Император

Константин Глинченко

Император

Глава 1: Переезд

Дым на западе стоял третий день.

Артур сидел на краю телеги, свесив ноги в пыль, и смотрел, как он растёт. Вчера это была узкая серая полоса, будто кто-то провёл углём по светлому утру. Сегодня дым расползся на полнеба, тяжёлый, с бурым исподом, и ветер нёс его через дорогу, так что на крупе лошади оседала серая пыль.

— Это Терновый Дол, — сказал Генрих.

Он сидел рядом, поджав колени, и держался за доску обеими руками. На голову ниже брата, острый подбородок, упрямая складка между бровей, которая появлялась у него всякий раз, когда он собирался сказать то, в чём не сомневался.

Артур посмотрел на дым.

— Может, это трава горит.

— Это Дол.

— Откуда ты знаешь?

— Ветер оттуда. — Генрих кивнул на запад. — И пахнет.

Пахло. Артур старался дышать ртом, но запах был повсюду: гарь, мокрое дерево и ещё что-то тяжёлое, мясное, от чего хотелось уткнуться лицом в рукав.

Возница, старик с рассечённой бровью, к ним не оборачивался. Он правил стоя, вожжи держал коротко, и через каждые сто шагов оглядывался на пустую дорогу позади.

— Отец сказал ждать его у мельницы, на повороте, — сказал Артур.

— Он сказал не оборачиваться.

— Он сказал, чтобы мы не оборачивались. А я и не оборачиваюсь. Я вперёд смотрю.

Генрих хмыкнул и снова вцепился в доску. У него на костяшках выступили белые пятна. Мешок с хлебом и сыром он держал между колен и прижимал локтями, будто кто-то мог отнять его прямо здесь, на дороге.

Копыта застучали, когда телега уже спускалась к броду. Возница дёрнул вожжи, лошадь встала, и из-за поворота вылетел всадник.

Отец был в кольчуге поверх рубахи, шлем висел на седельной луке, правый рукав прожжён до локтя, и на ткани темнела кайма. Конь под ним хрипел и мотал головой, бока ходили ходуном. Ральд осадил его у самой телеги, и лошадь возницы шарахнулась в сторону.

— Слезайте, — сказал он. — Оба.

Артур спрыгнул первым, подвернул ногу в пыли, выпрямился. Генрих слез медленнее, не выпуская мешка, и встал за братом, чуть сбоку, откуда было видно отца целиком.

Ральд снял с шеи шнурок, на котором висел волчий зуб в серебряной оправе, и надел его на Генриха. Шнурок оказался велик, зуб лёг на грудь ниже ключиц.

— Мать давала мне его перед тем, как ты родился, — сказал отец. — Носи. Он тёплый, пока жив хозяин. — Он усмехнулся одними губами. — Проверять будешь через год.

Генрих сжал зуб в кулаке и ничего не сказал. Складка между бровей у него не разошлась, а стала глубже.

Потом Ральд вытащил из-за пояса кинжал. Простые ножны, потёртая кожа, рукоять обмотана шнуром. Он вложил его Артуру в руки и сжал его пальцы поверх ножен.

— Остриё не трогай без нужды, — сказал он. — И не показывай никому. Дяде покажи.

— Ты вернёшься? — спросил Артур.

— К зиме.

— А если Дол не отобьёте?

Ральд посмотрел на запад, туда, где дым поднимался стеной и растворялся в небе. Лицо у него было чужое, как у человека, который уже видел то, о чём его спрашивают.

— Отобьём, — сказал он.

Он наклонился с седла и обнял их обоих сразу, одной рукой. Кольчуга была холодной и жёсткой, от отца пахло конским потом, дымом и железом. Артур успел почувствовать, как рука дрожит, и тут же всё кончилось: отец выпрямился, взял шлем с луки и надел его.

— Слушайте дядю, — сказал он. — Комрой мужик суровый, но справедливый. Книг у него больше, чем у покойного старосты, и все умные. Читайте. — Он поправил ремень. — Генрих, ты старшего слушайся. Артур, ты за брата отвечаешь.

— Я и так его слушаюсь, — сказал Генрих.

— Вот и хорошо.

Ральд ударил коня пятками. Тот пошёл боком, развернулся и понёсся прочь, поднимая за собой длинный шлейф пыли. У брода он не обернулся. Артур стоял и смотрел, пока всадник не стал пятном меньше ногтя, а потом и пятно пропало в серой мгле.

