Преданная жена генерала Драконов

— А мне, стало быть, не тяжело?

— Матушка сказала — ты должна это сделать! А я не хочу.

— Значит, и есть не хочешь, — заметила я, уписывая свой ужин.

— Какая ты жадная и ленивая! — яростно вскричала Жанна.

Она с грохотом опрокинула стул, соскочив с него, и рванула прочь с кухни.

Наевшись, я вернулась к моему тесту.

Оно как раз было готово, подошло на славу. Рыхлое, мягкое, теплое.

Деревянной скалкой, гладкой от частого употребления, я раскатала тесто и в самую его середину положила несколько ложек размягченного масла. Много масла! Наверное, столько же, сколько было и теста.

Обычно я делала круассаны менее калорийными. Но сегодня хотелось гулять на все!

Хорошенько распределила его по всей поверхности теста, сложила его конвертом и раскатала как следует.

Сложила тесто в трое и, уложив его обратно в миску, поставила на холодок, на подоконник.

Работа успокаивала меня.

Глядя, как прогорают дрова, я размышляла, а не податься ли мне в пекари.

Ну, а что. Пекла-то я неплохо.

Конечно, если печь хлеб на весь город, то я, пожалуй, здорово умаюсь.

Но начинать с чего-то надо! В моем-то положении каждый грош на счету. И я за них буду воевать!

С тестом было много возни. Еще не единожды я его сминала и раскатывала, чтоб получилось побольше слоев и чтоб масло распределилось равномерно.

Между делом я поднялась покачать моих близнецов.

Наевшись, они спали хорошо. Даже мокрые пеленки им были не помеха.

Я их тихонечко перепеленала, вывесила выполосканные пеленки сушиться на каминную решетку, и вернулась на кухню.

Когда в окнах завечерело, тесто, наконец, было готово.

— Эй, Жанна! — позвала я. — Есть у твоей матери варенье? Если покажешь где, угощу вкусной булкой.

— Малиновое, абрикосовое и черничное, — сердито отозвалась она из темного угла на кухне. — Вон там, в буфете. Только трогать его нельзя!

— Сегодня можно, — ответила я, посмеиваясь. — Да и возьму-то я по ложке.

Жанна тотчас из угла вылезла и снова влезла на стул, готовая есть.

И ложку подобрала.

Я раскатала тесто в последний раз, нарезала на длинные треугольники.

Свернула круассаны, капнув по капле варенья в каждый, промазала маслом противень, и выложила тесто на него.

Печь дышала жаром. Воздух плавился.

Я расчистила от углей и золы ее горячий зев и ловко втолкнула в него противень. Прикрыла заслонкой.

Удивительно, но сытный, горячий, густой масляно-сливочный аромат поплыл по кухне тотчас.

Жанна округлила глаза удивленно.

— Что это так пахнет? — вскричала она.

— Выпечка, — ответила я весело. — Рада, что тебе нравится.

— Выпечка пахнет не так! — вскричала она. — Ты ведьма, что ли? Я чуть язык не проглотила вместе со слюнями!

— О, как опасно! Так может, тебе не стоит давать готовую булку? — озабоченно произнесла я.

— Нет, стоит, стоит! — завопила Жанна, колотя по столу ложкой.

Три тени — пятнадцать минут, — мы ждали, когда круассаны испекутся.

Жанна ерзала на стуле, страдая.

— Ну, скоро там? — выкрикивала она нетерпеливо то и дело.

Я открыла заслонку, выпустила горячее облако ароматного пара. Глянула в печь.

— Думаю, что готово, — и прихватками ухватила противень.

Как я его не уронила — не знаю.

Потому что, когда я его вынула, в свете тусклых свечей и фонаря на противне засверкали, словно груды сокровищ, круассаны.

Я бухнула их на стол и некоторое время тупо смотрела на них.

Круассаны, переливающиеся рубинами, сапфирами и красивыми янтарями!

Присыпанные мелкой россыпью алмазов!

Камни сверкали на румяном тесте, и совершенно непонятно было, как они туда попали.

Я же просеивала муку. Да и раскатывала тесто! Не было там никаких драгоценностей!

Хорошо, что Жанна была не такая впечатлительная.

Она с победным криком ухватила горячую булку и отправила ее в свой прожорливый рот.

Раскаленную.

Горячую.

— М-м-м, как вкусно! — вопила она.

Драгоценные камни хрустели под ее зубами, как стекло в жерновах.

