит. Он медленно поднялся, не зная, что делать. Нужно было обезоружить его. Рука потянулась к осколку, но в последний момент в глазах Хорста вновь вспыхнуло сознание. Лезвие рванулось вперед. Рихард отскочил, больно ударившись спиной о дверь.

– Горячо… – прошептал Хорст, и в его голосе слышались слезы.

Рука с осколком дернулась вверх. Рихард зажмурился, ожидая удара. Но вместо этого раздался странный, влажный звук. Он открыл глаза и увидел, что окровавленное лезвие торчит из горла Хорста. Тот стоял на коленях, прислонившись к стене, затем медленно осел на пол. Из раны хлестала алая струя. Сомнений не было – Хорст Планк был мертв.

Охваченный ужасом и отчаянием, Рихард закричал. Он кричал, пока в горле не пересохло и не осип голос. В конце концов силы оставили его, и он рухнул на пол. Не в силах смотреть на тело в углу, он сорвал с кровати простыню и набросил на него. Обхватив колени руками, он разрыдался. В коридоре царила мертвая тишина.

Лишь спустя несколько часов эхо донесло до него звук шагов. Сначала Рихард решил, что это галлюцинация. Но нет, шаги приближались. Он вскочил и начал колотить в дверь. Шаги замерли у его камеры, и он увидел знакомые начищенные ботинки.

– Открывайте, – он узнал голос Дитриха.

Последовала долгая, мучительная пауза, за которой послышался лязг ключей. Наконец нужный ключ нашелся, и дверь со скрипом отворилась. Рихард зажмурился от яркой вспышки – кто-то сделал снимок. Воспоминание о словах Хорста про свидетелей пронзило его ледяным ужасом, и он отпрянул назад.

На пороге стоял герр Дрезднер. Он улыбался все той же обаятельной улыбкой, но теперь в ней читалась не просто вежливость, а неподдельная, ликующая радость.

– Что случилось? Планку нужна помощь! – выдохнул Рихард.

За спиной врача возникла бледная, как полотно, фрау Урслер. В руке она сжимала связку ключей. Она была напугана не меньше самого Рихарда. Но взгляд, которым Дитрих окинул юношу, был пугающе-отстраненным.

– Ты мой герой, приятель, – вежливо произнес доктор, но в его глазах плясало безумие.

– Помогите мне, – Рихард обратился к медсестре, понимая, что от врача помощи не дождаться.

Но Дитрих был полностью поглощен своим открытием. Он достал из ящика медицинскую карту Рихарда и принялся изучать ее с видом ученого, нашедшего редкий артефакт.

– Четвертая отрицательная… Фрау Урслер, когда мы отделим живых от мертвых, вам придется позаботиться о первых. Мертвых мы заберем с собой, они еще послужат Чейнстоксу.

– Но как я им всё объясню? Мы потеряли половину воспитанников! – в голосе медсестры слышалась паника.

– В этом не будет нужды. Мы сами проведем необходимые процедуры. Никто из выживших не вспомнит о сегодняшнем дне.

– Когда экспериментом руководил доктор Гроссер, таких побочных эффектов не было! – в ее голосе прозвучало откровенное обвинение.

– Равно как и значительного прогресса. Иногда, чтобы совершить прорыв, нужно отбросить сентиментальность.

– Чем вы здесь занимаетесь?! – закричал Рихард, отступая к телу Хорста.

– Поразительно! Никаких внешних проявлений, кроме легкого испуга. Ни истощения, ни дезориентации. Думаю, всё дело в твоей группе крови. Если я прав, мы совершим настоящий прорыв!

– Продвинетесь в чем?! Вы тестировали на нас какой-то яд?

– Прости, приятель. Но в конце концов, тебе повезло больше других. Обещаю, завтра ты ничего не вспомнишь. Эти воспоминания не будут мучить тебя до конца дней, – его голос внезапно стал мягким и почти жалостливым.

С этими словами Дитрих достал из внутреннего кармана шприц и плавно двинулся на Рихарда. Загнанный в угол, Рихард нащупал за спиной окровавленный осколок. Когда рука врача со шприцем протянулась к нему, он рванулся вперед и успел провести лезвием по щеке Дитриха, прежде чем тот схватил его за запястье. Сильная рука прижала его лицом к стене, и он почувствовал резкий укол в шею.

По венам мгновенно разлилась вязкая волна. Сознание стало уплывать. Он видел себя со стороны – его тело, обмякшее, всё еще стояло, упершись лбом в холодную бетонную стену, хотя Дитрих уже отпустил его.

