Расказачиванию не бывать! Откат

Потом обошли вправо и прошли вдоль колонны шагов на триста, обстреливая с ходу.

Я был в это время у середины и видел всё сбоку. Они шли наметом, вдоль обочины, и стреляли не целясь — просто в сторону подвод, чтоб гнать. Возчики пригибались и гнали. Кони шарахались от выстрелов, но с дороги не сходили, потому что слева был вал, а справа канава.

Срезали двух коней у прочих подвод. Первый упал сразу и потащил подводу боком, второму перебило ногу. Матвей с двумя возчиками перерезал постромки и стянул обе телеги за вал; второго коня после боя пришлось добить.

Ранили возчика тридцать первой — в спину, навылет.

Налётчики ушли с тремя подводами, взятыми за хвостом.

— За ними? — крикнул Мишка.

— Нет. Колонне идти.

Тимофей ничего не сказал. Только поглядел назад, туда, где стояла его последняя палка.

Никто никого не разбил. Мы не гнались — гнаться было не на чем и не с чем. Убитых возчиков положили поверх груза на соседние подводы; груз с двух обезлошадевших телег раскидали по остальным. Порожние телеги привязали следом за упряжными.

Поручик нашёл меня, когда всё кончилось. Он был бледный и очень собой доволен, и старался этого не показывать, и оттого выходило заметнее.

— Мои двоих положили, — сказал он. — А ведь сами ещё из выздоравливающих.

— Ваши стреляли хорошо.

— Они не стреляли хорошо. Они стреляли залпом, потому что я скомандовал залп, и три четверти промазали. — Он вытер лоб. — Но девятнадцать винтовок грохнули, будто сотня. Те не стали разбираться.

— Это и было нужно.

— Я, признаться, думал, что они у меня побегут.

— Отчего не побежали?

Поручик подумал.

— Оттого, что бежать было некуда. Впереди подводы, сзади поле. Я их поставил за подводами, как вы сказали.

Гаврила подошёл, волоча винтовку за ремень. Одна щека была в дорожной пыли.

— Ну как? — спросил я.

— Никак. — Он сел прямо на землю. — Я его четыре дня на себе вожу, а он мне за всю дорогу ни разу не сгодился. Нынче было самое место: они вдоль обочины шли, кучей, шагов полтораста. Одним диском бы всех положил.

— Не было диска.

— Не было, — согласился Гаврила. — Я к тому и говорю.

К семи часам колонна шла дальше.

К восьми Мишка подал мне лист.

— Тридцать семь подвод. Было сорок. Три увели. Люди: убито двое, оба возчики, ранено четверо, из них двое тяжело, их Игнат Фомич взял к себе.

— Кони?

Он замялся.

— Трёх увели с подводами. Двух потеряли в упряжи: один лёг сразу, второго пришлось добить. Ещё три хромают со вчерашнего, и Тимофей Иванович говорит, что двое из них до Касторной не дойдут.

Сорок четыре было до первого падежа. Минус один, минус три, минус два — осталось тридцать восемь. Троих из них Тимофей не считал работниками.

Я сложил лист и отдал ему обратно.

Пахомов подошёл ко мне сам, около полудня, когда мы стояли на водопое.

— Одиннадцати коням овёс нужен, — сказал он. Не спросил, а сказал: уже сходил и посчитал.

— Нужен.

Он постоял, глядя на реку. Поили по очереди; её назначал Мишка, и теперь её соблюдали даже те, кто три дня на неё плевал.

— Я после налёта подумал, — сказал Пахомов. — Если б они зашли не с хвоста, а с середины, они бы взяли мои девять. И накладная моя мне бы очень пригодилась.

— Пригодилась бы.

— Выдам по ведомости. — Он вынул свою стопку бумаг, отделил одну и протянул мне. — Только распишитесь. Мне без росписи нельзя, я потом отвечу.

— За что распишусь?