— Они сладкие, эти стекляшки! — радостно сообщила она мне, хватая второй круассан. — Такие сладкие! Что слаще сахара! О, как вкусно! Дай еще!

— Мы договаривались на одной булке, — придя в себя, ответила я, когда Жанна ухватила третий круассан.

— Мало! — заорала Жанна.

Да так громко, что наверху ее услышали близнецы и проснулись, захныкав.

— Достаточно, — отрезала я, накрывая выпечку полотенцем. — Марш качать детей. Тогда получишь еще булку.

— Ух, и жадная ты! — сердито выкрикнула Жанна.

— Марш!

Она сердито топнула ногой.

Но желание отведать еще волшебных булок было сильнее ее лени.

И она дунула наверх.

А я так и уселась на стул, уронив руки и изумленно таращась на грязную посуду с остатками муки.

Вот тебе и испекла бриллиантов…

Глава 12. Куда пойти, куда податься

Что я там просила обычно, выпивая положенную каплю магии?

Быть хорошей женой? Ха!

Вот о чем просить надо было!

Как жаль, что я купила так мало молока…

В общем, к приходу хозяев дома — а это было уже ранним утром, — я напекла еще и пончиков, полив их светло-шоколадной глазурью.

Какао я заняла у моих гостеприимных хозяев.

Как, впрочем, и варенья из зеленого крыжовника.

Оно застыло на блестящей глазури великолепными изумрудами.

Притом пончиков получилось так много, что прожорливая даже Жанна обожралась и свалилась спать прямо под стол, с зажатым в руке недоеденным куском.

А я, убрав все на кухне и перемыв посуду, кормила близнецов, сидя у огня на лавке.

На столе стояла миска с выпечкой для хозяев.

Мне не хотелось угощать этих хитрецов, попытавшихся усадить мне на шею свою дочь. Но узнать их мнение было интересно.

Я была вымотана, но все ж их возвращения дождалась, не легла спать.

— Ты гляди!.. — вскричал отец семейства, увидев необычные лакомства.

Но, наверное, он не понял, что это съедобно.

Он стащил с головы шапку и так и застыл над тарелкой.

Дети потянули было ручонки к еде, но мать им мигом нашлепала подзатыльников, и те отступили.

— Откуда ж такое, — охала хозяйка дома, всплескивая руками. — Это, наверное, только в господских домах такое подают?! А кстати, что это такое? Украшения? Где вы взяли это, негодницы?! Украли?! Ума решились?! А если сейчас стража пожалует, что тогда? Это все ты, негодница! — накинулась она на меня. — Навязалась на мою голову! Воровка! Вот почему ты убегала — ты воровка! Пропали мы теперь! Приютили! А у тебя ворованное! Пропали теперь наши головушки!

И она завыла.

— Ничего мы не крали, — произнесла я твердо, перекрывая ее плач. — Это вообще выпечка. Булки. Сдоба.

— А?! — удивленно ответила мне хозяйка, прекратив орать и удивленно глянув на стол. — Это сдоба?!

Сияющее в лучах утреннего солнца изумрудное сокровище — булки?!

— Попробуйте, это вкусно, — подсказала я.

Хозяйка с недоверием взяла один пончик. Повертела его так и этак, ахая и разглядывая прозрачнейшие камни.

А затем на манер Жанны запихала в пасть огромнейший кусок.

— М-м-м! — завопила она, хрустя леденцами. — Это!..

Ребятишки как по команде набросились на тарелку, и вскоре она опустела.

А все семейство облизывало пальцы, собирая крошки поколовшихся сахарных кристаллов.

— Это очень вкусно, — подсказала Жанна, выкатываясь колобком из-под стола и осоловело хлопая глазами спросонья.

— Да ты, девонька, просто кудесница! — добродушно похвалил меня отец семейства.

— Ничего и никогда вкуснее не ела! — твердо добавила хозяйка дома, его жена.

Я улыбнулась.

— Ну, вот и занятие мне сыскалось. Значит, буду печь булки. Есть у вас пекарня? Попробую туда устроиться.

— Пекарь, наверное, возьмет тебя с радостью! — бесхитростно поддакнул мне мужчина.

Хозяйка сердито стрельнула на него глазами и пребольно наступила ему деревянным башмаком на ногу.

Да так, что он вскрикнул.

— А я вот слышала, что он уже набрал поварят на прошлой неделе, — злым голосом произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. — Целую дюжину! Куда ему еще работников!

— Да, в самом деле, — сконфужено промямлил мужчина.

