Исповедь «иностранного агента». Из СССР в Россию и обратно: путь длиной в пятьдесят лет

Так выглядело счастье в середине 60-х…

Не думал я тогда, что практически отдав сына на воспитание нянькам и бабушке, я упустил шанс создать свою семью. Скрепы, они окажутся не моими. Хуже или лучше, не моими и все. Да и гнезда, из которого должен был вылететь наш птенец, у нас, по сути, не получилось. Было все, а гнезда не было. Андрей вырастет начитанным и образованным, но никогда не поймет уже одесского юмора, не узнает море, как знал его я, да и спорт не станет частью его жизни, как он стал частью моей. А когда наступит время Перестройки, он пойдет по пути денег, а не идей. Однажды он мне бросит снисходительно:

— Если ты такой умный, то почему такой бедный?

Только однажды, когда он еще будет в десятом классе, случится прекрасная история, связанная с именем Владимира Высоцкого, которая на короткий миг сблизит нас. Но о ней в свое время.

В 1980 году Московское правительство выделило Хренникову две квартиры в отремонтированном старом доме на Арбате вместо тех двух, на Миусах, где пролетели первые наши пятнадцать лет. Большую квартиру тестя на четвертом этаже под нашей, трехкомнатной, планировал мой старый товарищ еще комсомольской юности архитектор Первой Московской мастерской Андрей Боков.

Там были и раздвижные двери, превращавшие кабинет с роялем в небольщой зал для концертов, и обширная светлая гостиная с тем же Большим обеденным столом, и холл для гостей с диванами, и шкафы с книгами, фотографиями за стеклом и сувенирами в широком и светлом коридоре. Еще был огромный старинный стол, стоящий боком к большим окнам, в котором пылились вперемежку с письмами и старыми счетами ордена и медали. ТНХ их никогда не носил.

О столе надо сказать отдельно. Это был личный стол Соломона Михоэлса. Его откопал Миша Левитин в подвале театра на Малой Бронной, где он ставил какой-то спектакль. Старинный, резной, в бронзе, в стиле ампир, забытый всеми, он тускнел под слоем пыли. Увидел его мой друг среди реквизита и ахнул. Пропадает же такое сокровище! К себе он взять его не мог, слишком велик. А мне он сказал:

— Такой стол должен быть у Тихона. Пусть Наташа его отреставрирует и подарит отцу. Я очень этого хочу! Иначе он вообще сгниет, развалится и пропадет.

Так и сделали. ТНХ как будто и не заметил перемены, когда обшарпанный, пыльный мостодонт из кабинета на Готвальда, куда-то исчез. Сверкающий накладной бронзой и вензелями антиквариат был тут же завален горой бумаг, нот, писем и газет.

Нашими соседями в этом, почему-то называемом булгаковским доме, окажутся и храбрый поручик Ржевский из «Гусарской баллады» Юрий Яковлев, и философ Валентин Толстых из родной Одессы, и мать чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова, навещавшего ее регулярно с сумками продуктов.

Теперь, когда у нас появилась довольно большая по старым меркам квартира, мы могли сами приглашать на огонек, с кем дружили или были накоротке. Литературный салон аля Анна Шеррер создать не получилось, но и элегантный Веня Смехов, мушкетер с Таганки, и Дима Брянцев, скорее похожий на футболиста, чем на главного балетмейстера театра Станиславского и Немировича-Данченко, и добродушный, большой Валентин Гафт со своими эпиграммами типа Земля, ты слышишь этот зуд? Три Михалковых по тебе ползут!, и Борис Маклярский со своей женой пианисткой и композитором Луизой Хмельницкой (сестрой известно какого любимого артиста той же Таганки), и Слава Спесивцев, создатель и режиссер знаменитого детского театра тогда еще в Текстильщиках — все они и еще и другие такие же замечательные — создавали уже наш собственный мир, отличный от большого, хренниковского, который никуда не делся.

Кстати, о Славе. Я бывал и на его репетициях там, во дворце пионеров у метро Текстильщики, тоже. И был неприятно поражен царившей в его театре жесткой, порой жестокой диктатурой. Он так третировал влюбленных в театр девчонок и мальчишек, что я как-то попробовал его остудить. Он тут же парировал:

— А иначе у них любовь к театру не воспитаешь! — и яростно выбил ударом ноги дверь из репетиционного зала, где только что кончилась разборка репетиции его знаменитой «Ромео и Джульетты»…

Какой, однако, контраст с Мишей Левитиным с его мягкими как бы извиняющимися одесскими интонациями и каким-то мальчишеским отношением к возникающим проблемам. Он тоже был диктатором в своем театре, но таким добрым диктатором, такое, оказывается, бывает. В нем непостижимым, но очень органичным, не вызывающим сомнений способом сочетались целомудрие творческого начала и здоровая мужская похоть. Как в том анекдоте: если женщин любит наш брат, он развратник, если же он член Политбюро, значит, он жизнелюб. Так вот Миша был жизнелюбом.