Герр Дрезднер прикоснулся пальцами к крови на своей щеке, посмотрел на нее и медленно, торжествующе улыбнулся. Мир Рихарда расплылся в мутной пелене, и он провалился в небытие.

Резкий солнечный свет, бивший в лицо, заставил его зажмуриться. Все тело ныло, но особенно шея. Рихард с трудом приподнялся на кровати и опустил босые ноги на холодный пол. Он попытался восстановить в памяти события вчерашнего дня, но в голове стоял густой, непроницаемый туман.

– «Опять подрался с бандой Планка? Должно быть, меня хорошо отделали, раз я ничего не помню» – подумал он.

Рих медленно повернул голову, и каждый поворот отзывался пронзительной болью в шее. Комната была непривычно пустынна. Больше половины коек пустовали, без следов своих обитателей. В противоположном углу, в такой же позе растерянности, сидел Уль. Он не смотрел по сторонам, а с неестественной сосредоточенностью разглядывал ладонь, будто пытался прочесть на ней тайные знаки.

В спальню вошла фрау Урслер. Ее появление не несло привычной угрозы. Она молча выстроила оставшихся воспитанников и сухим, бесцветным голосом объявила, что в связи с оптимизацией финансирования часть воспитанников переведена в другие учреждения.

Рихард инстинктивно вытянул шею, пробегая взглядом по шеренге лиц. Среди них не было Хорста Планка. Зато его взгляд столкнулся с Магнусом. На его широком лице расползалась хищная, самодовольная улыбка. Рихард с тоскливой ясностью понял, что в чем-то Хорст был прав. Новый главарь, волей случая пришедший к власти, установит такие порядки, на фоне которых прежние покажутся детской забавой.

Один из младших воспитанников, дрожащим голосом, попытался пожаловаться на пробелы в памяти. Фрау Урслер резко, почти испуганно, оборвала его.

– Никаких разговоров! Приступайте к утренним обязанностям!

Но Рихард видел – в ней что-то изменилось. Там, где раньше была привычная жесткость, теперь читалась подавленная тревога. С этого дня ее обращение с подопечными стало заметно мягче.

Получив разрешение идти на завтрак, Рихард побрел в столовую. Впереди его ждал очередной день, ничем не отличающийся от бесконечной череды таких же серых, выцветших дней. Он чувствовал лишь смутную, глубоко запрятанную пустоту – будто кто-то вырвал из его жизни целый пласт и наспех залатал дыру блеклой, чужой тканью. Правда, как тяжелый, холодный камень, лежала на дне сознания, не желая всплывать, но уже начиная отбрасывать длинные, тревожные тени.

Глава 3

«Мужество как оружие:Войды не посмели тронуть героя Чейнстокса!»⠀Заголовок газеты «Чейнстокский вестник»320 день 271 года Э.Б.

Резкий, пронзительный скрип тормозов, впивающихся в стальные рельсы, вырвал Рихарда из беспокойного, тревожного сна. Он не проснулся сразу, а будто всплыл из густой, вязкой трясины, где обрывки снов смешивались с болью в затекших мышцах. Воздух в вагоне был спертым, тяжелым, пропитанным запахом немытых тел, дешевого табака и влажного сукна.

Он провел ладонями по лицу, пытаясь стереть не только остатки сна, но и ощущение общей усталости, вбитой в него многодневной дорогой. Пальцы наткнулись на жесткую щетину на щеках. Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, он повернул голову к запотевшему окну. За мутным стеклом, к которому кто-то прислонился лбом, оставив маслянистый след, медленно проплывала серая, унылая бетонная платформа. Она была под стать небу – низкому, свинцовому, безучастно нависшему над миром. Снег еще не лег и часто сменялся дождем, но первые, робкие снежинки уже кружились в воздухе, касались земли и тут же таяли, словно стыдясь своей хрупкости и обреченности.

Рихард инстинктивно попытался расправить плечи, свести лопатки, чтобы размять затекшие, одеревеневшие мышцы спины. Но попытка оказалась тщетной. Его собственное тело было плотно зажато в тисках из чужих человеческих тел. На лавке, предназначенной максимум для троих, ютилось не меньше четверых. Сосед слева, тучный мужчина в потертой куртке, всей тяжестью навалился на него плечом. Справа костлявый юноша спал, беспокойно вздрагивая и упираясь ему в бок коленом.

– Надолго встали? – спросил Рихард, не обращаясь ни к кому конкретно, а его голос прозвучал хрипло и глухо в спертом воздухе.

– Минут пятнадцать. Железнодорожники разгружают почтовый вагон, – послышался ленивый сонный ответ из-за его спины.

