Прогулки с котом. Ночная жизнь замков

Кот изящно расправил когтем белое кружево на шее.

– Придворный шляхтич? Бери выше. Мой пращур в шестнадцатом веке занимал официальную должность Главного королевского дегустатора Гродненской резиденции. Лично проверял качество венгерского вина и свежесть днепровской стерляди перед тем, как их подавали на королевский стол. Так что этот мост для меня, как парадный коридор собственной квартиры. А вот ты со своим рюкзаком выглядишь здесь как заезжий купец, который перепутал королевский дворец с пригородным вокзалом.

Я улыбнулся.

– Ладно, господин дегустатор. Но замки закрыты, охрана на постах, камеры кругом. Да и какой замок мы смотрим первым? Старый или Новый?

Кот плавно спрыгнул на гранитные плиты моста.

– Зачем выбирать, когда вечность предлагает нам всё и сразу? Время в Гродно субстанция гибкая. Стоит лишь правильно попросить. Гляди на окна дворцов и не забудь снять шапку. Мы входим на территорию, где вершились судьбы целых государств.

Кот резко ударил правой лапой по граниту моста.

В ту же секунду современные фонари на набережной Немана погасли. Замковый ров заполнился густым янтарным туманом. Окна Старого замка Батория вспыхнули зловещим, багровым светом факелов, а в окнах Нового замка напротив зажглись изящные хрустальные люстры XVIII века. Изнутри Старого замка донесся суровый лязг венгерских сабель и латынь, а из Нового – тихая, меланхоличная музыка клавесина и шуршание шелковых платьев. Две эпохи ожили одновременно, приглашая нас войти.

– Прошу в королевскую столицу, – Кот взмахнул хвостом и уверенно направился к воротам Старого замка. – Начнем со Стефана Батория. Постарайся не спорить с его королевскими лекарями, у них сегодня очень тяжелая анатомическая дискуссия.

Мы перешагнули порог Старого замка и мгновенно провалились в декабрьскую стужу 1586 года. Роскошные ренессансные залы, которые днем сияли свежей штукатуркой и яркими фресками, сейчас были погружены в траурный полумрак. Пахло воском, горькими аптечными травами и уксусом. По каменным переходам испуганно перешептываясь, бесшумно сновали слуги в черных венгерских кафтанах.

Кот уверенно вел меня вглубь королевских покоев. Его белоснежный кружевной воротник-фреза забавно подрагивал в такт шагам. Мы остановились у массивных дверей, из-за Которых доносился яростный, громкий спор на латыни.

– Ну вот, мы как раз вовремя, – Кот запрыгнул на антикварный сундук у стены и аккуратно подогнул лапы. – Декабрь тысяча пятьсот восемьдесят шестого. Главный медицинский детектив шестнадцатого века в самом разгаре.

Я заглянул в приоткрытую дверь. Внутри, на огромной кровати под балдахином, неподвижно лежало тело могучего мужчины с характерным профилем и суровыми усами. Великий король Стефан Баторий был мертв. Вокруг стола в центре комнаты яростно жестикулировали призрачные лекари: придворный медик Симон Симоний и его вечный соперник Николас Буччелла. Они швыряли на стол свитки и тыкали пальцами в анатомические рисунки.

– Какая трагедия… – прошептал я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. – Кот, я ведь знаю эту мрачную гродненскую тайну. Батория отравили! Его внезапная смерть на самом пике могущества, прямо во время подготовки к новому грандиозному походу. Это был заговор великих магнатов и тайных агентов, которые подкупили кого-то на королевской кухне!

Кот, собиравшийся было изящно зевнуть, замер на полуслове. Он медленно закрыл рот, повернул ко мне голову и посмотрел на меня с такой непередаваемой смесью жалости и вселенской тоски, что мне сразу захотелось провалиться сквозь эти старинные плиты пола.

– Мой дорогой писатель… – меланхолично протянул Кот, сокрушенно потирая лапой ухо над кружевным воротником. – Твоя неисправимая тяга к шпионским романам и ядам когда-нибудь доведет мои усы до преждевременной седины. Заговор магнатов? Тайные агенты? Ну что за дешевая беллетристика! Короля Стефана погубила вовсе не чаша с ядом, а его собственное богатырское упрямство и… анатомия.

– Но в Гродно все были уверены, что это отравление! – попытался защититься я.