— Садитесь, — сказал возница. — Не ночевать же тут.

Артур залез в телегу. Генрих уже сидел на своём месте, и волчий зуб он всё ещё держал в кулаке.

— Он сказал, чтобы я тебя слушался, — проговорил он. — Значит, он думает, что ты умнее.

— Он так не думает. Он просто…

— Он думает, что ты умнее.

Артур смотрел, как дорога уходит назад. Терновый Дол был от них уже далеко, где-то в дыму, и всё, что от него оставалось, — вонь горелого и обещание вернуться к зиме.

В Ветлы приехали в сумерках, когда над рекой уже поднимался туман.

Деревня оказалась меньше Дола. Двенадцать дворов вдоль одной улицы, колодец с журавлём, за огородами косогор, поросший ольхой, и река, узкая и быстрая, с чёрной водой. Пахло тиной и дымом, но дым был свой, печной, ровный.

Дом дяди стоял на отшибе, последним, у самого косогора. Приземистый, вросший в землю по нижние венцы. Сбоку к нему лепилась пристройка без окон, с крепкой дверью на железной петле, и из-под этой двери наружу тянуло сухим теплом.

Комрой вышел на крыльцо с лампой в руке. Он был невысок, широк в плечах, с седой бородой, подстриженной короче, чем носили в Доле, и с руками, у которых суставы раздуло, как у старика, хотя лет ему было, наверное, побольше сорока, но меньше пятидесяти.

Он поднял лампу, посветил на телегу, на два мешка, на двух мальчиков.

— Живые, — сказал он. — Хорошо. Слезайте.

— Отец уехал в Дол, — сказал Артур. — Он велел вам кланяться.

— Кланяется, значит, — дядя хмыкнул. — А сам, что же. Верхом мимо проскакал и кланяется.

Он подождал, пока они слезут, и забрал у Генриха мешок, потому что тот не разжимал рук, но и нести его уже не мог.

— Идите в дом. Горшок на шестке, ложки на полке. Ешьте и ложитесь, постели на печи. Утром поговорим.

Вошли в дом. Внутри было теплее, чем снаружи, пахло кашей, травами и бумагой. Бумагой пахло сильнее всего. У дальней стены стояли три полки, на них книги, одна на другой, корешками кто вперёд, кто назад, а на столе под окном лежала раскрытая тетрадь и рядом огрызок свечи.

Каша была с салом. Генрих съел всё, до дна, и ещё вытер горбушкой. Артур ел медленнее, разглядывая полки.

— Книги можно? — спросил он.

— Книги можно, — ответил дядя из-за перегородки. — Книги ничего не стоят, пока их не тронули сальными руками.

Спать легли на печи, на тулупе. Генрих уснул сразу, как только голова коснулась подстилки, и волчий зуб так и остался у него в кулаке. Артур лежал с открытыми глазами и слушал, как внизу дядя ходит по половицам, потом гремит чем-то, потом садится, потом начинает скрипеть пером.

Скрип шёл долго, до самой темноты.

К зиме Артур перестал считать дни.

Работа в Ветлах нашлась сразу и на обоих. До света носить воду, колоть дрова, чистить хлев, где стояли две козы и корова, за огородом полоть, осенью копать, весной пахать за дядей, который шёл за плугом, будто не замечая, что рукоять уже не помещается в руку целиком.

Дядя не жалел их и не кричал. Если что-то было сделано плохо, он говорил: переделай. И стоял рядом, пока не будет переделано. Один раз Генрих, ругаясь сквозь зубы, колол сырое полено, которое разваливалось на волокна, а не на поленья, и дядя отобрал у него топор, расколол чурку одним ударом и положил топор обратно Генриху в руки, молча.

Вечерами Комрой садился к столу, зажигал свечу и раскрывал одну из книг. Мальчикам он велел садиться напротив.

— Буквы, — говорил он. — Что толку от головы, если её нечем набить.

Так они и учились. Читали вслух по очереди, спотыкаясь на длинных словах. Артур читал медленно и ровно, будто шёл по льду и боялся провалиться. Генрих читал быстро, проглатывал окончания и, когда ошибался, злился не на слово, а на себя, и начинал сначала, всё громче.