Хозяйка прямо-таки расцвела.

—Ты вот что, девонька, — заворковала она. — Может, будешь печь свои лакомства прямо здесь? А мы бы их продавали… Зачем тебе далеко ходить, ноги сбивать?

Я посмотрела на ее хитрую физиономию и усмехнулась.

Ну да, ну да, здесь печь…

Половину сожрет эта Жанна, половину само семейство прикончит.

А мне достанутся гроши. Потому что ушлая мамаша вычтет у меня из жалования и за муку, и за масло.

Да и нет у этого семейства столько денег, сколько мне надо.

— Я подумаю, — ответила я.

— А чего же тут думать? — с приветливой улыбкой людоедки проговорила мамаша. — Тебя, кстати, как зовут, милая?

Я на миг потерялась.

Там, в моем мире, меня звали серо и буднично — Яна.

В школе дразнили Яна-обезьяна. Я чуть и не вывалила это имя.

А потом вдруг вспомнила, что нежную, хрупкую синеглазую жену генерала дракона звали красиво — Иоланта.

И это имя я назвала.

— Иола, — тотчас же сократила его хозяйка. — А я, стало быть, Хильда. А это — Гюнтер. Да, Гюнтер? Ну, будем жить одной большой и дружной семьей? Трудиться на благо друг другу? Помогать, поддерживать! Кстати, деньги за комнату где? Давай-ка их сюда.

— Расписку, — ядовитенько произнесла я. — А потом деньги.

Хильда тотчас метнулась за пером.

Пока она бегала, Гюнтер склонился надо мной и тихо зашептал:

— Ты мою бабу не слушай! Она такая — демона обдерет. Совести-то на грош, а жадности на золотой соверен! Ты вот что. Сходи-ка к городской пекарне. К той, что на площади. Она самая большая и красивая, не ошибешься. Пекарь никаких поварят не набирал! А если и набирал, то никакой поваренок не сможет так настряпать-то. Верно говорю.

И он отошел, чтобы его женушка не заподозрила нас в сговоре.

Хильда примчалась с бумагой и пером.

Шлепнулась за стол и довольно быстро написала расписку.

Я ей в ответ выложила три медяка.

— Три?! — вскричала хозяйка. — Это что еще за жульничество?!

— Жульничество — это не приготовить мне ужин, а плату взять, — заметила я спокойно.

— Но ты же…

— Я же купила продукты и готовила свое, — сурово ответила я.

— Но плата за комнату…

— А вы думали, что я вам пирогов бесплатно напекла?

Хильда прикусила язык.

— Надо б еще узнать, за сколько я могу их продать, — продолжила я. — А то может, вы мне должны?

— Пироги не могут быть дороже комнаты! — сварливо выкрикнула Хильда.

— Могут — если сожрать их целое ведро, — заметила я.

И покосилась на Жанну, сидящую у печи и хлопающую глазами.

Хильда зло толкнула дочь в пышный зад ногой.

— Обжора! — зло выкрикнула она. — Так и знала, что тебя легче прибить, чем прокормить! Всю нашу выгоду прожрешь!

— Но это очень вкусно! — завопила Жанна в ответ. — Что я могла поделать?!

Я не стала слушать их перепалку. Поднялась и понесла близнецов наверх, в комнату.

Мне сегодня предстояло отдохнуть, а завтра с утра можно сходить в пекарню.

Глава 13. Фейергар

Я думал, мне показалось.

Магия капала, текла в семью ровным потоком. Я всегда его ощущал.

Но ночью, когда ярость утихала, убаюканная усталостью, почти в беспамятстве, я услышал еще. Еще одну тонкую капель.

Две крохотных струйки.

Звучащие как слабый пульс.

Но они были!

Я слушал их как завороженный.

Долго, представляя, кто бы это мог быть, и отгоняя прочь мысль о том, что это не дальние родственники, не дети какой-нибудь кузины, а мои дети.

Рывком сел в постели.

Смахнул ладонью с лица душную дрему, спутанные мокрые от горячечного пота волосы.

И снова затаил дыхания, прислушиваясь.

Магия звенела отчетливо.

И не было никого в семействе, кто бы ожидал детей!

Не дальние родственники, ни ближние.

Бастарды?

Бастардов никто не стал бы потчевать высшей магией. Это слишком дорого, да и бестолково.

Бастарда не признал бы ни один дракон. А если б и признал — о, слишком щекотливая тема!

Не признала бы семья.

Пойти против семьи? Растить нечаянно нагулянных детей? К чему, если есть законные?