– О да, слухи ходили знатные, – снисходительно согласился Кот, лениво помахивая хвостом. – Именно поэтому прямо здесь, в Старом замке, впервые в Восточной Европе было проведено официальное анатомическое вскрытие королевского тела. Буччелла лично орудовал скальпелем, пока Симоний брызгал слюной от злости. И знаешь, что они там нашли? Его величеству уремия дышала в спину уже несколько лет. Почки короля были размером с хорошую дыню и полностью забиты камнями. Баторий обожал охоту в гродненских лесах, скакал на конях в лютый мороз, пил ледяную воду и напрочь игнорировал советы врачей. Почки просто отказали. Так что оставь плащ и кинжал для других сюжетов, здесь правила чистая медицина.

В этот момент призрачный доктор Буччелла за дверью победно взмахнул каким-то пергаментом, Симоний яростно хлопнул дверью, и вся ренессансная декорация шестнадцатого века начала стремительно бледнеть, уступая место мягкому звуку клавесина, доносившемуся с противоположной стороны холма.

– Эпоха грозных воинов окончена, – Кот спрыгнул с сундука, который на глазах превращался в обычную музейную витрину за стеклом. – Нас ждет восемнадцатый век, Новый замок и изящные интриги последнего короля. Идем на мост, пока шлейфы придворных дам Станислава Августа не замело утренним туманом.

Мы вышли из суровых ренессансных стен Старого замка и снова оказались на массивном каменном мосту. Янтарный туман, заполнявший ров, стал легче и прозрачнее, а из окон Нового замка напротив полилась утонченная, кокетливая музыка клавесина. Грубая латынь лекарей Батория растаяла, сменившись изящным шорохом шелковых платьев и приглушенным французским говором.

Кот вальяжно вышагивал по гранитным плитам моста, время от времени бросая оценивающие взгляды на окна королевской резиденции XVIII века. Его кружевной воротник-фреза в лунном свете казался сделанным из инея.

– Ах, восемнадцатый век… – Кот сладко потянулся, выгнув спину дугой. – Век утонченных манер, пудреных париков и трагического упадка великого государства. Король Станислав Август Понятовский, надо признать, обладал безупречным вкусом в искусстве, но совершенно не умел отказывать себе в гастрономических удовольствиях. Мало кто знает, но именно мой пращур, Кот-диетолог, держал этого монарха в ежовых рукавицах.

Я притормозил посреди моста, опёрся на перила и с усмешкой посмотрел на своего пушистого гида.

– Твой пращур? Диетолог последнего короля Речи Посполитой? И в чем же заключалась его строгая королевская диета?

– О, это была настоящая битва за талию его величества! – Кот сел на парапет и задрал хвост трубой. – В 1793 году, прямо перед роковым Гродненским сеймом, Понятовский впал в глубокую депрессию и начал тайно по ночам совершать набеги на замковую кухню. Он требовал жарить ему огромные порции жирных белорусских драников со шкварками и густой сметаной! Он поглощал их десятками. Мой предок, понимая, что король просто не застегнет свой парадный шелковый камзол перед визитом российской императрицы Екатерины II, лично прятал сковородки, заменяя картофельное безумие на легкий французский консоме и отварную спаржу. Спасал, можно сказать, внешнеполитический имидж короны!

Я громко рассмеялся, и мой смех эхом разнесся над темным Неманом.

– Драники? Королю Понятовскому в 1793 году?! Кот, ну это уже высший пилотаж твоей фантазии! Во-первых, картофель в конце восемнадцатого века на наших землях только-только начинали выращивать в королевских экономиях под Гродно благодаря реформам Антония Тизенгауза, и то как редкую экзотику. Никакой «национальной кухни с драниками» тогда и в помине не было, первый рецепт напечатали вообще в девятнадцатом веке! А во-вторых, Понятовский славился своим утонченным французским вкусом и знаменитыми «четверговыми обедами». Он скорее бы съел устрицу с лимоном, чем шкварки из замкового подвала. Признайся, ты эту историю сочинил просто потому, что сам проголодался?

Кот ни на секунду не смутился. Он плавно поднялся на лапы, изящно дернул ухом и посмотрел на меня с легким, почти шляхетским снисхождением.

