Разлом

Рядом с ним на камне пристроился Бранко — старый стражник подсел незаметно, с кружкой горячей воды, и долго смотрел в угли, прежде чем произнести:

— Не первый раз смотришь на эту штуку.

Максим убрал компас в карман.

— Помогает думать, — сказал он просто.

Бранко хмыкнул — не насмешливо, скорее задумчиво:

— Когда я первый раз попал на север, у меня была монетка. Отцовская. Я её вертел в пальцах каждый раз, когда не знал, что делать. Лет двадцать возил с собой.

— Помогало?

— Монетка нет, — сказал Бранко. — Но пауза, пока вертишь, — да.

Лагерь начал просыпаться. Зашевелились стражники, кто-то раздувал второй костёр, где-то в темноте фыркали лошади. Запах дыма, мокрого камня, холодной земли.

Родерик вышел из шатра, обвёл взглядом лагерь — коротким, профессиональным взглядом командира, который проверяет состояние людей, не спрашивая вслух, — потом подошёл к костру, налил себе воды.

Взглянул на Максима.

— Цел, — произнёс он — не вопрос, утверждение.

— Цел.

— Хорошо. — Родерик сел, поставил кружку на колено. Несколько секунд помолчал, глядя в огонь. — Вчерашние трое — это не патрульный выброс. Это не случайный выход. — Он говорил негромко, так, чтобы слышали только они двое. — Патрульный выброс это одно существо, максимум два. Трое одновременно, в одной точке, в одно время — это направленное движение. Кто-то их вёл.

Максим молчал, ждал.

— Я наблюдаю за северным Разломом четыре года. — Родерик повертел кружку в руках. — Такого раньше не было.

Находка

Двинулись после завтрака — позже обычного, потому что Родерик велел сначала осмотреть периметр вчерашней схватки при дневном свете. Бранко взял двоих стражников, прошёл полукруг вдоль скальной стены.

Нашли через двадцать минут.

Максим был рядом, когда Бранко присел на корточки у основания скалы и долго смотрел на то, что там было, прежде чем позвал остальных.

На камне были следы. Не когтей — руки. Человеческие ладони, прижатые к камню с такой силой, что в породе остались едва заметные вдавленности — неглубокие, но чёткие, с правильным расположением пальцев. И рядом с отпечатками — руническая вязь, нанесённая не резцом и не краской. Выжженная. Четыре символа в линию, с интервалами, которые в магической записи обозначали не слова, а последовательность действий.

Родерик присел рядом с Бранко. Смотрел долго, без выражения.

— Кто-то открывал выход отсюда, — произнёс он наконец тихо. — Изнутри — нет. С этой стороны. Отсюда.

— Это возможно? — спросил один из стражников.

— Теоретически — да. Практически — нужно знать структуру Разлома. Знать точку входа, знать частоту поля, знать формулу принудительного расширения. — Родерик медленно поднялся. — Это работа мага высокого уровня. Академически подготовленного.

Максим смотрел на выжженные символы. Потом достал компас.

Стрелка рванула и зафиксировалась — точно в сторону скальной стены перед ними. Ближе к источнику.

Он убрал компас, не говоря ни слова.

Но Родерик заметил. Он всё замечал — Максим уже понял это за пять дней в дороге.

— Покажи, — произнёс Родерик негромко, когда стражники отошли осматривать дальше.

Максим вытащил компас.

Родерик смотрел на стрелку несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Максима. Спросил — ровно, без интонации:

— Откуда?

— Элис.

Молчание.

— Это инструмент её бабушки, — произнёс Родерик медленно. — Я видел его один раз, давно. Старуха умерла три года назад. Я думал, компас пропал вместе с её вещами.

— Элис сохранила.

— Элис сохранила, — повторил Родерик. Что-то в его лице стало другим — не тревогой, не удивлением, а тем особым видом, который бывает у людей, когда они вдруг обнаруживают, что недооценивали кого-то давно и привычно. — И дала тебе.

— На дорогу.

— На дорогу, — сказал Родерик. Пауза. — Умная девочка.

Магистр. Второй след

Дальше шли осторожнее — Родерик перестроил колонну, выставил двух стражников вперёд разведчиками, сократил дистанцию между всадниками. Разговоры прекратились сами собой.

К полудню нашли второй след.