— За получение фуража на нужды сводной колонны. — Он подумал и добавил: — Я так и написал: сводной. Другого слова не подобрал.

Я расписался. Подписи мои в тот день стоили ровно столько же, сколько накануне, — то есть нисколько, — но бумага у Пахомова была настоящая, с графами и печатным заголовком, и в графе «принял» теперь стояла моя фамилия.

Пахомов подул на неё, сложил вчетверо и убрал к остальным.

— Вы, я гляжу, довольны, — сказал он.

— Овсу рад.

— Не овсу. — Он застегнул шинель. — Вы, Беркутов, рады тому, что у вас первая бумага завелась. Я эти лица тринадцатый год вижу.

— И что это за лицо?

— Обыкновенное. У человека, который до сего дня всё делал на честном слове и вдруг понял, что честное слово кончается быстрее бумаги.

Выданный овёс раздали к вечеру.

Тимофей отобрал одиннадцать самых плохих коней, развесил торбы и давал овёс понемногу, после водопоя. Трёх хромых оставили без упряжи и повели в поводу: так они, может, и дойдут.

— На сколько этой выдачи хватит? — спросил я.

— Если кормить одиннадцать — дней на семь. Станет таких четырнадцать — дней на пять, не больше. — Тимофей поглядел на мешки. — Но у нас уже сейчас тридцать восемь коней, а годных тридцать пять.

— А потом?

— А потом, Степан Тихонович, подвод останется больше, чем годных коней, и мы станем их бросать. Не потому, что нечего везти, а потому, что везти нечем.

— Где берут коней?

— У кого они есть.

Я обошёл коновязь вечером и сосчитал всех сам, поимённо, по Мишкиному листу. Счёт сходился. У двух порожних подвод оглобли лежали на земле: тянуть их было некому.

Глава 6. Грязный ход

Первого ноября у развилки перед хутором Песчаным дорога перестала быть дорогой.

К полудню весь тракт стоял в жидкой глине по ступицу. Колёса не катились — они ползли, набирая на обод тяжёлые корки. Кони шли, приседая на задние. На подъёме у мельницы мы за час прошли триста шагов.

Тридцать восемь коней на тридцать семь подвод. Тридцать пять тянули гружёные, троих хромых вели в поводу, а две порожние телеги шли в прицепе.

Я сидел на обочине, счищая ножом глину с сапога, и считал, сколько мы протянем на этом ходу. Выходило, что до Касторной не дотянем: по сухому было два перехода, по такой дороге — вдвое больше, а фуража Тимофей насчитал примерно на три дня, и это уже с урезкой.

К вечеру дошли до Песчаного.

Хутор был цел и не разорён, и это само по себе говорило, что мы тут первые. Дворов десятка полтора, при них плетни, при плетнях собаки. Мужики вышли к околице и стали, и стояли молча — не враждебно, а так, как стоят люди, которые ждут, чтобы им поскорее сказали, чего у них заберут.

Коней у них было.

Я это увидел сразу — не самих коней, а следы во дворах, свежий навоз у сараев, вытертое место на верее, о которое трётся привязанная лошадь, — и всё это было видно с дороги всякому, кто хоть неделю прожил в станице; а я в станице прожил своё детство и половину жизни, если считать не мои годы, а годы того тела, в котором я эту дорогу ехал.

И они увидели, что я увидел, и один из мужиков, стоявших у околицы, тихо отступил назад и пошёл к крайнему двору не спеша, но и не оглядываясь.

Торговались мы у крайнего двора.

Хозяин, кряжистый старик в бабьем платке поверх шапки, вывел из сарая гнедого — рослого, широкогрудого, гладкого. Конь был хорош на глаз до того, что за спиной у меня кто-то присвистнул.

— Вот. Один есть. Больше нету.

— Сколько?

— Сговоримся.

И тут от коновязи, где стояли чужие лошади, отделился человек, которого я до того не приметил, подошёл, обошёл гнедого кругом и присел у передней ноги.