О войне в Ветлах говорили каждый день.

Слухи приходили с торговцами, с бродячими кузнецами, с беженцами, которые останавливались у колодца и просили воды. Говорили, что Даркнеф сжёг весь южный тракт. Что Бурн прислал на тот тракт три отряда, а вернулось полтора. Что король Аркнен…

— Король сидит в своей столице и держит в руках фиолетовые молнии, — перебил один из торговцев, — а нам тут умирать.

Комрой слушал эти разговоры молча, а потом уходил в пристройку и закрывал за собой дверь.

В конце зимы он уехал в уездный город, к писцу, за вестями. Его не было четыре дня. Вернулся он вечером, поставил лошадь в стойло, вошёл в дом, сел к столу и долго ничего не говорил.

— Что там? — спросил Артур.

— А то, что весной будет пахота, — сказал дядя. — Спите.

Он так и не сказал ничего ни в ту ночь, ни после. И Артур понял: писем от отца больше не будет.

Через три года Артур был выше дяди, а Генрих догнал Артура в плечах, но не в росте.

В Ветлах к ним привыкли, но не приняли. Сын кузнеца, веснушчатый и злой на язык, звал их пришлыми. Дети с улицы подхватили. Поначалу это было слово, как всякое другое, потом стало камнем, который кидают в спину.

В тот день они возвращались с реки с ведром мелкой рыбы. Сын кузнеца стоял на тропе с двумя приятелями и не отошёл.

— Пришлые, — сказал он. — И безотцовщина.

Артур поставил ведро.

— Отойди.

— А то что? Отец твой в Долу сгорел, все знают. Дядя твой книги читает, а корову доит как баба.

Артур ударил первым, и это было плохо, потому что он не умел драться. Сын кузнеца ударил в ответ, попал в скулу, и Артур сел в грязь. Дальше всё пошло быстро: Генрих с разбегу сбил сына кузнеца с ног, повалил и начал бить. Не по-мальчишески, не размахиваясь, а коротко и точно, целя в лицо, и остановился только когда приятели оттащили его за плечи.

Всё-таки остановился. Артуру потом казалось, что не остановился бы.

Вечером Комрой сидел за столом, а они стояли перед ним, оба с разбитыми лицами, и ждали.

— Кто начал? — спросил дядя.

— Он сказал, что отец сгорел, — ответил Артур.

— Он сказал правду или гадость?

— Гадость.

— А отец твой сгорел или нет, ты знаешь?

Артур молчал. Дядя перевёл взгляд на Генриха.

— А ты что делал?

— Бил.

— Зачем?

— Чтобы не говорил.

— Он больше не скажет, верно, — согласился Комрой. — Потому что боится. Только боится он теперь не тебя, а того, что ты опять не остановишься. — Он помолчал. — Драться — не грех. Грех — забыть, зачем начал.

Он встал, достал из шкафчика горшок с мазью, поставил на стол.

— Мажьте. Завтра с утра пойдёте к кузнецу и скажете: я ударил вашего сына, вот моя работа, чем платить. Он вам даст работу. — Дядя посмотрел на Генриха. — Двухнедельную.

Так и вышло. Две недели они носили кузнецу уголь и воду, и кузнец с ними не разговаривал, а сын его сидел на мешках с разбитой губой и смотрел в землю.

Магии дядя учил их по вечерам, после работы, когда руки уже не держали ничего тяжелее ложки.

— Смотри, — сказал он один раз, поставив на стол свечу. — Вот огонь. Он ест воздух и растёт. А теперь смотри сюда.

Он вытянул руку над свечой и медленно сжал пальцы. Пламя легло набок, будто от ветра, и погасло.

— Это не магия, — сказал Генрих. — Это ты дунул.

— Чем?

— Ртом.

— Рот у меня закрыт.

Генрих шагнул ближе, всмотрелся в дядину ладонь. На ней ничего не было, только старый шрам через большой палец.

— Магия не в пальцах, — сказал Комрой. — Она в том, что у тебя внутри и чего ты не видишь, как не видишь свой желудок. У одних она лежит тихо, как вода в колодце. У других кипит. Наш мир, Генрих, стоит на крови и на этой самой силе, и сила в нём пошла вразнос: один родится пустым, как горшок, другой — с огнём в груди, и никто не знает почему.

— А у нас она есть? — спросил Артур.