Не руны на этот раз. Лагерь — старый, брошенный недели две назад, судя по золе в кострище. Небольшой: следы одного шатра, три кострища, ямы от кольев для четырёх-пяти лошадей. Кто-то стоял здесь несколько дней — не проходил транзитом, а работал. Вокруг лагеря на земле — следы хождения по кругу, многократные, как ходят, когда долго занимаются одним и тем же на открытом пространстве.

Бранко нашёл в золе обрывок кожи с частью оттиска. Принёс Родерику.

Родерик смотрел на оттиск молча. Потом молча отдал Максиму.

На коже — часть печати. Три уцелевших символа из того, что было раньше большим официальным оттиском. Двух символов не хватало, но третий был виден чётко: вертикальная руна с двумя поперечными чертами, обозначавшая принадлежность к академическому магическому корпусу высшего ранга.

— Магистр, — сказал Максим.

— Или кто-то с его полномочиями, — поправил Родерик, не отрицая.

— Торвальд сказал, что знает, где настоящий Разлом. — Максим говорил тихо, чтобы слышал только Родерик. — Он же сказал, что Разлом закрыт. Пока закрыт.

Родерик смотрел на обрывок кожи.

— Торвальд уехал на восток, — произнёс он через несколько секунд. — Через три дня после того, как провёл твоё испытание. Это я знаю точно.

— Это был не обязательно он.

— Нет, не обязательно, — согласился Родерик. — Но количество людей с такими полномочиями и с причиной быть здесь, в этих горах, тайно, без уведомления короны — это не большой список. — Пауза. — Нас уведомляют о каждом патруле. Нас уведомляют о каждой официальной экспедиции. Это — не официальная экспедиция.

Максим убрал кожу за пазуху. Поймал вопросительный взгляд Родерика.

— Доказательство, — сказал он коротко.

Родерик не возражал.

Компас ведёт

После полудня Максим начал замечать закономерность.

Компас реагировал не только на близость Разлома — это он уже понял. Стрелка менялась по-разному в зависимости от того, что именно происходило поблизости. Плавное устойчивое отклонение — просто присутствие нестабильного поля. Резкий рывок и возврат — выброс, что-то прорвалось и схлопнулось. Но сейчас, после второго лагеря, стрелка вела себя иначе: медленное, почти равномерное вращение против часовой стрелки, с задержкой в одной точке, снова вращение, снова задержка.

Как поиск. Как стрелка, которая ищет что-то конкретное.

Максим поравнялся с Родериком:

— Компас ведёт на что-то.

Родерик не удивился — значит, наблюдал сам:

— Я вижу. — Пауза. — Нам не следует идти туда.

— Знаю.

— Наш маршрут — вдоль гряды, разворот у Волчьего перевала.

— Знаю, — повторил Максим. — Я не предлагаю отклоняться от маршрута.

Молчание.

— Но если бы предложил? — спросил Родерик негромко, с той интонацией человека, который задаёт вопрос не потому что не знает ответа, а потому что хочет услышать его вслух.

— Тогда бы я сказал, что то, что кто-то делает здесь тайно, рядом с закрытым Разломом, с нарисованными от руки выходными рунами, — это либо очень серьёзная проблема, либо единственный шанс понять, что вообще происходит. — Максим смотрел вперёд. — Может быть, и то, и другое одновременно.

Родерик долго молчал — так долго, что Максим уже решил, что разговор закончен.

— У перевала встанем лагерем, — произнёс Родерик наконец. — Бранко с тремя людьми — охрана лагеря. Остальные со мной. — Пауза, короткая. — Никому не говорить куда именно.

Максим посмотрел на него — на ровный профиль, на руку, которая чуть крепче держала поводья.

— Почему? — спросил он.

— Потому что тот, кто оставил эти следы, возможно, ещё здесь, — сказал Родерик. — Или у него есть глаза в патруле.

Тишина. Где-то в скалах тихо и методично стучал камень о камень — ветер, или животное, или что-то ещё.

— Ты думаешь об этом с утра, — сказал Максим.

— С ночи, — поправил Родерик.

Волчий перевал

Перевал оправдывал название — узкий, продуваемый, зажатый между двумя скальными стенами, покрытыми чёрным мхом и наледью. Ветер здесь не гулял, а работал — монотонно, целеустремлённо, как делает своё дело хорошо настроенный инструмент.