– Твоя академическая дотошность, порой напрочь лишает историю вкуса, – Кот лукаво прищурился. – Разумеется, официальные мемуары твердят про устриц и консоме. Пиар-служба Понятовского работала безупречно. И, конечно, для широких масс картофель еще считался ботанической редкостью. Но ведь Тизенгауз ставил свои передовые аграрные эксперименты именно здесь, на гродненских землях! И поверь, королевские повара были парнями изобретательными. Тертран, придворный кулинар, ради шутки приготовил королю это простое блюдо из нового корнеплода. И монарху… понравилось! Ну хорошо, признаю, это были не классические драники, а картофельные галеты à la Grodno, и прятали мы не сковородки, а секретные рецепты от Тизенгауза. Но камзол-то в итоге сел идеально! Впрочем, отложим гастрономические споры. Мы подошли к дверям Нового замка. Музыка затихает. Сенаторы уже заняли свои места в Сенаторском зале. И там нас ждёт далеко не комедия.

Кот спрыгнул с перил, и массивные двери Нового замка бесшумно приоткрылись, пропуская нас в блеск хрусталя и зловещую тишину последней политической драмы Речи Посполитой.

Мы перешагнули порог Сенаторского зала, и утонченная музыка клавесина мгновенно оборвалась, оставив после себя мёртвую, давящую тишину. Здесь не было полумрака. Огромные хрустальные люстры сияли на полную мощность, заливая ярким светом пышный интерьер в стиле рококо. Но этот блеск казался ледяным и страшным.

Зал был полон. На бархатных креслах вдоль стен сидели призрачные сенаторы и послы Речи Посполитой в дорогих кунтушах и напудренных париках. На возвышении в глубине зала, опустив голову на руку, восседал бледный, словно мраморное изваяние, король Станислав Август Понятовский. Но мое внимание привлекло другое. У всех выходов из зала, за спинами послов, ровными рядами стояли полупрозрачные фигуры солдат Российской империи с мушкетами наперевес под командованием генерала Якова Сиверса.

Шел роковой Гродненский сейм 1793 года. Последний сейм в истории государства.

– Ну вот, – Кот тихо запрыгнул на спинку свободного сенаторского кресла в самом дальнем ряду. Его кружевной воротник в этом ярком свете выглядел чужеродно, и Кот аккуратно стянул его лапой, превратившись в обычного черного зверя в гуще чужой беды. – Финальный акт великой исторической трагедии. Через несколько минут карта Европы изменится навсегда.

Я завороженно смотрел, как на трибуну вышел призрачный маршалок сейма Станислав Малаховский. Он поднял свиток и громко, но как-то обреченно зачитал вопрос о согласии на второй раздел Речи Посполитой и передачу земель.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина. Ни один депутат не поднял головы. Ни один не произнес ни слова. Минута, две, три... Время словно застыло в этой хрустальной коробке Нового замка.

– Невероятно… – прошептал я, чувствуя, как сжимается сердце. – Это же знаменитый «Немой сейм». Кот, я помню этот момент по учебникам. Послы молчали в знак протеста, зная, что замок окружен русскими пушками, а Сиверс запер все двери и пообещал не выпускать депутатов, пока они не подпишут договор. И тогда краковский посол Юзеф Анквич крикнул: «Молчание есть знак согласия!» И судьба страны была решена без единого голоса «за».

Кот медленно повернул ко мне голову. На его мордочке не было привычной ухмылки – зеленые глаза смотрели серьезно и печально.

– Да, друг мой, – тихо ответил Кот, лениво, но без энтузиазма помахивая хвостом. – На этот раз ты прав во всем, до единого слова. Никаких анахронизмов и хронологических каш. Чистая, голая и страшная правда. Самое громкое молчание в истории. Мало кто знает, но в ту ночь под столами сенаторов метались не только мысли о предательстве и спасении шляхетских поместий. Мой пращур, Кот-дипломат, до последнего момента бегал между креслами депутатов, отчаянно кусая за лодыжки тех, кто был готов сломаться и закричать от страха. Он пытался продлить это молчание, сделать его вечным, ведь пока они молчали – страна еще существовала. Но Анквич… Анквич продал это молчание за тридцать серебренников. Извини, за российские рубли.

Вдруг призрачный король Станислав Август медленно поднял тяжелое перо и занес его над роковым документом. В ту же секунду хрустальные люстры Нового замка резко звякнули, их свет начал стремительно бледнеть, превращаясь в холодные предрассветные сумерки. Фигуры сенаторов, короля и солдат Сиверса стали прозрачными, словно утренний туман над Неманом, и бесшумно растаяли.