— У всех есть. Вопрос, сколько и какого сорта.

Он зажёг свечу снова, взял руку Артура и положил её над огнём, ладонью вниз, на безопасном расстоянии.

— Закрой глаза. Дыши. И слушай, где тепло не от свечи.

Артур сидел так, пока не заболело плечо. Тепло было везде: от свечи, от печи, от собственной крови. Где-то в глубине, под рёбрами, что-то отозвалось один раз и пропало, как рыба под водой.

— Ничего, — сказал он.

— В первый раз ничего у всех.

Генрих сел на его место, вытянул руку и замер. Он сидел очень долго, дольше брата, и лицо у него было такое, будто он спорит с кем-то невидимым и не собирается проигрывать.

— Тоже ничего, — сказал он наконец и убрал руку.

Дядя посмотрел на него, потом на свечу.

— Что ж. Значит, будем читать.

В ту ночь, когда все уснули, Генрих лежал с открытыми глазами.

— Артур, — позвал он.

— М.

— Почему у нас ничего нет?

— У нас есть дом.

— Я не про дом. Ранто был великий род, так? Дядя говорит, они держали половину Армелия. А мы живём в дыре, у нас две козы, и сын кузнеца называет нас пришлыми.

— Нас так называют, потому что мы пришли.

— Нас так называют, потому что мы никто, — сказал Генрих. — И это надо менять.

Артур повернулся на бок, к нему.

— И как ты это поменяешь?

— Не знаю. Но когда-нибудь.

Он сказал это очень спокойно, и от этого спокойствия Артуру стало не по себе сильнее, чем от драки у реки.

В ту зиму метель замела косогор по самую ольху, и три дня нельзя было выйти за околицу.

Дядя сидел у печи и чинил сеть, растянув её на коленях. Артур подкладывал дровам, Генрих строгал ложку из чурки, и стружка ложилась ему на штаны белыми завитками. Ветер бил в стену, и дом от этого казался меньше, чем был.

— Дядя, — сказал Генрих, не поднимая головы. — Мы Ранто?

Руки Комроя остановились. Он продел верёвку в ячейку, потянул, затянул узел и только потом ответил.

— Мы Индрис.

— Это что?

— Это клан. — Дядя отложил сеть. — Достань вон ту книгу, третью сверху, в синем переплёте. Только не за угол, за корешок.

Генрих принёс книгу. Она была старая, переплёт потрескался, и на первой странице кто-то нарисовал три круга, соединённые линиями.

— Смотрите, — сказал Комрой. Он развернул книгу на коленях. — Три рода. Ранто, Крайхн, Моргиусы. Они не были королями и не правили землями, как вы себе это представляете. Они были теми, кто держит. Когда-то давно весь Армелий стоял на них, и пока они стояли, войны были короткие: начались, поговорили, разошлись. — Он провёл пальцем по линии между кругами. — А потом началась та война. Её зовут великой, потому что после неё считать стало нечего.

— Из-за чего они воевали? — спросил Артур.

— Никто уже не скажет точно. Одни говорят, что Крайхн продали свои земли за золото и Моргиусы пришли за долгом. Другие говорят, что Ранто первыми подняли руку. — Дядя усмехнулся. — Знаешь, что самое страшное в этой истории? Что через двести лет никто не помнит, кто начал. Помнят только, что все друг друга предали, и каждый род считает себя пострадавшим.

— И кто победил?

— Никто.

Он закрыл книгу и положил на неё ладонь.

— Они дрались так, что выгорела земля от Тёмных гор до моря. Три года. Потом Ранто распался. Не сразу, не в один день: сначала старшие дома перестали здороваться, потом начали резать друг друга на дорогах, потом каждый объявил себя настоящим Ранто. И то же самое было у Крайхн, и то же самое у Моргиусов. Три рода превратились в три десятка кланов, и каждый держался за свой кусок имени, как пьяный за забор.

— А мы? — Генрих подался вперёд. — Откуда мы взялись?

— Мы — те, кто ушёл, — сказал Комрой. — Мой дед, а не мой отец. Тогда, в самом начале, когда только-только начали делить имя, в Ранто нашлись люди, которые сказали: не будем. Пусть другие рвут друг другу глотки, а мы уйдём и будем жить. Их было немного. Они назвали себя Индрис, что на старом языке значит «те, кто отпустил».

