Император

Он ушёл в дом, и они слышали, как он там гремит в шкафчике, потом как скрипит отодвигаемый сундук.

Вышел он со шкатулкой.

В шкатулке лежали монеты: немного, штук двадцать, и ещё старый перстень с тёмным камнем. Дядя высыпал монеты на стол и пересчитал дважды.

— Вот, — сказал он. — На дорогу, на первое полугодие за одного и на форму. На второго не хватит.

— Тогда я не поеду, — сказал Генрих.

— Поедешь, — сказал Артур.

— Не поеду.

— Генрих.

— Замолчи.

Комрой стукнул ладонью по столу так, что монеты подпрыгнули.

— Хватит. Я ещё не сказал, что решил.

Он собрал монеты обратно в шкатулку, поставил её на полку и долго молчал, глядя в окно, за которым темнел косогор.

— В столице писцовой конторе нужны счётчики, — сказал он наконец. — Я писал туда ещё в позапрошлом году, мне ответили, что место найдётся. Плата маленькая, но верная, и живут там при конторе.

— Ты не можешь, — сказал Артур. — У тебя руки.

— Руки у меня есть, — сказал дядя и показал их, будто в подтверждение. Пальцы у него не разгибались до конца, и он это знал, и Артур знал, что он знает.

— Значит, так, — сказал Комрой. — Я поеду в столицу. Ты, Артур, пойдёшь на испытание. Ты, Генрих, тоже пойдёшь.

— Я не…

— Пойдёшь, — сказал дядя, и в голосе у него было столько спокойствия, что Генрих закрыл рот. — Сдадите оба. Полугодие я оплачу. Дальше будет видно.

— А если не сдадим? — спросил Артур.

— Тогда вернётесь и будете пахать, — сказал Комрой. — Это не позор. Позор — сидеть и ждать, что за тебя кто-то решит.

В ту ночь они не спали. Лежали на печи и молчали, а потом Генрих сказал:

— Он из-за нас уезжает.

— Да.

— Он там умрёт. В этой конторе. За столом, над бумагами.

— Не говори так.

— Это правда, — сказал Генрих, и в голосе у него не было ни злости, ни жалости, а было только то, чему Артур так и не придумал названия.

Он повернулся к брату.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Что?

— Что дядя прав. Позор — сидеть и ждать. — Артур положил руки под голову и смотрел в темноту над печью. — Мы пойдём туда. Сдадим. Выучимся. И тогда, может быть, никто больше не будет уезжать из своей деревни, чтобы заплатить за чужую учёбу.

Генрих долго не отвечал.

— Мир во всём мире, — сказал он наконец.

— Да.

— Это глупо звучит.

— Знаю.

— Но мне нравится, — сказал Генрих и отвернулся к стене.

Испытание держали в ратуше, в зале, где обычно судили должников.

Комиссия сидела за длинным столом: седой капитан с перебитым носом, писарь и человек в штатском, который ничего не говорил и всё записывал. На полу мелом был начерчен квадрат, у стены стояли два учебных меча, тупые, с обмотанными рукоятями.

Артур вошёл первым.

— Имя, — сказал писарь.

— Артур. Из Ветлов, деревня Комроя.

— Род?

Артур помедлил одно мгновение.

— Индрис.

Писарь поднял голову. Капитан посмотрел на него поверх стола и ничего не сказал.

— Читать умеешь? — спросил он.

— Умею. И считать.

Дали грамоту. Артур прочитал вслух, ровно, не сбившись на длинном слове про недоимки. Потом капитан назвал числа: сколько будет семнадцать на двадцать три, сколько останется от сорока, если вычесть трижды по девять. Артур отвечал, глядя в стену за спиной капитана, и слышал, как писарь скрипит пером.

— Через доску пройдёшь? — спросил капитан.

Доска лежала на двух табуретах, узкая, в три ладони. Артур прошёл её, не глядя вниз. Потом взял учебный меч и держал стойку, пока капитан не кивнул.

— Зачем тебе армия? — спросил капитан.

Артур подумал, что надо сказать про честь и короля, но сказал то, что думал.

— Чтобы войны кончились.

В зале стало тихо. Человек в штатском перестал писать.

— Все так говорят, — сказал капитан.

— Я не все.

— Это тоже все говорят.

Он махнул рукой, и Артур отошёл к стене. Сердце у него колотилось где-то в горле, и он понял, что руки у него вспотели только сейчас.

Потом вошёл Генрих.

Он читал хуже брата, спотыкаясь на длинных словах, зато считал быстрее, чем писарь успевал записывать. Через доску прошёл не глядя, будто она была шириной в дорогу. Меч взял так, как берут вещь, которую давно ждали.

— Зачем тебе армия? — спросил капитан.

— Чтобы дослужиться, — сказал Генрих.

Капитан хмыкнул.

— Честно. Только так никто не отвечает.

— Я отвечаю.

— Вижу. — Капитан повернулся к писарю. — Обоих. Второго с отличием, у него счёт лучше моего.

Писарь записал. Человек в штатском посмотрел на Генриха, потом на его запись, и что-то у себя подчеркнул.

Вышли на крыльцо. Солнце било в глаза, на площади кричали птицы и торговка репой, и Артур вдруг почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

— Пятнадцать лет, — сказал Генрих. — А взяли.

— Ты с отличием.

— Я знаю.

Артур засмеялся. Генрих посмотрел на него и тоже усмехнулся, коротко, будто нехотя, и это было в первый раз за много лет.

Дядя уехал через три дня.

Собирался он недолго: сундук с бумагами, две рубахи, тетрадь, огрызок свечи. Всё это уместилось в один мешок, и мешок этот оказался таким маленьким, что Артур, глядя на него, почувствовал себя виноватым.

Перед отъездом Комрой открыл пристройку.

Внутри было сухо и пахло пылью и воском. Полки шли от стены до стены, и на них стояло то, что не продали: хроники, книги по счёту, травники и несколько вовсе без названий, в тёмной коже. На верстаке лежали перья, сургуч и медная печать размером с детский кулак.

Дядя поднял половицу у порога и достал из-под неё плоский железный ящик. В ящике лежали свёрнутые трубкой грамоты и та самая печать.

— Это всё, что осталось от рода, — сказал он. — Тут списки, кто от кого пошёл, на четыреста лет назад. Тут печать клана. — Он закрыл ящик и подал его Артуру. — Возьмёшь. Генриху не давай, он её в кармане носить будет.

— А ты?

— А я поеду писать чужие письма за деньги. — Комрой выпрямился, и суставы у него хрустнули. — Слушайте меня оба. В училище вы будете никем. Это хорошо. Там все никто. Не высовывайтесь и учитесь. И вот ещё что. — Он помолчал. — Никому не говорите про Ранто. Ни слова, ни намёка. Про Индрис можете, это пустое имя, его уже двести лет как забыли. А про Ранто забудьте до того дня, когда сможете за это слово постоять.