Он даже не поглядел старику в лицо.

— Веди шагом. Туда и обратно.

— А ты кто такой?

— Веди, говорю.

Старик повёл. Человек смотрел не на коня — на ноги. Потом велел провести рысью. Потом подошёл, поднял переднее копыто, подержал, опустил. Приложил ладонь к боку и постоял так, считая.

— Не бери, — сказал он мне.

— Отчего? Конь как конь.

— Конь как картинка. — Он выпрямился и вытер руку о полу. — Левую переднюю на рыси бережёт. Сейчас не хромает, а в этой грязи скоро захромает. И дыхание частое: пробежал немного — дышит, будто версту прошёл. В телегу он годится по сухому и по ровному. У тебя — грязь.

Старик засопел.

— Ты его лечил, что ли?

— Я его пять минут смотрел. — Человек обернулся ко мне. — Коробов, Савва Данилыч. Ремонтный унтер-офицер. Второй месяц никому не сдаю и ни от кого не принимаю, потому что комиссии моей больше нет.

— Беркутов.

— Слыхал. — Он кивнул на колонну, тянувшуюся по грязи вдоль плетней. — Твои?

— Мои.

— У тебя не трое. Семерых уже нельзя ставить как остальных.

— Троих знаю.

— Знаешь тех, что хромают. Ещё четверо в упряжи садятся, а ты их за усталых принимаешь. Этого ты не знаешь, потому что тебе некому сказать.

Он обошёл со мной всю колонну, от головы до хвоста, останавливаясь у каждой упряжки ровно настолько, чтобы поглядеть на ноги и послушать бок, и говорил про каждого коня по три слова, а иногда по одному, и всё сказанное можно было проверить тут же, наклонившись.

Из тридцати восьми он отдельно отметил семерых. Двоих хромых — под обмен или под нож сразу; третьего — вести без упряжи. Ещё четырёх — беречь и не ставить на два тяжёлых перегона кряду. Одного невзрачного и лохматого, которого Тимофей второй день собирался выпрячь как самого никудышного на вид, Савва велел оставить в упряжи и кормить лучше других.

— Этот дальше многих пойдёт, — сказал он. — У него нога сухая и копыто ровное, без трещин.

— А по виду?

— По виду он мужицкий и грязный. — Савва усмехнулся. — Ты, Беркутов, на карту глядишь и считаешь, что до Касторной сорок вёрст. Сорок вёрст обещает карта. А пройдёт их или не пройдёт вот эта нога. — Он показал носком сапога. — Карта твоя не хромает. Нога хромает.

— Пойдёшь со мной?

Он посмотрел на меня, потом опять на коней.

— Пойду, если кони мои.

— Как это твои?

— Так, что я говорю, кто идёт под седлом, кто в упряжи, кого ведут в поводу и кого нынче не запрягают вовсе. И спорить со мной будешь ты один, а не всякий возчик.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я тебе через неделю не нужен буду, — сказал Савва. — Потому что через неделю у тебя коней не останется, и распоряжаться будет нечем.

Я подумал.

— Кони твои. Но с двумя условиями.

— Говори.

— Первое: людей ты у меня не забираешь. Скажешь «этому не ехать верхом» — я решу, ехать ему или нет.

— Согласен. Мне люди не нужны, мне ноги нужны.

— Второе: если я скажу «идём», а ты скажешь «кони не пойдут», — ты мне это скажешь заранее, а не на дороге. Мне надо знать вечером, а не утром.

Савва подумал дольше, чем я.

— Вечером не всегда видно, — сказал он честно. — Конь за ночь садится. Вечером он стоит, а утром не встаёт.

— Тогда говори вечером то, что видишь вечером, и утром то, что видишь утром. Только не молчи.

— Это я могу.

Он подал руку. Ладонь была холодная, в загрубелых мозолях.