— Отпустил что? — не понял Артур.

— Всё. Власть, право называться великим родом, право мстить. — Дядя помолчал. — Мы ушли в предгорья и триста лет пахали землю и читали книги. И знаешь что? Мы единственные из Ранто, кто ещё жив целиком. Остальные до сих пор грызутся и ищут, кому предъявить счёт.

Генрих смотрел на три круга в книге.

— Значит, мы всё-таки Ранто.

— Мы Индрис, — твёрдо сказал дядя. — Запомни это, потому что за слово «Ранто» в этом королевстве убивают быстрее, чем за кошелёк.

Ветер ударил в стену, и огонь в печи лёг. Артур подбросил полено, и искры полетели на подтопок.

— Отец знал? — спросил он.

— Отец знал больше, чем я, — сказал Комрой. — Он всегда знал больше, чем говорил. И уехал он не только за Дол. — Он посмотрел на огонь, потом на них. — Больше не спрашивайте про отца. Не сегодня.

Он был уже старый, но в голосе у него тогда что-то такое скрипнуло, что Артур не стал спрашивать. Генрих тоже не стал. Он сидел и водил пальцем по кругам, будто запоминал их наизусть.

— В нашем роду бывают отмеченные, — сказал вдруг Комрой и тут же, как будто спохватился, махнул рукой. — Ладно. Поздно. Спите.

Артур хотел спросить, какие отмеченные, но дядя уже поднялся, задул свечу и ушёл за перегородку. И ночью, лёжа на печи, Артур слышал, как он там долго не спит и ворочается, а один раз ему показалось, что дядя сказал вслух, тихо, ни к кому: «Знал бы ты, мальчик, куда смотреть».

В школу их отдали через год, когда дядя продал двух коз и половину книг.

Коз он продал кузнецу, книги — торговцу, который ездил с товаром на север. Торговец долго перебирал их, откладывал, торговался, а дядя стоял рядом и смотрел, как из его полок вынимают то одну, то другую, и лицо у него было как в тот вечер, когда он вернулся из уезда.

— Зачем? — спросил тогда Артур. — Мы могли и дома читать.

— Дома вы читаете только меня, — сказал Комрой. — А в Гарне есть учитель, который умеет считать, писать и врать по-разному. Тебе это нужнее, чем ещё две козы.

В Гарн они ходили через косогор, восемь вёрст, и поначалу возвращались домой каждый день, а потом дядя договорился с вдовой писаря, и они стали жить у неё с осени до весны, в комнате за кухней, втроём с её сыном, который не разговаривал.

Школа помещалась в длинном каменном сарае, где раньше держали соль. Учитель, мастер Ольд, был худ, сутул и носил чёрный колпак, из-под которого торчали седые патлы. Он учил считать, писать и закон Божий, и любил повторять, что из него выйдет либо писарь, либо ничего.

Денег у Ольда брали немного, а брали ещё меньше, чем обещали, потому что платить было некому.

К Артуру и Генриху прибились быстро. Деревенских тут было двое, остальные — дети мастеровых и лавочников, и между собой они делили не род, а улицу. Генриха невзлюбили за язык, Артура — за то, что он за брата вставал.

В тот день Ольд рассказывал про великую войну.

— Три рода, — говорил он, расхаживая между скамьями. — Ранто, Крайхн, Моргиусы. Жили, как разбойники в лесу: у кого сила, того и дорога. Брали пошлину с городов, снимали судей, ставили своих. А потом начали делить шкуру, и вот тут-то и выяснилось, кто чего стоит. — Он постучал палкой по полу. — Двести лет кровью залито. И всё из-за трёх жадных домов, которые решили, что им можно всё.

Генрих сидел на второй скамье и смотрел прямо перед собой.

— А Бурн? — спросил он.

— Что Бурн?

— Бурн тогда тоже был. И королевство стояло. Почему род, у которого была сила, считается жадным, а королевство, которое собирало ту же пошлину, нет?

Ольд остановился.

— Потому что королевство собирает по праву, а род собирал по силе.

— А право у королевства откуда?

В классе стало тихо. Мальчишка с первой скамьи, сын лавочника, хихикнул. Ольд подошёл к Генриху, наклонился над ним, так что колпак заслонил окно.

