Любимая жертва палача

— Я, между прочим, все помыла.

— Все так говорят, — рассеянно сказал брат Ансельм и достал первый формуляр.

Признаюсь, я готовилась к обвинениям и две ночи придумывала, что отвечать. Даже репетировала перед печкой смиренное лицо.

Но меня пока ни в чем не обвинили.

— Итак, у нас сорок два протокола, — сказал он, разложив бумаги веером. — Госпожа Морн, вы понимаете, что это значит?

— Что я невиновна? — улыбнулась я.

— Нет, я про значение для отчетности, — терпеливо поправил он. — В губернии на такое есть три графы. Первая, что приговор исполнен. Вторая, что приговор отменен. И третья… осужденный бежал. У меня сорок два случая, которые не подходят ни к одной, и мне их проверять до Михаэлева дня. — Он глянул на меня поверх очков. — Вы понимаете, чтовы для меня, госпожа Морн?

— Я для вас ведьма?

— Вы для меня незакрытая графа.

Вот тут мне и стало по-настоящему нехорошо.

Фанатика можно разжалобить, потому что тот кричит. А кто кричит, тот чего-то боится, и это что-томожно найти. С фанатиком, в конце концов, можно поспорить.

А брату Ансельму на меня было совершенно наплевать. Ему нужна была галочка.

— Приступим к описи, — ровно сказал он и достал новый лист.

— К чему? — заморгала я.

— К описи имущества. Так полагается, — сообщил брат Ансельм, обведя кухню взглядом. — Стол, табурет две штуки, сундук, прялка… Прялка ваша?

— Бабкина, — честно ответила я.

— Значит, ваша, — кивнул он. — Еще печь и ухват.

Он писал быстро и, судя по всему, с удовольствием. У печки задержался и отметил, что пол ветхий. А потом дошел до подоконника и озвучил:

— Тыква.

— Она самая, — согласилась я.

— Столового сорта?

— Кто ж его знает, — пожала я плечами.

Брат Ансельм наклонился и внимательно рассмотрел рожу, вырезанную ножом.

— Дурной обычай, — заметил он. — В округе на Всесвятскую тоже режут. Считается, что отпугивает.

— Кого? — уточнила я.

— В формуляре не указано.

В итоге на бумаге появилась запись: «Тыква огородная с изображением, одна штука».

— Она не моя, — зачем-то сказала я.

Вот уж точно, что никто не спрашивал. Перо остановилось.

— А чья? — с интересом спросил брат Ансельм.

Ничья. Это, кажется, еще хуже, а правда звучала так… Тыква приходит сама, я ее выносила за восемь миль, и она вернулась к завтраку. После такой правды опись имущества обычно заканчивается костром.

— Ладно, моя, — обреченно сказала я.

— Прекрасно, — сказал брат Ансельм и подчеркнул строку.

— Замечательно, — подтвердил Тыквентий.

В помещении повисла тишина.

Я закрыла глаза и честно попросила у всех сил, которые меня слушают, чтобы брат Ансельм решил, что это я. Чревовещание. Простуда. Что угодно!

Гость тем временем озадаченно смотрел то на меня, то на тыкву. В итоге вытащил из сумки другой формуляр.

— Так, — деловито сказал он. — Это меняет статью.

— Вы даже не удивлены? — озадачилась я.

— Госпожа Морн, я семнадцать лет работаю в этом ведомстве. Меня однажды обругал колодец, поэтому чему тут удивляться... — Он обмакнул перо. — Имя у нее есть?

— Тыквентий, — представился Тыквентий, прежде чем я успела что-то произнести.

— По батюшке?

— А вот это, уважаемый брат, вопрос интимный.

Ансельм кивнул, явно уважая право на личную жизнь.

В результате к четырем часам дня на моем столе лежало девять заполненных листов, а я сидела на табурете и смиренно держала руки на коленях.

— Итак, порядок работы, — сказал брат Ансельм, складывая бумаги. — Одной казни недостаточно. Один раз — случайность, округ такое не примет. Мне нужен ряд.

— Ряд? — заморгала я, ничего не понимая.