Бранко выбрал место для лагеря у восточной стены — укрытие с трёх сторон, обзор с четвёртой. Максим помогал с лошадьми, расставлял кольца, укреплял навес. Работа была привычной уже — четыре ночи в дороге, руки сами знали порядок.

Когда лагерь был готов, Родерик собрал пятерых — не объясняя, просто кивнул в нужную сторону.

Они пошли на северо-восток.

Компас у Максима в кармане замер — стрелка больше не вращалась. Просто указывала. Прямо и уверенно, как указывают на что-то, что уже близко.

Шли молча, в колонну по одному, по тропе, которой явно пользовались — не стражники, кто-то другой. Трава примята по краям, ветки сломаны на высоте плеча, в нескольких местах земля разрыта — кто-то спотыкался и опирался, торопился.

Через сорок минут вышли на площадку.

Максим остановился.

Это был не лагерь и не маршрут. Это была точка — небольшая каменная площадка диаметром метров десять, окружённая скальными выступами с трёх сторон, открытая к северу. В центре площадки — кольцо выжженных символов. Не четыре руны, как вчера у скалы. Семьдесят или восемьдесят — сложная концентрическая система, внешнее кольцо из двадцати символов, внутреннее из двенадцати, в центре — точка со звездообразным узором, тщательно выведенная. Каждый символ — чёткий, уверенный, без исправлений. Работа профессионала, который точно знал, что делает, и делал это не первый раз.

В нескольких местах кольца были нарушены — как будто что-то прорвалось через границу изнутри. Камень в трёх точках был оплавлен — не огнём, иначе, температурой другого рода.

Воздух над кольцом был другим. Максим это почувствовал, ещё не войдя на площадку, — едва уловимое давление, слабое, как слышишь гул высокого напряжения через стену, когда сам провод за стеной.

Родерик поднял руку — стоп.

Все замерли у входа на площадку.

— Не заходить, — произнёс он негромко. — Никому. — Он сам зашёл — осторожно, по краю, не пересекая внешнее кольцо символов, приседая и рассматривая каждую деталь.

Максим наблюдал.

Там, где кольцо было нарушено — в трёх точках прорыва — Родерик остановился дольше всего. Потрогал оплавленный камень. Поднял голову, посмотрел на север — туда, где между скальными стенами открывался узкий коридор, ведущий в темноту.

Вернулся к Максиму. Лицо спокойное, но что-то в нём изменилось — та самая глубокая, контролируемая тревога, которую очень хорошо умеющие скрывать люди всё равно не могут скрыть полностью.

— Это не попытка открыть Разлом, — сказал Родерик тихо. — Это уже открытый Разлом. Ненадолго. Точечно. С очень конкретной целью.

— Выпустить нечисть?

— Нет. — Родерик помолчал. — Выпустить нечисть — это не нужно так тщательно готовить. Это делается проще, грубее. Это, — он кивнул на кольцо, — работа для того, чтобы пропустить что-то конкретное. Точечный проход. Адресный.

— Кого-то конкретного.

— Или что-то конкретное, — поправил Родерик. — Или кого-то, кто не мог выйти через обычный выброс. Кто нуждался в контролируемом, целенаправленном открытии.

Максим стоял у края площадки, смотрел на концентрические кольца символов, на оплавленные точки прорыва, на открытый северный коридор.

— Кто-то ждал этого с той стороны, — произнёс он негромко. — И кто-то помогал ему с этой.

Родерик не ответил. Но и не возразил.

Ночь. Третье видение

Вернулись в лагерь уже в сумерках.

Бранко принял их молча, не задавая вопросов, — профессиональное чутьё многолетнего опыта: видит лица, понимает, что спрашивать не надо. Разожгли костёр, поужинали скупо и молча. Родерик ушёл в шатёр рано, сославшись на записи — Максим видел свет через ткань, видел тень, двигающуюся по стенке: Родерик писал, долго, тщательно.

Максим не спал.

Он лежал на спине, смотрел в небо — здесь, на высоте, звёзды были другими, плотными, без городской засветки, почти давящими сверху. И думал о кольце символов. О трёх точках прорыва. О том, кто мог ждать с той стороны.

Заснул он незаметно для себя.

И оказался в больнице.

Это было третье видение — и самое долгое.