О бастардах можно заботиться, но связывать с семьей кровной магией?..

Им сгодилась бы и крестьянская.

И со временем они потеряли бы связь с драконьей семьей. Стали бы просто людьми.

Все эти сомнения и вопросы пронеслись в моей голове одной длинной, но быстрой мыслью, пока я приводил себя в порядок.

Меня никто не должен видеть слабым и отчаявшимся.

Даже самые близкие.

Особенно они.

В комнату Милдред я ворвался, на ходу застегивая тугой жесткий ворот формы.

Двери повисли на петлях, выбитые моим ударом.

— Где это произошло? — крикнул я.

Почти крикнул.

В душе моей все кипело, эмоции рвались наружу как лава из вулкана.

И если б они не сжали мое горло, я бы зарычал на весь дом так, что стены б тряслись.

Но теперь… эта догадка потрясла меня так, что я задыхался в собственном теле.

И я мог лишь глухо хрипеть. Как отдающий богу душу каторжанин.

— Где?

Этот вопрос я задавал ей сотни раз за эти несколько дней. Пытаясь в мельчайших деталях представить место, время и само происшествие.

Мне это было важно.

Милдред не спала.

С того дня, пожалуй, она забылась лишь на пару часов после операции.

И то не потому, что ей было больно. Врачи постарались, чтобы боли она чувствовала как можно меньше.

Но что, какие пилюли уймут боль души? В столь молодом возрасте остаться без ноги…

И с тех пор она оплакивала свое уродство, не забываясь ни на миг. Не растворяясь в спасительном сне. Ее разум противился действительности и искал выход. Но увечье было необратимо.

И дать ей свою магию я не мог.

Это означало б принять ее в свою семью. Но этого я не собирался делать.

Даже для женитьбы время было неподходящее. Жена моя признана пропавшей, но не умершей. Ее или ее останки искали. И пока не нашли — я не свободен.

А значит, никакой целительной магии для Милдред у меня не было.

А император посчитал, что адъютант, пусть даже самый преданный, не достоин пить высшую магию, которую нет-нет, да отплескивали героям войн.

Получить ранение вне поля боя, и потерять жену генерала — это не тот подвиг, за который могли наградить.

Пуля раздробила ей кость выше колена. В мелкие осколки, изрезавшие мышцы.

Выстрел отличный. Почти смертельный.

Такой мог сделать недрогнувшей рукой только профессионал.

Странно, что Милдред смогла выкарабкаться. Почти истекая кровью, с раздробленным бедром, пережатым и перевязанным тонким шелковым шарфом моей жены…

И ногу отняли почти под самый пах.

Она выла после операции, как волчица. Рычала и в ярости грызла изголовье кровати. Заливалась слезами и снова выла.

То ее горячая кровь, что не дала ей умереть, бурлила и жгла ее. Клеймила ее калекой. Стучала в висках неумолимым словом «уродство».

Милдред, трясясь всей кожей от сжирающей ее боли, посмотрела на меня.

Она велела служанкам расчесать ее волосы и накрутить их. Неуместно тугие кудряшки прыгали по ее плечам как пружинки.

А на шее липкой жирной пленкой плыл болезненный пот.

И блестящие впалые щеки казались восковыми.

Милдред и платье надела элегантное. Зашнуровала туго корсет.

Она всеми силами хотела казаться прежней.

Собранной, элегантной, сильной.

Но даже когда она молчала, я слышал раздирающий ее душу вой.

Он был и в этом взгляде. И в горячем болезненном дыхании.

Она расклеилась.

Этот роковой выстрел ее уничтожил. Она не перенесла собственного уродства, не приняла его.

Что ж, жаль.

— Я уже говорила! — выкрикнула она с ненавистью. — На Зеленом тракте. Зачем вы спрашиваете меня об этом снова и снова? Зачем возвращаете в тот день и мучаете?!

Губы ее тряслись.

И я с удивлением подумал, что никогда даже подумать не мог о том, что Милдред может плакать.

— Кое-что изменилось, — спокойно ответил я. — Я должен быть абсолютно уверен, что она мертва.

Кое-что. Очень важное «кое-что».

Этот нитевидный, слабый пульс в сосуде с магией означал только одно: мой ребенок жив.

Точнее, дети.

Двое. Близнецы!

Эта мысль кружила мне голову. Мои дети живы! Они рождены и живы, и их двое!..

Двое.

