скачать книгу бесплатно
Здесь больных нет. Больные в больничке. В располаге, даже если у тебя агония, ты всё равно здоров.
9 июля
Мартын внешне похож на персонажа советского фильма «Дети капитана Гранта». Того, который говорил: «Я не Негоро, я – Себастьян Перейро!» Серьги в ухе не хватает.
Получив должность помощника коменданта, застегнул камуфляж на всю молнию. Носит под мышкой папку. Задирает подбородок и поджимает губы.
Достаточно представить себе Себастьяна Перейро с папкой под мышкой (вроде Огурцова из фильма «Карнавальная ночь») – и можно умереть со смеху.
Услышал, как Мартын ругается на Ахмеда:
– Ты тупой!
– Мы тут все тупые. Острые – на объекте, – заступился за Ахмеда.
Объект – Сердце Дракона. Основная движуха на нашем участке фронта происходит именно там.
Мартын понял, на что намекаю. Сжался в комочек, стал маленьким и безобидным. Немного попятился назад, потом резко развернулся и будто растворился в воздухе – исчез из моего поля зрения.
9 июля, день
Льёт дождь. Поспал пару часов и выспался. Света нет. Вышел во двор. Атмосфера гнетущая.
Прошла информация, что пропавшие без вести могли попасть в плен.
Водитель уазика разворачивался и наехал колесом на мину. Машину разметало в клочья. Его нашли в семидесяти метрах от места взрыва. Оторвало руку и обе ноги.
Пошёл смотреть расписание нарядов к домику коменданта и не обнаружил своего позывного. По дороге назад встретил Бичу, спросил: «Почему?» Сказал: «Отдохни». Попросил поставить меня и дать возможность отлежаться Фоме-два.
Стихи ушли. В голове ни строчки. Уже давно. Так долго никогда не молчал. Чтобы не сойти с ума, решил вести дневник. Он даёт иллюзию собеседника.
Дневник никто не прочтёт. Если не выживу. От этого легче загонять буквы в слова, а слова в предложения. Вероятность выживания мала. Смерти не боюсь.
Боюсь, что физически не потяну нагрузок и подведу парней… свои высокие идеалы. Боюсь сломаться.
Я видел на этой войне сломанных людей. Печальное зрелище.
9 июля, вечер
Драматургии не случилось. Назначили нового коменданта. Бича вернулся в помощники, а Мартын остался не у дел. Папка заброшена под кровать. Камуфляж расстёгнут.
Водитель уазика, которому оторвало ноги, скончался. Позывной Танцор.
Сто дней на войне. 91 день – первый круг и 9 дней – второй.
Дневник начал вести неделю назад. Он заполнил пустоту, образовавшуюся в отсутствии связи с большой землёй.
Жалею о том, что раньше не додумался. Дневник увлекает. Снимает напряжение.
Пару недель, пока занимался на первой и второй учебной базе, оставался без телефона. Ничего не записывал. Надо восстановить пробел.
Будут всплывать воспоминания из первого круга, запишу здесь.
10 июля, день
Без происшествий. Отоспался, отработал, перекусил, зашил дыры на камуфляже, который покупал в Москве, готовясь к выезду. Есть ещё один. Его выдавали на первой учебной базе. Держу про запас. Не надеваю.
На второй круг выдали всё то же самое, что выдавалось на первый. Вместо бушлата – куртка. Добавилась фляга для воды и разгрузка намного лучше. Та, которую получали зимой, рвалась в первый же день. Снимали с неё карманы для магазинов и перекидывали на броник. Броник носили поверх бушлата.
Получая бушлат, просил выдать 50–52 размер. Был пошире. Сейчас 48-й в самый раз. Мне выдали 56-й.
– Зачем, – говорю, – мне 56-й, если я – 52-й?
Ответили, дескать, бушлат нужен такого размера, чтобы в студёную ночь и себя можно было накрыть, и коня. Жаль только, что коня не выдали.
В том бушлате через неделю заблудился. Сильно похудел. Ходил как Филиппок в отцовской шубе, пока не купил нужного размера.
Резиновых сапог в этот раз не выдавали. Из обуви только кроссовки «Лёва» – мультикам. Как ни странно, подошли. Хожу не снимая. Зимой давали такие же. Не сумел привыкнуть. За неделю ступня превратилась в сплошную кровавую мозоль. Сейчас в кроссовках нога чувствует себя хорошо. Есть берцы, лёгкие. Покупал вместе с камуфляжем.