Он снова стоял в дверях, снова без тела, только как точка присутствия, прикреплённая к порогу. Но на этот раз всё было иначе. Не ночь — день, серый дневной свет из окна, дождь снаружи. Ольга сидела на стуле прямо, не спала — разговаривала с кем-то. Максим не видел этого человека сразу, потому что тот стоял к нему спиной у кровати.

Потом человек повернулся.

Коллега. Дмитрий Евгеньевич — начальник смены, с которым Максим работал восемь лет. Немолодой, основательный, с той особой основательностью людей, которые за долгую жизнь научились не суетиться. Он держал в руках папку с бумагами и говорил что-то — Максим не слышал слов, только видел лица.

Ольга слушала, смотрела в пол. Один раз кивнула.

Потом Дмитрий Евгеньевич положил папку ей на колени.

Документы. Максим видел — не слова, не детали, но понимал смотром человека, который много лет работал на таких объектах, — это были документы на принятие решений. Те самые документы, которые подписывают, когда медицина уже сказала то, что она должна была сказать, и семья должна сказать своё слово.

Ольга смотрела на папку, не открывая.

Артём сидел на полу в углу комнаты — Максим увидел его только сейчас, потому что мальчик забился в угол и стал очень маленьким. Он не смотрел на взрослых. Смотрел на свои руки. Брелок держал обеими руками, так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Ольга подняла голову, посмотрела — прямо в сторону двери, прямо туда, где стоял Максим.

Несколько секунд просто смотрела — с тем выражением лица человека, который хочет сказать что-то, но не знает как, или знает как, но не может.

— Максим, — произнесла она. Не вопрос. Просто имя — тихо, почти про себя, как говорят вслух то, о чём думают.

Он не мог ответить. Не мог двинуться. Стоял у порога, прозрачный и беззвучный, и смотрел, как она снова опустила взгляд на папку, которую не открывала.

Видение оборвалось — резко, как рвётся нить.

Максим поднялся рывком, сел на земле лагеря, с сердцем, которое колотилось так, что было слышно в ушах. Ночь вокруг, тихий костёр, звёзды, дыхание спящих людей.

Он долго сидел неподвижно.

Потом вытащил сложенный лист из кармана — тот, с тремя строчками. Развернул в темноте, хотя слова знал наизусть.

Артём.

Найти Разлом. Открыть. Вернуться.

Пока он ещё ждёт.

Последняя строчка — «пока» — теперь читалась иначе.

Не как напоминание себе.

Как срок.

Разговор до рассвета

Родерик не спал.

Максим понял это, когда, поднявшись, увидел, что свет в шатре всё ещё горит. Он подошёл, не думая, — просто подошёл, остановился у входа.

— Войди, — произнёс Родерик изнутри.

Шатёр был небольшим. Стол из дощечек на походных козлах, свеча, несколько листов бумаги, покрытых плотными строчками. Родерик сидел прямо, без плаща — в рубашке, с закатанными до локтя рукавами. Перо лежало отложенным.

— Сел писать донесение? — спросил Максим.

— Пытаюсь. — Родерик посмотрел на листы. — Проблема в том, что не знаю, кому его отправить.

— Отцу.

— Отец отправит выше. Выше — к наместнику. Наместник — к короне. — Родерик помолчал. — А тот, кто сделал это кольцо, — человек короны. Или был им.

Тишина.

— Торвальд, — сказал Максим.

— Возможно.

— Ты думаешь — да.

Родерик не ответил сразу. Посмотрел на свечу — долго, без выражения.

— Торвальд появился здесь не случайно, — произнёс он наконец. — Его нет в этих горах двадцать лет. Приезжает — и тут же это. — Пауза. — Либо он сделал это. Либо он приехал, потому что кто-то другой это сделал, и он знает кто. В обоих случаях Торвальд знает больше, чем сказал.

— Он сказал мне, что Разлом закрыт и он знает, где он.

— Он сказал тебе именно это. — Родерик посмотрел на него прямо. — Почему тебе? Ты — мальчик с нестандартным даром, которого нашли в лесу. Торвальд выбирал слова для людей в течение пятидесяти лет. Он ничего не говорит случайным людям.

— Значит, я не случайный.

— Или ты инструмент, — произнёс Родерик. — Который ещё не знает, для чего его точат.