Такая крохотная деталь, но такая важная. Никто ведь об этом не знает. Только я — и, пожалуй, семья. Но родня могла и не обратить внимания на такую слабую пульсацию магии. Она ведь со мной связана ближе всех. Поэтому я услыхал.

Почуял своих новорожденных детей.

И, в чьих бы руках они не были, их не собираются убивать.

Наоборот — их поят дорогой магией. Чтобы они росли и крепли…

Зачем? Хотят потом меня шантажировать?

Настроить против меня, взрастив сильных драконов?

Так-так…

Но если они живы, то что с Иолантой?

Пожалуй, впервые за это время я допустил мысль о том, что и она, скорее всего, жива.

Жива…

Надо искать не ее останки по канавам, а живую женщину.

— Она мертва! — прорычала Милдред. — Сколько раз я должна это повторить, чтоб вы хорошенько распробовали это слово на вкус?! Те, кто попадают в болото, не выживают. Нет. Такого не бывает!

Я промолчал, слушая магию.

— И это все, зачем вы приходили?! — с ненавистью выкрикнула Милдред, заметив, как я отступаю к двери. — Это все, о чем вы хотели сказать?!

— Чего ж вам еще, — сухо произнес я.

Милдред скрипнула зубами. Яростно рванула полу своего нарядного платья.

Нечаянно — или как раз нарочно, — обнажила перебинтованную культю.

На месте, где было колено — тугой клубок пропитанных кровью бинтов.

Милдред терзает их, когда никто не видит, и воет.

Потому рана все никак не перестает кровоточить.

— Я потеряла ногу! — скулит она. жалко, со слезой. — Я исполняла ваши приказы, я служила вам и потеряла ногу! А у вас нет ни единого теплого слова для меня?! Ни минуты для разговора?

Я снова смерил ее взглядом.

— Все мы что-то теряем. Если я буду жалеть каждого раненного солдата, у меня не останется времени чтобы жить.

Милдред зарычала так, что я думал — у нее разорвется грудь и лопнет сердце.

— Я для вас всего лишь солдат?! — заорала она. — Посмотрите-ка хорошенько, Фейергар!

На этот краткий миг она снова стала собой. Опасной, обжигающе-горячей, отточено-острой хищницей.

Раненой, но все равно готовой драться.

Но это длилось лишь миг. А затем уступило место слезам и дрожащим губам, которыми она все еще пыталась улыбнуться.

Я оглядел ее внимательно и отступил еще дальше.

— Ранение угнетает вас, — сухо ответил я. — Поправляйтесь скорее. Мне не хватает вашей исполнительности, твердости и холодного рассудка.

И я вышел вон, чтобы не слышать, как она снова воет и скулит в своей пропахшей кровью берлоге.

Глава 14. Лейтенант

Я свалилась на кровать, как мешок с мукой.

Так выдохлась, что еле-еле смогла разместить младенцев, чтоб не придавить их.

Вот маята-то…

— За что мне эти муки, — бормотала я, устраиваясь кое-как, в уголке, чтоб не потревожить детей.

Проспала я недолго.

Обострившимся слухом уловила какой-то звук, подскочила… и чуть не вывалилась из своей постели-шкафа на пол.

Близнецы спали.

А на стене, словно тусклый телевизионный экран, горело зеркало.

— Яна, вы слышите меня?

Конечно, слышу!

Я сорвалась с места, кинулась к зеркалу.

Обтерла его до блестящей гладкости, застучала в него ладонями…

Наверное, любое другое зеркало лопнуло бы от моих ударов, но не это. Оно сухо звенело, как стылый лед о стенку высокого бокала.

И мой задыхающийся голос был стерт, уничтожен этим звоном.

— Слышу, слышу!

Но там, за зеркалом, у меня вырвалось одно только жалкое слово.

— Слышу…

Сходя с ума от волнения, я сосредоточилась на том, что вижу.

А видела я все то же — больничную палату, зеленые крашеные стены, беленый потолок.

И молоденького лейтенанта у постели. У моей постели, если быть точнее.

Он выглядел каким-то подавленным и виноватым, что ли.

— Что, наши дела не очень? — еле смогла произнести я, стараясь, чтоб голос звучал шутливо.

Потому что рот мой вдруг оказался болезненно онемевшим. Я еле могла шевелить языком. Наверное, челюсть сломана?

И каждый вдох растекается болью по грудной клетке. Отлично! Похоже, и ребра в фарш!

Лейтенант согласно кивнул головой. Будто он виноват в этой аварии и в моем плачевном состоянии.