10 июля, под вечер
Организму нужно две недели на адаптацию. Потом становится легче. Привыкаю. Гоню мысли о домашнем уюте, чтобы не так тоскливо было. Возможность позвонить на большую землю – есть. Надо подойти к командирам, попросить. Просить не хочется. Да и звонить тоже. Сомневаюсь, что разговор с большой землёй даст мне сил. Наоборот, могу расклеиться.
После караула вздремнул на часик. Вышел во двор, там Калуга сидит и бормочет: «Ангел-хранитель, ангел-хранитель…»
Штаны задраны до колен. Ноги распухшие. Костяшек не видать. Несколько дней назад на полигоне схватил тепловой удар. Плюс тридцать жара, мы в тяжёлой броне, плюс БК. Он оставил на базе кепку, бегал в шлемаке. На перекурах снимал шлемак, чтобы не так жарко было. Результат налицо. Вернее, на голове. Отрабатывали эвакуацию на реальном трёхсотом.
– Ничего себе, – говорю, – как у тебя ноги распухли.
– Бухал на гражданке… поэтому, наверное.
По Калуге видно, что был не дурак выпить. Под глазами мешки. Лицо застыло в похмельной гримасе. Щёки отвисшие.
– Я бухал, – продолжает. – Ну как бухал? После работы вечером. Немного, потому что утром вставать. На выходных пил нормально так. Все выходные пил. Потом опять пил, немного. После работы. Почки посадил. Печень. Ноги опухают. Но я разве виноват, что у меня ноги опухают?
– Освободили от БЗ?
– Да. Бухал я на гражданке. Теперь ходить не могу. Вернусь, пить не буду. Ангела-хранителя нельзя подводить и гробить себя почём зря. Понимаешь, Огогош, такая жизнь. Работа тяжёлая, денег мало, перспектив никаких.
Живём с женой – сами не знаем зачем. Но зачем-то ведь живём? И ангел-хранитель у меня есть, оказывается.
– И я вчера про него думал. Но может, – кивнул на небо, – нас берегут для чего-то более страшного.
– Берегут для чего-то более страшного? – Калуга повторил за мной и побледнел. – Пойду лягу, ноги вверх подниму, может, опухоль спадёт.
10 июля, вечер
Страх. Взял его, будто вещь какую, и разделил на три части, важных для спокойного существования. Определил для каждой своё место в голове. Боюсь: подвести, сломаться, бессмысленно погибнуть.
Стоп. Зная (хорошо, предполагая), какое количество людей молится за меня, погибать – подло. Даже со смыслом. Всё равно что подвести их.
Первый и последний страх положил на одну полочку. Так надёжнее.
11 июля, обед
С утра слышу выходы. Ба-бах – и тишина, ба-бах – и тишина, ба-бах… Так только наша арта работает.
Напротив поста, на углу забора, сидела трёхцветная кошка. Морда рыжая, ухо чёрное, грудка белая. Долго сидела и зевала, показывая розовый, как тельце младенчика, язычок. Летом на войне мало белого цвета. Полевые цветы и кошкина грудка с серым оттенком. Зимой было чуть больше. Особенно если под утро выпадал снег. К полудню, правда, и он темнел.
В декабре, семнадцатого числа, я приехал на пункт сбора добровольцев, а уже девятнадцатого был там, где должен быть любой уважающий себя мужчина, – за ленточкой. Так начинался мой первый круг.
Дорога тяжёлая. Самолёт. Четырнадцать часов на КамАЗе. Машины забивались основательно. Не продохнуть. Зима. Ветер. Без горячей воды и еды. На базу приехали в четвёртом часу утра. Вывалились из машины и разбрелись по баракам. Нашёл, где упасть, упал и тут же уснул.
Начало второго круга далось легче. В самолёте и в КамАЗе дышали свободнее. Без бушлатов парни тоньше. На ночь остановились в старом общежитии. Отпустили в магазин. Естественно, парни купили водку, нажрались и подрались.
Приехала военная полиция. Нас построили. Пьяных вывели. В том числе Китайца. До утра их никто не видел.
Утром Китаец появился с просветлённым взглядом, будто сменил религию и стал кришнаитом. Стянул с себя штаны и показал бордовые ляжки. Засмеялся.
– Задница, – говорит, – у меня такая же, можете поверить на слово!
Мы поверили. Легко отделался.
Кубань смотрел на своего друга и качал головой.
В районе пяти утра отвезли на промзону, где выдали оружие. Китаец сидел и смотрел на свой автомат, как смотрит юноша на возлюбленную.