Тот, кто ответил, даже не пошевелился, не открыл глаз и не приподнял головы, словно каждое лишнее движение было на счету.

С трудом, вызывая недовольное ворчание и шипение соседей, чей хрупкий баланс покоя он нарушил, Рихард начал выкарабкиваться из человеческого клубка. Каждый его шаг по вагону, покачивающемуся на стыках рельсов даже на стоянке, отдавался ноющей болью в пояснице. Ноги, долгое время согнутые в неудобной позе, затекли и плохо слушались.

Пробираясь к тамбуру, он по пути увидел Магнуса. Тот восседал в окружении своей свиты на одной из лавок, самодовольно сияя. Его грубое, испещренное ранними морщинами лицо было оживлено. Он что-то рассказывал, растягивая слова и жестикулируя. Очередной похабный анекдот, над которым мог бы посмеяться только законченный кретин. Но его окружение – такие же, как он, крепкие парни с пустыми глазами взрывались гоготом, раздражающим и фальшивым. Они смеялись не над шуткой, а из желания угодить и быть своим в стае.

Рихард прошел мимо, не задерживаясь. Добравшись до тамбура, он с облегчением распахнул тяжелую дверь. Струя холодного, свежего воздуха ударила ему в лицо. Он жадно вдохнул полной грудью, пытаясь смыть с легких спертый, отвратный запах пота, страха и дешевой колбасы.

Спрыгнув на перрон, он тут же ежась, укутался в свою поношенную куртку. Осенний ветер пробирался до костей. Ему вовсе не хотелось проделать оставшийся путь, вытирая сопли о собственный рукав. Хотя, по правде говоря, в вагоне так сильно воняло потом и затхлостью, что в каком-то извращенном смысле заложенный нос мог бы оказаться спасением.

Он потянулся к внутреннему карману, нащупал измятую картонную пачку и выудил из нее последнюю сигарету. Дрожащими от холода пальцами чиркнул спичкой. Та вспыхнула желтым пламенем, распространяя едкий запах серы. Он прикурил, вдыхая аромат табака, перемешавшийся с этой примесью – простые, честные, знакомые запахи в мире, лишенном всякой простоты и честности.

Запрокинув голову, он выпустил струйку дыма в серое небо. Снежинки, кружась, касались его лица и мгновенно таяли, оставляя после себя легкие, холодные, почти неосязаемые поцелуи. Это было единственное, что хоть отдаленно напоминало о нежности в этом жестоком мире.

Именно в такие моменты тишины и одиночества мысли невольно, против его воли, возвращались к тому, от чего он бежал уже два года. К тому дню, которого не должно было быть в его памяти. Дню-призраку, пробелу в его сознании. Так бы все и оставалось, если бы не герр Майер.

Спустя ровно неделю после того, как Рихард ощутил тот зияющий провал в памяти, Карл будто случайно забыл убрать со стола в своей комнате свежий, только что доставленный выпуск «Чейнстокского вестника».

Газета лежала так, чтобы выполненный крупными, кричащими буквами заголовок бросался в глаза первым же делом. Он сообщал о «Масштабная реформа: детей из переполненных приютов переводят в новые, современные образовательные центры».

Рихард машинально придвинул газету к себе и с головой погрузился в ее изучение. Достаточно длинная статья повествовала о подготовке и переводе двадцати шести воспитанников. Риху показалось это полным бредом, он не помнил, чтобы до этого дня хоть кто-то упоминал о потенциальном переходе. К тому же, придя в себя, и обыскав пустовавшие кровати, он обнаружил заполненные тайники с сигаретами, которые никто бы в здравом уме не оставил.

Казалось, что дверь, за которой скрывались потаенные, украденные воспоминания, стоит прямо перед ним. Он чувствовал ее массивную, холодную поверхность. Но стоило ему сделать мысленный шаг навстречу, как она тут же отодвигалась, сохраняя равное, насмешливое расстояние.

Он вздрогнул, оторвавшись от газеты, и заметил, что герр Майер давно стоит в дверном проеме комнаты и тщательно, изучающе за ним наблюдает. Сколько он простоял там? Минуту? Пять? Рихард рефлекторно скомкал бумагу, словно она скрывала какую-то тайну.

– Простите, я испортил вашу газету, – безразличным, ровным тоном проговорил Рих, отодвигая скомканные листы.

– Ты в порядке? У тебя слезы на глазах, – спокойно, без тени удивления спросил Карл, словно все происходящее шло именно так, как он и задумывал.

До этого момента Рих и не замечал текущей по щеке влаги и даже не смог бы ответить, что послужило тому причиной.