Максим сидел напротив, на краю складного табурета. Смотрел на свечу, как смотрел Родерик несколько секунд назад.

— Мне нужно добраться до этого Разлома, — сказал он. Не объясняя почему, просто — факт.

— Знаю, — сказал Родерик.

— Откуда?

— Потому что ты смотришь на компас каждые полчаса. Потому что ты не спал после схватки, а не после неё. Потому что ты не спрашиваешь, как вернуться домой — ты спрашиваешь, как добраться туда. — Родерик взял перо, покрутил в пальцах. — Я не знаю, откуда ты на самом деле. Но я знаю, что ты идёшь куда-то, а не откуда-то.

Максим молчал.

— Я не буду тебя останавливать, — произнёс Родерик. — Но я не буду лгать отцу о маршруте.

— Я не прошу лгать.

— Я знаю. Поэтому и говорю. — Пауза. — Когда вернёмся в замок — у тебя будет неделя, может две, прежде чем отец решит, что делать с тем, что я напишу в донесении. За это время ты должен принять решение.

Максим кивнул.

— Ещё одно, — сказал Родерик, уже когда Максим поднялся уходить. — То, что вышло через кольцо три дня назад — оно не нечисть. Нечисть не нужно выпускать так тщательно. — Он смотрел на свои записи. — То, что прошло через этот проход, — оно думает. И оно где-то здесь. В предгорьях, в горах, или уже дальше.

Максим остановился у выхода.

— Это важно знать?

— Это важно знать, — подтвердил Родерик.

Глава 8. Тот, кто пришёл обратно

Дорога назад

Обратный путь занял шесть дней вместо семи.

Родерик гнал намеренно — не объясняя, просто задавал темп с рассвета до сумерек, с короткими привалами, без ночёвок у костров дольше необходимого. Стражники не возражали — опытные люди чувствуют, когда командир хочет поскорее оказаться в определённом месте, и не тратят время на вопросы.

Максим молчал и думал.

Думать было о чём. Кольцо символов на каменной площадке, три точки прорыва, обрывок кожи с печатью, тайный лагерь. И главное — то, что сказал Родерик в ту ночь у шатра: то, что прошло через проход, думает. Не нечисть. Не случайный выброс. Кто-то — или что-то — кого выпустили намеренно, точечно, с профессиональной подготовкой.

На третий день обратного пути Бранко поравнялся с ним и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, глядя вперёд на дорогу:

— Молодой господин Родерик раньше никогда не торопился на обратном пути. Обычно шёл спокойно, с осмотром второстепенных постов.

— Сейчас торопится, — сказал Максим.

— Да, — согласился Бранко. — Значит, считает, что есть причина торопиться.

Он отстал обратно в колонну, больше не добавив ни слова.

Максим обдумал это.

Родерик знает что-то, чего не сказал вслух. Это само по себе не новость — Родерик вообще говорил вслух меньше, чем думал, и Максим за эти дни успел это понять достаточно хорошо. Но молчание у шатра на перевале было конкретным — не общей сдержанностью, а намеренной паузой, которую оставляют, когда ещё не уверен, что правильно понял, и хочешь проверить сначала.

Что именно Родерик хотел проверить — Максим пока не знал.

Но собирался узнать.

На четвёртый день пути компас в кармане вёл себя спокойно — стрелка вернулась к обычному северу, почти без отклонений. Горы остались позади. Холмы стали снова пологими, дорога — узнаваемой. Запах предгорий — металлический, кисловатый — исчез, сменился привычным осенним воздухом с примесью дыма деревень на горизонте.

На пятый день пошёл дождь.

Не осенний моросящий — настоящий, плотный, холодный, с ветром, который бил в лицо под капюшоном и забирался в рукава. Ехали молча, в плащах, опустив головы. Лошади шли тяжелее, копыта скользили на мокрой глине.

Максим думал об Артёме.

О папке с документами, которую Ольга держала в руках, не открывая. О том, как она произнесла его имя в пустую дверь, зная — или чувствуя, — что там кто-то есть. О Дмитрии Евгеньевиче, который пришёл не навестить, а принести то, что приносят тогда, когда у медицины кончаются аргументы в пользу ожидания.

Срок — это слово теперь имело вес, которого раньше не имело.

Не абстрактное «нужно торопиться».