– Государство ушло в историю, – Кот спрыгнул с кресла на современный паркет музейного зала. – И нам пора уходить. На востоке разгорается рассвет, а королевские замки Гродно не любят, когда живые задерживаются в их траурных залах после первых лучей солнца. Идем на смотровую площадку над Неманом.

Мы вышли на высокую смотровую площадку Нового замка, нависающую над обрывом. Холодный гродненский туман медленно сползал с крутых холмов, обнажая стальной свинец Немана. Магия ночи неумолимо таяла. В окнах Старого замка погасли багровые факелы Батория, а из Сенаторского зала Нового замка улетучились последние призрачные тени великой исторической трагедии XVIII века.

Оба дворца снова вернулись в свои привычные музейные рамки. На набережной внизу вспыхнули первые утренние огни, и город начал медленно просыпаться.

– Ну что, писатель, – Кот вальяжно сидел на гранитном парапете, подставив мордочку ласковым лучам восходящего солнца. – Гродненская резиденция свои тайны приоткрыла. Анатомию Батория ты зафиксировал, картофельный анахронизм мы с тобой героически пережили, а цену шляхетского молчания ты теперь знаешь не хуже Сиверса. Надеюсь, твой блокнот готов к новым записям?

– Готов, Кот, – искренне улыбнулся я, пряча руки в карманы куртки. – Сцена со всеобщим молчанием в Сенаторском зале получилась по-настоящему сильной. Спасибо за эту ночь.

Я отвернулся буквально на мгновение, чтобы поправить капюшон, а когда обернулся назад, то Кот, верный своей привычке, бесшумно растаял в воздухе. Его изящный шляхетский воротник исчез вместе с остатками ночного тумана.

Однако на том самом месте, где он только что сидел, на теплом граните парапета лежал новый артефакт. Это был маленький, изящный кованый ключ, покрытый речным илом и мелкими ракушками. На его латунном ушке когтем было четко выгравировано всего одно слово: «ДЯТЛОВО».

Я аккуратно поднял этот речной сувенир, бережно спрятал его в карман к талеру Сапег и свинцовой печати, после чего уверенно зашагал к машине.

– Дятлово... Дворец Радзивиллов. Дворец в стиле позднего барокко XVIII века. Ну что ж, возможно мне удастся узнать тайны этого законсервированного замка. Нынешней ночью я буду в Дятлово.

Глава 10

Дворец Радзивиллов

Ночная дорога до Дятлова была до странности тихой. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, когда моя машина нырнула в узкие улочки этого провинциального городка. Я остановился у невысокого, приземистого здания, которое в свете полной луны выглядело одновременно величественно и сиротливо. Двухэтажный, строгий, без привычных замковых башен, но с неуловимым шармом старинной усадьбы, дворец Радзивиллов в Дятлово стоял передо мной, храня дыхание восемнадцатого века.

Я вышел из машины, поёжился от ночной сырости и оглядел фасад. Где-то там, над входом, в темноте угадывался лепной герб Радзивиллов, а над окнами были барельефы с портретами прежних владельцев. Внутри ни огонька. Когда-то здесь гремели балы, потом была больница, а теперь тишина и запустение.

– Ну и где ты, мой пушистый король исторических ляпов? – проворчал я, кутаясь в куртку.

– Я предпочитаю титул «главный хранитель усадебных тайн», – раздался из полумрака за моей спиной знакомый бархатный голос. – Я заступил на данную должность ещё в 1751 году, сразу после того, как Николай Фаустин Радзивилл закончил строительство этого шедевра.

Я обернулся. На кованой ограде, отделяющей дворец от улицы, сидел мой старый знакомый, огромный чёрный кот с янтарными глазами. Его шерсть сливалась с ночной тьмой, и только глаза светились тем самым колдовским, умным огнём.

– И давно ты меня здесь ждёшь? – спросил я.

– Я всегда появляюсь вовремя, – Кот лениво потянулся и спрыгнул с ограды. –Идём, я покажу тебе настоящий Дятлово, который не видно с экскурсионного автобуса.

Кот уверенно направился к входу. Я поспешил за ним. Дверь, которая казалась запертой наглухо, с тихим скрипом поддалась от одного лишь его прикосновения.

Мы оказались внутри. Запахло сыростью, старой штукатуркой и… едва уловимым ароматом дорогих духов, словно здесь только что проходила дама в пышном платье.