— Ряд мероприятий, — охотно пояснил он. — Понедельник, среда, суббота. С замерами до и после. Разными способами и по протоколу, начиная с наименее затратного для города. Повторять будем до достоверного результата.

Кхм, простите, а настойки мне когда делать, если почти все время будет занято казнями? Уже не говоря про то, что это мои казни. Терпеть не могу такие загруженные недели!

— А если достоверного результата не будет? — спросила я.

— Тогда я запишу, что его нет, — сказал брат Ансельм с некоторой грустью, — и это будет очень плохой отчет, госпожа Морн. Худший в моей карьере. — Он подвинул ко мне лист и перо. — Распишитесь, что ознакомлены.

Я расписалась, очень туго соображая. Услышанное не хотело укладываться в голове.

— Вот здесь еще. — Тычок. — Формуляр двенадцать-бэ. Это акт о вашем присутствии. Он у нас обязательный, потому что бывали случаи, когда осужденный на казнь не являлся.

Какой молодец!

— Я приду, — буркнула я.

— Все так говорят, — вздохнул брат Ансельм, а потом вдруг вежливо уточнил: — Понедельник вам удобен? А то я могу и во вторник, у меня в понедельник мельница.

Мне захотелось застонать.

Глава 5

Магистрат заседал с утра по вопросу чрезвычайной важности. Решали, как быть с падением сборов.

Мне это потом пересказал Ганс. Я ему носила мазь от ячменя, а он мне всякие новости.

Дело в том, что регламент брата Ансельма подкосил Пфеффера, попав в самое сердце. Три казни в неделю — это же не на постоянной основе. Если так делать часто, то публике приестся, да она и перестанет ходить.

— Обесценивание! — заявил Пфеффер магистрату. — Господа, мы своими руками роняем товар!

И товаром была я. Чудесно.

К обеду он-таки нашел выход, и обязана признать — это было гениально.

Будние казни объявили техническими. Вход свободный, никаких оркестров, никакой торговли. Просто приходите посмотреть, если делать нечего. За две недели народу приелось так, что последний раз пришли восемь человек и коза.

А на ночь Всех Святых Кюрбисхайма бургомистр назначил ОКОНЧАТЕЛЬНУЮ И ЕДИНСТВЕННУЮ КАЗНЬ ВЕДЬМЫ ГРИЗЕЛЬДЫ МОРН.

Как вам, а?

В тот же вечер расклеили афиши, обведя красной краской. С моим лицом, конечно. Афиша без лица работает хуже, это знают все.

«В ночь на первое листопада в присутствии духовной комиссии из столицы!

Ярмарка с полудня. Оркестр в два состава и тыквенный ряд. Места на трибунах от шести монет, стоячие по две. Дети до семи бесплатно».

Внизу, помельче значилось:

«Заключительное мероприятие сезона. Повторов не будет».

Ради такого дела меня вызвали в ратушу на согласование.

— Гризельда, милочка! — Пфеффер был счастлив по самое не могу. — Садись-садись. Смотри! — Он развернул передо мной макет афиши. — Как тебе шрифт?

Я многозначительно молчала.

— Ганс говорит, надо круглее, — озабоченно продолжал бургомистр. — А я говорю, круглее — это на свадьбу. Тут нужен строгий. Ты как считаешь?

— Господин бургомистр…

— И вот ещё, — перевернул он лист. — Программа! С полудня ярмарка, в четыре кукольники, в шесть борьба на поясах, а в восемь факелы! Тебя ставим на девять. Раньше нельзя, темноты не будет, а темнота — это важно для впечатления. Чем меньше свету, тем сильнее драма.

— Господин бургомистр, вообще-то вы меня казните.

— А как иначе? — удивился Пфеффер. — Мы для этого и собираемся!

Ко мне придвинули чернильницу так, будто оказывали честь.

— И вот что еще! Я тебе предлагаю четверть с тыквенного ряда. Не долю с билетов, потому что билеты городские, а именно с ряда. По-честному, Гризельда. Ты у нас три года на казённых верёвках, я всё понимаю. Подпишешь?

За веревки я, кстати, доплачиваю. Я посмотрела на его довольную физиономию и подумала, что вот сейчас узнаю, где во мне кончается терпение.

Узнала.