— Врачи делают все возможное, — стыдливо произнес он, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Но?.. — произнесла я. — Похоже, все равно склею ласты?..

Пытаюсь шутить. А боль с каждым мигом все больше завоевывает мое тело. Болит абсолютно все. Действующей рукой пытаюсь нащупать ноги — и не могу. Даже бедра не могу коснуться.

От ужаса по спине бежит озноб, и я руку убираю.

Чтобы даже нечаянно не нащупать мертвую пустоту…

Лейтенант сжал зубы так, что желваки заиграли на щеках.

Коротко кивнул. Ну, зато честно.

— Сильный удар пришелся в нижнюю часть туловища…

А, понятно.

— Ноги оторвало?.. — шепчу я понимающе.

Он молчит.

Я молчу тоже. Боюсь даже пискнуть, потому что паника и ужас заливают мое сознание. Я-то хотела вернуться. Рассчитывала, что все заживет. Я поправлюсь. Думала — если сознание мое сохранилось, даже пусть и в другом мире, значит, шанс есть!

А возвращаться-то, похоже, некуда…

Тело как из мясорубки.

И это не заживет никогда.

— Почки, — выдавил, наконец, лейтенант. — Почки не выдерживают. Отказывают. Печень…

— Не надо, — произнесла я и отвернулась. — Я поняла.

— Но шанс есть! — горячо произнес лейтенант, сжимая ладони. — Яна, не сдавайтесь! Боретесь ведь сейчас? Ну, что-то вас держит? Держитесь за это!

В его руках шуршит пакет.

Обычный пластиковый пакет, из магазина. Мне даже любопытно стало, что там.

— Вы мне что, вкусняшек принесли? — спрашиваю я любопытно. И он осекается.

— Ну… в общем, да, — отвечает он немного удивленно.

Наверное потому, что обычно умирающие реагируют на свой диагноз немного иначе. Ну, как умею, прости, лейтёха…

— Что там? — с неменьшим любопытством спрашиваю я, еще больше вгоняя молодого лейтенанта в ступор.

— Груши, — ответил он неуверенно. — Хотите? Я, правда, не знаю, можно ли вам…

— Да бросьте, — пытаюсь смеяться я. — Таким, как я, можно все. Давайте!

Груша оказывается влажной, мытой, мягкой и невероятно вкусной.

Сок течет по моему сухому языку, и я растворяюсь в блаженстве. Ничего вкуснее не ела, чем эта больничная переспелая груша…

Но больше четвертинки мне съесть не удалось.

Отворачиваюсь от поднесенной к моим губам еще одной дольки и закрываю устало глаза. Пусть я запомню этот мир таким вот, как эта груша — сладким.

— Что там мать с братом? — шепчу я.

Лейтенант укладывает остатки фруктов на тумбочку и покаянно свешивает чубатую голову.

У него шикарные густые волосы. Светлые, чуть рыжеватые. Красивый парень.

— Ну, до окончания следствия в ваш дом они не войдут, — твердо пообещал он.

— Отличная новость, — шепчу я из последних сил. — Но?..

— Но могут отвертеться, — недовольно заметил лейтенант. — Похоже, у вашего брата есть связи. И адвоката неплохого он нашел. А тот нажимает, что вы в вашем положении недееспособны.

— Да, сильный ход. Умный, — соглашаюсь я.

Лейтенант поднимает лицо. Оно мертвенно-бледное. Карие глаза на нем кажутся бездонными черными провалами. Он меня осматривает, и губы его сжимаются в тонкую белую полоску.

— Как же вот так можно, — выдыхает он. — Я один, братьев-сестёр нету. Все б отдал, чтобы они были! Семья… А эти вот так запросто угробили… и даже не раскаиваются! Ну, они у меня попляшут!

Он крепко ударяет кулаком о колено.

— Да не кипятись, лейтенант, — шепчу я. — Мне скоро это все будет пофигу.

— Я сделаю их недостойными наследниками! Обещаю! Ничего они не получат, ни по суду, никак!

А вот это мысль.

Наследник, вот кто мне нужен.

Тогда они с носом останутся. И бог им судья.

— А ты знаешь какого-нибудь приличного нотариуса, лейтенант? — шепчу я. — Твою работу можно облегчить.

Тот качает головой.

— Ваше состояние дает им право оспорить завещание. Любое, — ответил он горько. — И они это сделают. И с большей долей вероятности выиграют дело.

— Можно комиссию собрать, чтоб подтвердить мою вменяемость…