– Фрау Урслер тогда сказала нам, что Хорста и остальных просто перевели в другой приют. Это же не правда? Я бы знал если бы готовился подобный перевод и почему на забрали Уля? Он лучший из нас по всем показателям, но его оставили, – голос Рихарда начал срываться, в нем зазвучали металлические нотки гнева.

Он в ярости поднял газету со стола и потряс ею перед собой, будто пытаясь вытрясти из нее правду.

– Если ты спрашиваешь об этом, значит, еще не вспомнил, – грустно, с какой-то отеческой усталостью проговорил герр Майер.

– Вспомнил что? И почему я вообще не могу ничего вспомнить!? Все остальные из тех, кто остался, обсуждали, что тоже имеют провалы в памяти, но все как один сходились на том, что прекрасно помнят, как Хорста и остальных забрали в другой приют!

– И наверняка говорили об этом одними и теми же, заученными словами? – Карл грустно улыбнулся, и в его глазах мелькнуло понимание.

Только сейчас, в эту секунду, Рихард осознал, что тот прав. Абсолютно прав. Действительно, он ни разу не слышал этого диалога целиком, от начала до конца. Но если собрать все обрывки фраз, все отрывочные реплики, что доносились до него из разных углов столовой или спальни, они поразительно, до жути точно стыковались между собой, складываясь в идеальный, без единой шероховатости, пазл. Словно кто-то вложил им в головы один и тот же текст.

– Почему так?

– Потому что их воспоминания были изменены. Как, к слову, и твои.

– Но как это возможно? К тому же, почему тогда в отличие от других я вообще ничего не помню? Ни старых, ни новых воспоминаний?

– Видящие называют этот препарат «лимбом». Он делает человека покорным, податливым, заставляет безоговорочно довериться тому, кто ведет допрос. Сознание очищается настолько, что в него можно даже переписать и вшить новые воспоминания. Ты наверняка уже видел его эффект прежде, до того, как попал сюда. Визиты Видящих к выбивающимся из общего настроения Чейнстокса горожанам редко обходятся без его применения.

Рихард тут же вспомнил. Вспомнил тот день, когда Видящие приехали за мамой Уля. Ее лицо, всегда такое строгое и печальное, вдруг расплылось в той неестественной, стеклянной улыбке, что так сильно, так жутко противоречила тем обстоятельствам, в которых она оказалась. Теперь он понимал, что это была не улыбка облегчения, это была улыбка химического покоя.

– Я когда-нибудь вспомню? – спросил он с опасливой, робкой надеждой, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку.

– Если бы ты говорил то же, что и остальные, я бы сказал – нет. Но твой случай… твой случай весьма необычен. Должно быть, тот опыт, что ты пережил, оказался слишком травмирующим, слишком ужасным, чтобы его можно было так легко перекрыть ложными, спокойными воспоминаниями. Твое сознание предпочло забвение. Полное и тотальное.

– Вы поможете мне? Вы можете?

– Я могу попробовать. Если ты сам этого искренне захочешь. Но предупреждаю, тот день явно не был одним из лучших. Не блокируй они твои воспоминания, ты бы мог потерять рассудок. Навсегда.

– Мне плевать. Я должен знать. Что бы там ни было.

Сейчас Рихарда даже не сильно интересовало, откуда у обычного, скромного работника приюта такие глубокие познания в тонкостях инструментария, используемого всемогущими Видящими. Возможно, слухи о том, что когда-то давно герр Майер сам был в их рядах, вовсе не были слухами. Карл молча кивнул, вышел из комнаты и вернулся уже через пару десятков секунд, неся в руках небольшой шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Факт того, что шприц был уже готов еще раз подтвердил, что все происходящее было им предвидено и тщательно подготовлено.

– У этого могут быть непредсказуемые последствия, и я не могу дать тебе стопроцентной гарантии, что это сработает как надо. С момента инъекции Лимба прошло меньше недели, а значит, есть шанс, что входящие в его состав вещества все еще циркулируют в твоей крови. До тех пор, пока они полностью не растворятся и не будут выведены, эффект не вечен и его можно попытаться обратить.

Рихард кивнул, делая вид, что понимает, о чем говорит Карл, хотя всю последнюю минуту не мог сконцентрироваться ни на одном из сказанных им слов. Его мозг был зациклен на одном – правда любой ценой.

– Шприц, который я держу в руках, содержит элементы, которые подобраны так, чтобы каждый из них мог уничтожить своего химического антипода, входящего в формулу Лимба, и при этом не сильно навредить твоему организму. Надеюсь.

– Давайте уже, – только и смог выдавить из себя Рих, закатывая рукав.