– Это был бальный зал, – Кот указал лапой на пустое пространство перед нами. – Огромный, с двумя каминами, украшенными княжескими гербами. Паркет сиял, люстры горели сотнями свечей… Ах, какие здесь давали балы! Гости приезжали со всей Речи Посполитой.

В темноте зала внезапно замерцал мягкий золотистый свет. Из ниоткуда сначала начали проявляться люстры, потом лепнина на потолке, затем силуэты танцующих пар в старинных нарядах. Сцена закрутилась, заиграла призрачная музыка, и через мгновение мы стояли посреди настоящего бала восемнадцатого века.

– Красиво, – выдохнул я, глядя на кружащиеся тени. – Но я читал, что архитектором был сам Джузеппе Фонтана.

Кот фыркнул и демонстративно отвернулся.

– Джузеппе? Да он только чертежи подписал. Главным архитектором был я! – Кот гордо приподнял хвост. – Именно я посоветовал Николаю Фаустину сделать симметричный двухэтажный объём с высокой вальмовой крышей и башенками по бокам, чтобы дворец выглядел не как скучная казарма, а как настоящая шляхетская резиденция. Потом, через сто лет, Наполеон Орда зарисовал всё это великолепие в своём альбоме. Сейчас, увы, башни не сохранились… Но магия, как видишь, осталась.

Бал начал медленно таять, возвращая нас в пустой и холодный зал.

– Ладно, хватит танцев, – Кот зевнул. – Нам пора в самое сердце дворца. Там, где решались судьбы и рождалась литература.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь было ещё темнее, но Кот уверенно вёл меня по длинному коридору, пока мы не остановились у массивной двери. Он толкнул её лапой, и мы вошли в просторный кабинет. Призрачный свет свечей осветил старинный письменный стол, кресло с высокой спинкой и книжные шкафы, полные фолиантов в кожаных переплётах.

– Кабинет Ульрика Криштофа Радзивилла, – торжественно провозгласил Кот, запрыгивая на стол и усаживаясь прямо на потемневшую кожаную поверхность. – Писателя, поэта, историка, государственного деятеля Великого Княжества Литовского и князя Священной Римской империи. Между прочим, именно здесь, за этим самым столом, он переводил на польский Софокла, а параллельно разрабатывал реформы для нашей мовы. Его несвижские кузены крутили классические французские пьесы, а Ульрик пошёл дальше. Он дерзко ввёл белорусский язык в репертуар своего придворного театра! Представляешь, какой это был прорыв для XVIII века?

Я подошёл к столу и провёл рукой по его поверхности. Она была холодной, но казалось, что она хранит тепло рук своего хозяина.

– Даже не верится, что он действительно здесь жил? – спросил я.

– Жил, творил, принимал гостей, – Кот прищурился. – И, кстати, именно в этом кабинете он принимал своего отца – Николая Фаустина. Точнее, кабинет тогда был ещё деревянным, старым, но стоял ровно на этом самом месте. Стены сменились на каменные, а эхо того спора так и осталось в воздухе. Отец хотел, чтобы Ульрик продолжил его дело, а именно, управлял имениями, торговал, приумножал богатство. А сын мечтал о поэзии и театре. Они спорили всю ночь. Говорят, к утру из камина вылетела искра, и пергаменты с его стихами едва не сгорели. Но Ульрик отстоял своё право писать.

– И что, он стал великим поэтом? – спросил я.

Кот усмехнулся и лизнул лапу.

– Он стал тем, кем хотел. И этого достаточно. Иногда величие не в том, чтобы стать знаменитым на весь мир, а в том, чтобы остаться верным себе. Кстати, – Кот хитро блеснул глазами, – говорят, что дух Ульрика до сих пор иногда возвращается в этот кабинет. Он садится за стол, берёт гусиное перо и пишет стихи о том, как бесконечно прекрасна эта земля… Правда, призрачный свет его свечи видит только тот, кто умеет слушать.

В эту секунду за окном кабинета, в чёрной глубине парка, мелькнул слабый огонёк, похожий на отсвет свечи. Я вздрогнул. Кот лишь улыбнулся в усы.

– Ну вот, ты его и увидел. Пойдём, нас ждёт ещё кое-что за пределами дворца.

Мы спустились обратно и вышли в парк. Лунный свет серебрил кроны старых деревьев, а внизу, у самого склона, тускло поблёскивала гладь пруда.