* * *

Посыльный от Тенишева нашёл нас второго, к полудню.

Он был молодой, в новой шинели, и приехал с двумя конными. Коней под ними я оглядел прежде, чем поглядел на него самого.

Он подал пакет. В пакете лежала выписка из приказа о заготовках и записка в две строки, написанная тем самым ровным почерком, который я уже видел на полях чужих бумаг.

Приказ был законный. По нему в прифронтовой полосе разрешалось изымать лошадей, фураж и подводы под квитанцию, а при отказе — понудительно.

Записка была короче: «Полагаю, вам будет полезно предъявить сие. Довожу, что о ходе заготовки надлежит донести. Т.»

— Он вас за язык не тянет, — сказал корнет. — Он вам одолжение делает.

— Вижу.

— Тогда приступим? У них тут кони по сараям.

— Приступим не так.

Корнет поднял брови.

— А как?

— Меняем. Что у нас лишнее — на овёс и коней. Что не выменяем — берём, но с меркой и под квитанцию Пахомова, и не больше третьей части со двора.

— Третьей части. — Он произнёс это медленно, будто пробовал на вкус. — Урядник, вы понимаете, что через нас тут пройдёт ещё три обоза? И четвёртым придут красные? Вы им оставите две трети, а через неделю у них не будет ничего вообще, и всё, чего вы добьётесь, — это что ваши люди пойдут пешком.

— Может, и так.

— Не может, а так и есть. Вы им не поможете. Вы только себе навредите и мне докладывать нечего.

— Докладывай, что взято по обмену.

— Он мне не поверит.

— Пусть проверит.

Меняли весь день.

Лишнего у нас нашлось много. Чужая упряжь с брошенных подвод. Два ящика инструмента, которые ехали от Лисок и которых никто не открывал. Казённое тряпьё выздоравливающих, с которого поручик махнул рукой. И целая подвода рухляди, которую люди тащили от Воронежа и уже не помнили зачем.

Торг шёл коротко.

— Овса дашь?

— Не дам.

— За хомут.

— Хомут покажи.

Показывали. Щупали. Отходили. Возвращались.

У второго двора мужик вывел двух кобыл и потребовал за них муки. Муки у нас не было ни лишней, ни общей: та, что ехала на подводах, была лазаретная и имела своих хозяев.

— Тогда нечего глядеть, — сказал мужик и повёл кобыл обратно.

Савва его не остановил. Он посмотрел, как кобылы уходят, и сказал мне:

— Левая годится. Правая с зада приседает.

— И что?

— Ничего. У нас муки нет.

Матвей вынул из одной нашей подводы тяжёлый свёрток парусины, развязал. Внутри были напильники, зубила, скобы, два молотка и маленькие тиски.

— Мельница у них есть, — сказал он. — А там, где мельница, там и железо ломают. Муки мы им не дадим. А это дадим.

— Это тебе нужно.

— Мне нужно всё, — ответил Матвей. — А везти всё нельзя. На этой подводе ещё два свёртка. Один мой, другой чужой. Мой оставлю.

Мы догнали мужика у ворот. Он поглядел на инструмент, перебрал каждый напильник, зажал в тисках полоску железа и попробовал винт.

— За всё это — мерин.

— Нам кобылу.

— Кобылу не дам.

— Значит, не дашь.

Матвей стал сворачивать парусину. Мужик смотрел, как исчезают зубила, потом позвал жену. Она вышла, вытерла руки о передник и долго осматривала нас, пока не дошла до Саввы.

— Какую хочешь?

— Левую.

— Бери левую, — сказала она мужу. — Правая нам нужнее. А инструмент ты за год не достанешь.

Муж сказал ей не мешаться. Она не ушла. Она сама вывела левую кобылу, сняла с неё недоуздок и принесла верёвку.

— Кличка есть? — спросил Мишка.

— Есть.

— Какая?

— Не тебе звать.

— Мне писать.