Конкретное. Ощутимое. Как давление за грудиной, которое не уходит.

Замок. Гость

Въехали в ворота замка Соловейских за час до заката — небо на западе было красным и тяжёлым, как бывает перед первым настоящим зимним морозом.

Двор встретил их движением: слуги с факелами, конюхи, забравшие лошадей, кто-то с горячим питьём у входа. Всё как обычно. Всё — кроме одной детали, которую Максим заметил сразу: у коновязи у западной стены стояло четыре чужие лошади — хорошие, дорогие, с одинаковыми сёдлами, явно принадлежащие одному человеку или одному отряду.

Родерик увидел их раньше Максима — по тому, как он слегка замедлил коня у ворот, на долю секунды. Потом тронул снова ровно, не изменив выражения лица.

— Ты знаешь, чьи лошади? — тихо спросил Максим, поравнявшись с ним.

— Знаю, — сказал Родерик. Помолчал. — Это люди Торвальда.

Тишина — только стук копыт по мокрым камням и треск факелов.

— Он здесь, — произнёс Максим.

— Или его люди. — Родерик спрыгнул с коня, передал поводья конюху, не торопясь, как будто четыре чужие лошади во дворе — обычное дело в обычный вечер. — Иди к себе. Переоденься. Спустись к ужину как ни в чём не бывало.

— А ты?

— А я пойду к отцу, — произнёс Родерик. — Узнаю, что происходит, до того как мы все сядем за один стол.

Он ушёл, не оборачиваясь, — быстрым ровным шагом человека, у которого есть конкретная цель и конкретное время до неё.

Максим посмотрел на чужих лошадей. Потом на западное крыло замка — там, в большом зале, горел свет сквозь высокие узкие окна.

Обрывок кожи с печатью лежал у него за пазухой.

Торвальд

Магистр сидел в кресле у камина — в той же позе, в которой Максим видел его в первый раз, как будто и не уезжал: прямой, спокойный, с руками, сложенными на колене. Огонь в камине горел ровно. На столе рядом — кубок с вином, нетронутый.

Барон стоял у окна. Родерик — у стены, чуть в стороне, с тем особым выражением, которое означало: я уже сказал что нужно и теперь слушаю.

Элис не было. Максим отметил это краем сознания — потом.

— Максимилиан, — произнёс Торвальд, когда Максим вошёл. Без приветствия, без вступления — просто его имя, как будто продолжал прерванный разговор. — Садись. У нас мало времени и много тем.

Максим сел напротив. Встретил взгляд магистра — прямой, без обиняков.

— Ты нашёл кольцо, — сказал Торвальд. Не вопрос.

— Нашли, — поправил Максим. — Мы все нашли. Родерик, Бранко, я.

— Хорошо. — Торвальд кивнул — медленно, как кивают, когда что-то подтверждается. — Значит, меньше объяснять. — Он помолчал секунду, глядя в огонь. — Кольцо сделал я. Три недели назад. И я же открыл проход.

Тишина в зале стала другой — плотной, осязаемой.

Барон у окна не обернулся. Значит, уже знал.

Родерик не изменился в лице — значит, уже догадывался.

Максим смотрел на Торвальда прямо.

— Кого вы выпустили? — спросил он.

Торвальд поднял взгляд от огня — и в этом взгляде было что-то, чего Максим раньше там не видел. Не усталость — что-то тяжелее. То, что появляется у людей, когда они несут что-то слишком долго и наконец решают поставить на землю.

— Не кого, — произнёс он. — Что. — Пауза. — Часть информации. Записи. Те, которые нельзя было пронести через официальные каналы — через них смотрят слишком многие.

— Записи о чём?

— О настоящем Разломе, — сказал Торвальд. — О том, как он был закрыт. И о том, почему его нужно открыть снова.

Пятьдесят лет

— Пятьдесят три года назад, — начал Торвальд, — настоящий Разлом был открыт. Не стихийно — намеренно. Его открыли маги высшего ранга по приказу тогдашнего короля. Причина была простой: через Разлом шли люди.

— В обе стороны? — спросил Максим.

— В обе. — Торвальд взял кубок с вином, подержал в руках, поставил обратно нетронутым. — Это был не случайный выброс и не дыра в мироздании. Это был управляемый канал между двумя мирами. Небольшой, узкий, но стабильный. Работал почти двадцать лет.