— Нет, — просто сказала я.

— Почему? — поразился он.

— Потому что я не товар.

Пфеффер вздохнул, отложил перо и сцепил пальцы на животе.

— Гризельда, ты должна городу деньги.

Ну, началось!

После этого разговора я пошла домой через площадь, и лучше бы сделала это в обход. Потому что на площади сколачивали трибуны. Стучали молотки, пахло свежей сосной, старший плотник орал, что доски сырые, а мальчишки уже носились между лесами и продавали программки, клацхен-цацхен, свежие!

— Госпожа Морн! — обрадовался кто-то. — А правда, что в девять?

— Угу, — буркнула я.

— И правда, что комиссия из столицы?

— Правда.

— Ох и ночка будет!

Дальше было хуже.

Дорта, встретившись со мной у колодца, сообщила, что взяла место на трибуне за шесть монет.

— Дорого, деточка, но я же тебя с малых лет знаю!

Очень душевно.

Аптекарь попросил сварить ему мази на два месяца вперёд, а то потом-то не у кого будет. Мельникова баба спросила, не отдам ли я ей после всего мой медный таз. Ну, а что? Мне ни к чему, а ей польза.

А у ратуши стоял чумазый мальчишка, которого мать на казнях сажает на плечи, и заворожённо смотрел на афишу, где красной краской было нарисовано моё лицо.

Он даже не понимал, что там написано. Читать еще не умеет-то.

Вернувшись домой, я подумала вот о чем. Три года я жила с мыслью, что город меня терпит. Ну, казнят, доносят и не платят за мази. Зато я своя! Вон, Дорта яйца носит, Ганс за мазь новости, аптекарь здоровается.

А выяснилось, что своя я ровно до той минуты, пока не выгоднее иначе.

Обидно, что они даже не со зла. А так… Просто у них праздник, а я — программа.

Впрочем, пострадать над своей долей мне не дал Гуго, который притопал к калитке и протянул какой-то сверток. Там оказался шерстяной плед, пахнущий дымом и немного бараниной. Ну, тот самый.

— Он же ваш, — удивилась я.

— Он вам нужнее, — сказал Гуго. — Ночи холодные, а до листопада ещё… долго, — он посчитал.

— Гуго, а вы видели афишу?

Он посмотрел куда-то мимо меня, и его уши чуть порозовели.

— Видел, — сказал он. — Три штуки снял сам.

— Зачем? — распахнула я глаза.

— Затем, что там ваше лицо неправильно нарисовано, — сердито сказал он. — У вас брови не такие.

И ушёл, пока я соображала, что ответить.

***

Следующий визит брата Ансельма был, разумеется, с формуляром.

— Госпожа Морн, я вынужден уточнить процедуру. Мероприятие первого листопада магистрат позиционирует как городское увеселение с кукольниками и борьбой на поясах.

— Да, я в курсе, — кивнула я, сосредоточенно нарезая овощи. Скоро обед, Ансельм явился очень невовремя.

— Городское увеселение не является формой исполнения приговора, — строго произнес он. — Я не могу занести в отчёт борьбу на поясах. Поэтому мы проводим её как рабочий опыт номер семь, а всё остальное… Оркестры, факелы и тыквенный ряд оформляем отдельной бумагой как сопутствующее.

Я стукнула ножом громче, чем собиралась. Брат Ансельм на всякий случай отодвинулся подальше и добавил:

— И, госпожа Морн… девять вечера — это плохо. В темноте при факелах никакие замеры не выходят. Я говорил бургомистру, но он сказал, что темнота создает нужное впечатление, и чем свету меньше…

— Он и мне так сказал, — пожала я плечами.

— Мне очень жаль, — вдруг тихо сказал брат Ансельм.

И, кажется, это было правдой.

Ночью я лежала и слушала, как на площади доколачивают трибуны. Плотники работали при факелах, чтобы успеть, и стук шёл через весь город. Кажется, у них оплата сдельно, а не повременно.

— Эй, слышишь? — спросила я, пялясь в потолок.

— Слышу, — отозвался Тыквентий. И, помолчав, добавил с таким удовольствием, что я даже приподнялась на локте: — Хорошая будет ночь.