– Ах, этот парк, – Кот остановился на берегу и с ностальгией посмотрел на водную гладь. – При Радзивиллах здесь был настоящий шедевр ландшафтного искусства. Лестница от дворца вела прямо к пруду, где гости катались на лодочках. Почти Венеция! Павильоны, мостики, беседки, скульптуры… Всё это было продумано до мелочей, чтобы любой, кто сюда попадал, чувствовал себя не просто гостем, а участником великой истории.

Вдруг воздух над прудом начал дрожать. И из этого дрожания, как из тумана, начали проявляться нарядные дамы и кавалеры в шляпах, прогуливающиеся по аллеям. Где-то вдалеке слышался смех, а по пруду плыли лодки, украшенные гирляндами.

– Это же… это целая жизнь! – выдохнул я, глядя на призрачный парк.

– Здесь когда-то и правда кипела жизнь, – тихо сказал Кот. – А потом пришли другие времена. Дворец стал казармой, потом госпиталем, потом школой, потом детским домом, потом больницей… Внутри перестроили, парк почти исчез… Но душа этого места осталась. Она ждёт, когда кто-то снова зажжёт свечи в бальном зале и наполнит аллеи смехом.

Кот замолчал. Я тоже молчал, глядя на мерцающую картину прошлого, которая медленно таяла, возвращая парку его современный, немного запущенный вид.

– А говорят, – вдруг тихо добавил Кот, – что во время свадьбы сына Николая Фаустина, молодого поэта Ульрика, здесь было нечто невероятное. Свадьба была поздним летом, и невеста сокрушалась, что весенние цветы уже отцвели. И тогда по приказу жениха всю дорогу от дворца до самого пруда устлали… живыми лепестками роз и белых лилий! Целыми горами! Представляешь? Прямо посреди увядающего лета – настоящая цветущая весна, а на воде пруда плавали сотни зажженных плавучих свечей в виде лилий!

– Легенда красивая, – хмыкнул я. – Но ты опять, наверное, всё приукрасил. Столько цветов в августе не собрать, да и свечи на воде сразу бы потухли от ветра.

– Приукрасил? – Кот возмущённо дёрнул хвостом. – Да я сам участвовал в этой затее! Между прочим, именно я подсказал спрятать свечи внутрь специальных прозрачных кувшинок из тонкой промасленной бумаги, чтобы пламя не гасло. И все были в восторге, когда молодые шли к пруду как по ковру. А ты говоришь – приукрасил.

Я рассмеялся. Кот обиженно фыркнул, но в его глазах плясали весёлые искры.

– Ты, главное, поаккуратнее с этими кошачьими мемуарами, – с улыбкой заметил я, потирая подбородок. – А то если послушать тебя, так ты и во время Северной войны где-то здесь в штабе у Петра Первого на коленях мурчал.

– Ну, положим, не на коленях, – Кот гордо выпрямил спину и принялся с преувеличенным вниманием вылизывать лапу. – Царь Петр Алексеевич, чтоб ты знал, был человеком крутого нрава и колоссального роста. К тому же, зимой тысяча семисот восьмого года в Дятлово ему было явно не до нежностей с котами. На носу были шведы, мороз стоял жуткий, а государь прямо здесь, на месте нынешнего каменного дворца, чертил карты и отдавал приказы отступать к Иванцевичам.

– И ты, конечно же, сидел на этих картах вместо пресса? – поддразнил я его.

– Я приносил практическую пользу! – Кот оскорбленно замер, подняв лапу. – Пока русские генералы спорили над планами, я самоотверженно ловил мышей, которые покушались на секретные чертежи фортификаций. Так что, можно сказать, судьба кампании висела на моих когтях. И вообще, если бы Петр тогда не приказал взорвать старый деревянный замок при отступлении, Радзивиллы, может, и не построили бы этот свой великолепный дворец с башнями. Так что во всем есть моя историческая заслуга.

– Ладно, – он потянулся и зевнул, демонстрируя острые клыки. – Экскурсия окончена. Ночь почти прошла, а я устал хранить тайны для одного слишком дотошного писателя.

– Спасибо тебе, – сказал я искренне. – Прекрасная экскурсия по замку.

Кот кивнул, сделал шаг в сторону пруда и растворился в предрассветном тумане, как это умел делать только он.

Я постоял ещё минуту, глядя на то место, где он только что стоял, и уже собрался уходить, когда заметил на старой каменной скамье что-то блестящее. Это была маленькая брошь из потемневшего от времени серебра с фамильным гербом Радзивиллов – тремя охотничьими рожками «Трубы». Очередной его автограф.