Женщина погладила кобылу по морде и назвала кличку. Мишка записал её рядом с перечнем инструмента, а потом ещё и имя хозяина. Тот сперва отказывался, но жена назвала и его.

Кобылу Савва не взял сразу. Отвёл к околице, провёл рысью по твёрдому, вернул и ещё раз осмотрел ноги. Хозяйка шла за ними до ворот. Когда Савва кивнул, она перестала идти.

— Доведите, — сказала она. — Она к муке привыкла.

— Доведём, — ответил Савва.

Муки мы кобыле не обещали. Савва тоже. Он пообещал ей просто то, что мог проверить сам.

— Два пуда.

— Четыре.

— Три.

— Три.

К обеду по хутору ходили уже сами: наши шли по дворам, хуторские — вдоль подвод, и всякий высматривал своё. Мишка бегал между дворами и подводами и записывал. Когда у него сбился счёт, он дважды зачеркнул строку; Пахомов посадил его рядом и научил вести в два столбца.

Матвей ходил с нами и оценивал железо.

— Это лом, — говорил он про одно. — А это не лом. Это шкворень, и он им понадобится.

— Тем лучше, за него дадут больше.

— За него дадут больше, — соглашался Матвей и откладывал шкворень отдельно.

К вечеру мы выменяли пятерых коней, восемнадцать пудов овса и сена на воз. Двор, где хозяин заперся, был третий с краю.

Мы стучали. Не открыли. Стучали ещё.

— Ломать? — спросил Гаврила.

— Сарай открой. В избу не лезь.

Сарай был не заперт. В нём стояли трое: двое рабочих и один под седло.

— Одного, — сказал Савва. — Вот этого. Двух оставь: один им пахать, другой под седло.

— Он лучше.

— Лучше. Оставь.

Взяли одного. Пахомов писал квитанцию, стоя на приступке, и ворчал, что квитанция без печати отделения не квитанция, а просто бумага.

— Она и есть просто бумага, — сказал я.

— Вот я и говорю.

— Прибивай.

Корнет весь день ходил за нами и спрашивал.

Спрашивал он вежливо и не о том, о чём спрашивал. Сколько у вас людей. Из каких частей. Кто вам подчинён по бумаге. Кем поставлен фельдшер. Отчего мастер с линии идёт с конной командой. Давно ли у вас список подвод и кто его завёл.

На третьем вопросе Мишка сам протянул корнету свой лист и расправил загнутый угол.

Корнет прочёл его весь и вернул.

— Аккуратно, — сказал он. — Кто научил?

— Никто. Я сам.

— Сам. — Корнет посмотрел на меня. — Урядник, у вас сводная колонна, порядок, очередь на воду, интервалы и учёт по номерам. Это когда завелось?

— С неделю.

— С неделю. — Он подумал. — А приказ о сведении был?

— Не было.

— Стало быть, вы её свели раньше приказа.

— Я её не сводил. Она сама пошла.

— Она сама пошла и сама пронумеровалась, — сказал корнет и впервые за день улыбнулся.

Гаврила поймал его у коновязи и спросил про диски.

Он спрашивал про них всех, кто попадался нам с Лисок: интендантов, возчиков, встречных верховых, — и спрашивал одинаково, называя размер и показывая руками.

— К льюису? — Корнет пожал плечами. — В Касторной, может. Там склады. Только я бы на вашем месте не рассчитывал.

— Я и не рассчитываю, — сказал Гаврила. — Я спрашиваю.

Корнет уехал вечером. Перед отъездом он постоял у наших коней, посчитал их глазами и сказал:

— Шесть. Я бы взял двадцать.

— Взял бы.

— И у меня было бы двадцать, а у вас шесть.

— И на обратном пути ты бы через это село не поехал, — сказал Савва от коновязи, не оборачиваясь. — А нам через него, может, ещё назад идти.

Корнет посмотрел на него, потом на меня, потом сел и уехал.