— Право, — сказал он негромко, — от Бога и от помазания. А у Ранто не было ни того, ни другого. У них была только кровь, и та вытекла.

— А если бы у них было право, они бы тогда не были жадными?

— Я сказал, что сказал, — отрезал Ольд. — Встань.

Генрих встал.

— Встань и ты, — Ольд кивнул Артуру. — Раз у вас такие вопросы, ответите оба. Кто такие Индрис?

Артур почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Клан, — сказал он.

— Клан чего?

— Клан Ранто.

— Один из двадцати шести, — сказал Ольд. — И самый трусливый. Они первые убежали с поля, когда поняли, что проигрывают. Так их и зовут: те, кто отпустил. Отпустили золото, земли и честь.

Генрих сделал шаг вперёд. Артур успел взять его за рукав и сжать.

— Мы оттуда, — сказал Артур.

В классе опять стало тихо.

Ольд посмотрел на него сверху вниз, и в глазах у него не было ни злости, ни насмешки, а было что-то более неприятное: понимание.

— Тогда садись, — сказал он. — И запомни: теперь ты знаешь, что о тебе говорят. Это полезнее, чем все книги твоего дяди.

После урока они шли через базар, и Генрих молчал до самого колодца.

— Он живой, — сказал он наконец.

— Кто?

— Ольд. Он живёт в этом городе, ест хлеб и учит детей. И говорит такое. — Генрих шёл, глядя под ноги, и голос у него был ровный, как у дяди. — Артур. Когда-нибудь он об этом пожалеет.

— За то, что сказал?

— За то, что сказал при мне.

Артур остановился.

— Генрих. Ты не должен так говорить.

— Почему?

— Потому что тогда ты станешь как он.

Генрих усмехнулся и пошёл дальше.

— Нет, — сказал он через плечо. — Тогда я стану кем-то, а он останется никем.

В школу они ходили ещё два года. Артур к концу знал счёт и письмо так, что Ольд давал ему проверять чужие работы. Генрих знал хуже и учился злее: он спорил на каждом уроке, копался в старых хрониках и один раз принёс Ольду выписку из городской книги, где пошлины времен Ранто оказались ниже королевских. Ольд выписку прочитал, положил в стол и с тех пор на его вопросы не отвечал вовсе.

За неделю до того, как Артуру исполнилось шестнадцать, в Гарн приехал глашатай.

Он встал на базарной площади, у позорного столба, развернул грамоту с вислой печатью и прочитал её так, что слышно было в конце улицы. Королевское военное училище в столице объявляло набор. В связи с положением на южных границах срок сокращён, возраст от пятнадцати, испытание — в уездных городах, комиссией.

— Обучение три года, — кричал глашатай. — По окончании — чин и распределение. Содержание сорок серебряных в год, для прошедших испытание с отличием — половина от казны.

Толпа начала расходиться, и в ней уже заспорили: сорок серебряных, это же три коровы. Глашатай свернул грамоту и пошёл в ратушу, а Генрих стоял и смотрел ему в спину, пока тот не скрылся за дверью.

— Пятнадцать, — сказал он. — Мне пятнадцать.

— Тебе пятнадцать через полгода.

— На испытании никто не будет считать месяцы.

Артур посмотрел на площадь. Торговка репой переставляла корзины, мальчишка катал обруч, у стены спал пьяный. Всё было как всегда, и от этого казалось странным, что где-то в столице открывают двери, за которыми их ждут.

— Пойдём, — сказал он. — Надо сказать дяде.

Дядя в тот вечер чинил крышу. Он спустился по лестнице, сел на нижнюю ступеньку, вытер руки о тряпку и выслушал их до конца, не перебивая.

— Испытание когда? — спросил он.

— Через месяц, — сказал Генрих. — Артуру уже будет шестнадцать.

— А тебе нет.

— Мне будет пятнадцать к началу учёбы.

Комрой посмотрел на него, и Генрих выдержал взгляд.

— А деньги? — спросил дядя.

Молчание.

— Сорок серебряных в год, — сказал Артур. — Но если с отличием, половину платит казна.

— А другую половину?

— Мы можем отработать.

— В училище не отрабатывают, — сказал Комрой. — В училище учатся и едят. За тебя платит кто-то другой, а ты потом три года служишь там, куда пошлют. — Он встал. — Сорок серебряных — это четыре года, как мы живём.