– Надо подписать, – говорит, – чтобы не потерять!
– На первом круге, – подсказываю Китайцу, – парни своим автоматам давали женские имена – имена любимых.
Китаец достал нож и вырезал на прикладе «Валя и Катя». Жена и дочь.
Бабахать перестало. Прогремел гром. Кошка спрыгнула с забора и скрылась за углом. Полил дождь. Я забился под навес, чтобы не промокнуть.
Дождь мне нравится больше жары и холода. Если есть навес, конечно. Под навесом, впрочем, и жара с холодом не так страшны.
11 июля, день
На предыдущей записи поставил время обеда, а было только десять утра. Меняется ощущение и понимание времени.
Сон урывками, да и тот прерывистый, как у алкоголика. Нужно быть постоянно готовым к команде: «Пять минут на сборы». Выматывает. Хотя и к этому привыкаешь.
Человек – такое животное, которое приспосабливается к любым условиям жизни. Если бы этого не было, мы бы давно вымерли.
Приехал хозяин дома, в котором живут солдаты. С семьёй. Парней перекинули к нам. Тесно. Неудобно. Но сейчас не до удобств. Вижу хороший знак в том, что мирняк возвращается.
Нахожусь вне информационного поля, не знаю, что происходит за пределами располаги.
Моя маленькая война – это мой маленький кусочек земли, на котором стою. Холю его и лелею. Он – мой.
Если мирняк возвращается, значит, чувствует безопасность, значит, я хорошо работаю. Мы – хорошо работаем.
11–12 июля, ночь
Отваги мало. Необходимо хорошее здоровье. Голова должна стоять на крепких плечах, иначе, какой бы умной ни была, отвалится. Это война, детка. Здесь красивые парни с оружием в руках перекраивают мир, погрязший в нищете, подлости и разврате.
12 июля, раннее утро
С поста вернулся сияющий Дикий. Счастливый. Улыбка до ушей. Продефилировал до чайника, налил чашечку кофе, сел рядом.
– Что-то случилось? – спрашиваю.
– Я работяга, – отвечает, – а меня в наряды гоняют. Люблю физический труд. В пятнадцатилетием возрасте фуры с цементом разгружал, а что сейчас?
Дикий лет на десять младше меня или около того. Среднего роста, подтянутый. Кавказец с европейскими чертами лица. Борода седая. Говорит, что борода всегда была такой. На боевые после ранения не пускают. На штурме повредил колено. Осколок. Просился к одноглазым. Отказали, объяснив, что не потянет нагрузку. Ходил печальный. А тут, смотрю, что-то развеселило его.
– Стул под караульным навесом уж больно странный. Стоишь – ни в одном глазу. Садишься на него – и сразу вырубает.
– Уснул в карауле?
– Стул такой. Спать не хотел. Но сел на него и уснул. Знал, что комендант прошёл в одну сторону и должен с минуты на минуту вернуться, а всё равно сел и отключился. Чувствую, кто-то мой автомат потянул. Открываю глаза, комендант стоит.
– Это залёт, Дикий.
– Страшный залёт!
– Что тебе будет?
– С постов снимают. Завтра поеду лес валить. Нужна машина брёвен. Вот это настоящая работа!
12 июля, как бы обед
Кубань запятисотился. Прошёл зелёную зону и жёлтую. На красную зону не вышел. Испугался. Вернули с боевого.
Видел его утром. За ночь превратился в другого человека. Лицо земляного цвета. Глаза пустые. Щёки впавшие. Кожа прозрачная. Уменьшился раза в два. Сразу не узнать.
Сломался парень.
12 июля, к вечеру
После того как получили оружие, разбили по группам. Кому необходима была дополнительная подготовка, убыл («убыл» – слово из местного лексикона) на вторую учебную базу. Нашей компании дополнительная подготовка была необходима.
На второй учебной базе недолго занимались. Приехал полевой командир. Ему нужно было двадцать пять человек. Построил курсантов и спросил: «Кто пойдёт?» Ленин вышел из строя: «Я!» Ленин – это позывной. Отличный парень.
Больше никто не горел желанием выходить к нему. Солдаты поговаривали, что жёстко работает. Большие потери в отряде.
Полевой командир спросил ещё раз: «Кто?» Вышли Китаец и Кубань. Полигон утомил. Захотелось настоящей войны. «Кто?» Вышли Ахмед, Смайл, Ковбой и я. Не оставлять же парней без присмотра.