* * *

Двух забракованных Савва увёл за хутор второго вечером.

Одного он обменял — отдал за полтора пуда овса, и хуторской, который брал, знал, что берёт, и всё равно взял, потому что и такая лошадь лучше никакой. Второго не взял никто.

— Веди, — сказал Савва Гавриле.

— Я?

— Ты. У тебя рука твёрдая.

Гаврила поглядел на меня. Я кивнул.

Они увели его в лощину за гумном, и оттуда через некоторое время стукнуло один раз. Гаврила вернулся, отдал винтовку Мишке подержать и пошёл мыть руки к бочке, хотя руки у него были чистые.

Мясо взяли хуторские, всё до последнего. Савва проследил, чтоб отдали не даром, и выторговал за него ещё пуд овса и старую, но целую упряжь.

— Ты его знал? — спросил его потом Мишка.

— Второй день.

— А жалко?

— Мне его ноги вчера было жалко. — Савва свернул упряжь и понёс к подводе. — А сегодня он уже был не конь, а корм, который сам ходит. Такого держать — обманывать себя и других.

Тяжёлый участок начался третьего, за восемь вёрст от Песчаного, и тянулся вёрст на пять.

Там дорога шла низом, между двумя пологими буграми, и вся вода с этих бугров стояла в ней. Глина была не грязь, а тесто: колесо входило и его надо было вынимать. Первая подвода села на четвёртой сотне шагов.

Мы вытаскивали её вчетвером и вытащили за двадцать минут. Сперва подложили под колесо всё, что нашлось поблизости; подкладка ушла в глину. Архип принёс жерди из придорожного плетня. Потом упирались плечом, считали «раз-два», и подвода поднималась на вершок и садилась обратно.

Вытащили на четвёртый раз, положив под оба задних колеса плетень целиком.

Ближайший двор остался позади, и хозяин плетня об этом не знал.

Тридцать шесть подвод по двадцать минут — это двенадцать часов. У нас их не было.

— Разгружать, — сказал Савва.

— Что разгружать?

— Всё, что можно нести. Пусть люди несут на себе.

— Лежачих не понесёшь.

— Лежачих не тронь. Всё прочее — с подвод долой.

Я кивнул Тимофею.

— Разгружать. Всё, кроме лежачих.

Полтора часа ушло на спор о каждом узле.

Мешки, узлы, сундуки, самовар, дверь от чего-то, которую баба везла от самого Воронежа.

Дверь я запомнил.

Она была створчатая, крашенная в зелёное, с медной ручкой, и лежала поперёк подводы, и на ней сверху ехали двое ребятишек. Баба держалась за неё обеими руками и не отпускала.

— Сойди, — сказал ей Тимофей. — Дверь долой, ребят на подводу.

— Не дам.

— Она тяжёлая.

— Не дам!

— Мать, — сказал Игнат, подходя. — Никто её не возьмёт. Мы её тут в кустах положим, я сам место запомню.

— Врёшь ты, — сказала баба спокойно, и это было хуже крика. — Всё вы врёте. Я её от дому везу. У меня дому нету, а дверь есть.

Тимофей поглядел на меня.

Я мог приказать. Приказ занял бы полминуты, дверь бы сняли, баба бы села в грязь и выла, и колонна бы простояла те же полчаса, только с воем.

Игнат ходил и уговаривал; Тимофей ходил и приказывал; толку было от обоих поровну. Кончилось тем, что Мишка пошёл вдоль подвод с листом и карандашом и стал записывать, что у кого сняли, — с обещанием вернуть по номеру.

К бабе он подошёл последней.

— Дверь чья?

— Моя.

— А тебя как?

— Меня или дверь?

— Тебя.

— Аграфена.

Он написал: «Аграфена, подвода двадцать девятая, дверь зелёная створчатая с ручкой». Прочёл ей вслух. Она послушала, подумала и слезла сама.

Мишка записал восемьдесят с чем-то предметов и шёл за последней подводой, держа лист над грязью. Половину записанного потом не вернули.

Облегчённые подводы пошли ровнее. Двадцать минут на подводу превратились в две-три, и застревали теперь только те, у кого колесо было хуже других.

Савва вёл сменных, и я половину этого перехода ехал за ним и смотрел ему в руки, потому что до того дня менять коней на ходу мне не приходилось ни разу.

Он останавливал табун поперёк, шагах в двадцати от дороги. Подходил к застрявшей упряжке. Клал руку на шею коренному и стоял так секунды три, ничего не делая.

— Этого долой.

— Он идёт ещё.

— Он идёт. Через полверсты не пойдёт совсем, и мы его тут бросим. Долой.

Выпрягали вместе с возчиком. Савва отводил усталого к табуну, приводил свежего и сам держал хомут, пока возчик затягивал упряжь.

У Саввы держались семь сменных: шесть новых и один прежний хромой, которого он в упряжь не ставил. Табун он гнал по нетронутому краю дороги, где было твёрже. На каждом трудном месте менял коня в самой тяжёлой упряжке: усталого выпрягал и пускал в табун, свежего ставил. Одну и ту же лошадь он не ставил дважды за час.

Тимофей ехал верхом.

Он ехал так весь поход, потому что с одной рукой в телеге ему было делать нечего, а верхом он мог хоть держать колонну. Савва догнал его на середине участка, поехал рядом и с полверсты молчал.

— Слазь, — сказал он потом.

Тимофей повернул голову.

— Что?

— Слазь с коня. Иди пешком или садись на подводу.

— С какой стати?

— С такой, что ты ему спину сбиваешь. — Савва показал подбородком. — Правой не держишься и всё тело валишь влево. Седло съехало, потник с правого бока смяло. Он у тебя третий день горбится. Погляди сам, как стоит.

Тимофей посмотрел на своего коня. Конь стоял, подобрав зад.

— Я и на подводе с одной рукой останусь.

— На подводе ты ему спину не собьёшь.

— Мне колонну водить.

— Води с подводы.

— С подводы не видно.

— Тогда пеши.

Они смотрели друг на друга, и оба были правы, и я стоял в десяти шагах и не лез, потому что влезть тут значило решить за одного из них, а мне нужны были оба.

— Савва Данилыч, — сказал наконец Тимофей. — У меня рука не работает с августа. Я к этому привык. Я не привык к тому, что мне за неё ещё и с коня слезать.

Савва помолчал.

— Я тебе не за руку говорю. Я тебе за коня говорю.

— Понимаю.

— Тогда так. — Савва нагнулся и провёл ладонью по бабке. — Ты его не губишь со зла, ты иначе сесть не можешь. Я тебе завтра переберу седло: переложу потник, подгоню подпругу и стремена под твою посадку. Сядешь ровнее, седло не будет ползти.

— А сегодня?

— Сегодня иди пешком. Пять вёрст.

Тимофей слез.

Он шёл эти пять вёрст, ведя коня в поводу, и колонну водил всё равно — только медленнее, потому что бегать вдоль неё пешком по такой глине было нельзя. Никто ему ничего не сказал. Мишка один раз хотел спросить и не спросил.

Из низины мы вышли к вечеру третьего.

Подводы выползали наверх по одной, и наверху, на твёрдом, их встречали и сразу отводили в сторону, чтоб не запирали выход. Последнюю вытянули в темноте, впрягши в неё четверых: двух коней Саввиных и двух своих.

Возчик с неё свалился рядом с колесом и остался лежать. Лицо было в глине, руки дрожали. Игнат опустился перед ним на колени.

— Голова кружится?

— Нигде не болит.

— Я не про боль. Вставай попробуй.

Возчик попробовал и не встал. Игнат провёл ладонью по его спине, потом сказал двум ходячим снять с крайней подводы сундук и посадить возчика на его место.