Но вопросы возникали периодически у его жены, непревзойденной Ольги Остроумовой, которая родила ему дочь и сына, но однажды встала на подоконник шестого этажа и сказала:

— Хватит. Или ты уйдешь к своим бабам сейчас же или я выпрыгну из окна.

И он ушел.

Ольгу очень ценила разборчивая в друзьях Наташа и, кажется, из-за нее терпела Мишу, в котором безошибочно угадала бабника…

Смешная история приключилась однажды, опять-таки связанная с Левитиным. Это он попросил меня поехать успокоить плачущую Ленку. Юная звездочка, природно талантливая актриса Лена Майорова, рыдала ему в телефон как раз тогда, да мы в жарком споре о великом русском народе приканчивали большую бутылку рома.

Ее я впервые увидел в Табакерке в роли Багиры и сразу будто что-то ёкнуло: эту ждет трагедия. Воспитанница Олега Табакова, невероятно чувствительная и ранимая, она уже страдала депрессией от какой-то печали, недовысказанности. Друзья вытаскивали ее из внезапных приступов, как могли. Но через несколько лет, уже принятая во МХАТ, она засунет голову в духовку, откроет газ и чиркнет зажигалкой…

В общем, приехал я к ней слегка нетрезвый. Мы с ней еще добавили. Ну, чтобы успокоить. И, находясь в состоянии уже уверенного опьянения, выполнив свою миссию, я сел за руль. Чрезмерно осторожно остановился на красный свет светофора около Высотки на Котельнической набережной. Гаишник заинтересовался и подошел к машине. Достаточно было одного взгляда, чтобы немедленно вытащить меня из машины… Очнулся я только утром дома и без машины.

Что случилось, вспоминалось туго. Пришла спасительная мысль обратиться к Игорю Громыко, которого охраняла Девятка. Мы с ним давно были знакомы, встречаясь время от времени в разных компаниях. Он откликнулся живейшим образом:

— Почему сразу не позвонил? Протокол бы выбросили и все дела.

— Не мог, старик. Физически не мог. Ничего не помню.

— Ладно. Жди. Тебя вызовут.

Через час кто-то пригнал машину, а утром был звонок:

— Вам надлежит прибыть в управление ГАИ города Москвы.

Ну, я, конечно, прибыл, не ожидая ничего хорошего. Надо же было так напиться.

Разговор в кабинете начальника ГАИ оказался неожиданным:

— Садитесь. Ну, и удивили вы тут нас всех.

— Простите, так получилось. Коллеге было плохо, надо было, так сказать, профилактически…

— Я понимаю. Бывает. Хорошо, что без ЧП. А вы помните свое письменное объяснение? Что вы там написали?

— Честно говоря, не очень.

— Хотите почитаю? Вы давно стихи пишете?

И он, улыбнувшись, прочитал довольно сбивчивое, длинное стихотворное признание в любви «моей милиции родной, что ходит няней за тобой…»

— Мы его поместили в нашу стенгазету.

Возвращая права, он пошутил:

— Пишите нам. В стенгазету.

Я понял, как, однако, хорошо дружить с внуком министра иностранных дел…

Весь этот пестрый хоровод крутился, как планеты вокруг солнца, вокруг доброжелательного, негромкого, всегда спокойного, как озерная гладь, ТНХ. Наши две квартиры оставались сообщающимися сосудами, в наш «филиал» он нередко охотно заходил, когда собиралась приличная компания.

С кем композитор работает, с тем и дружит. Часто работа заканчивается, а дружба остается. Так получилось и с Верой Боккадоро, к которой мы с Наташей успели сдружиться. Бывали и у нее в уютной квартире около старого Дома кино на Воровского. У нее на столе всегда стояли какие-то вкусности из Парижа. Французская балерина, она еще девчонкой приехала на стажировку в Большой и осталась в Москве. Поговаривали, не в последнюю очередь из-за красавца Мариса Лиепы. Во всяком случае у дочери ее некоторые видят его черты.

Вера уже не танцует, она балетмейстер и сейчас ставит на сцене Большого хренниковский балет «Много шума из ничего». Спектакль этот останется в репертуаре надолго, будет идти больше сотни раз, и ТНХ не пропустит ни один. И я с ним в директорской ложе (она вдвинута справа в край сцены), киваю музыкантам в оркестровой яме, перемигиваюсь с танцорами — для многих я преподаватель университета марксизма-ленинизма и уже несколько лет веду в театре семинар по американской культуре. Каждый спектакль — живой организм, зависит от настроения артистов, и мне нравится это чувствовать, ведь я в трех шагах от них. Боже, как же совершенные их скольжения по зеркалу сцены передают красоту и изящество человеческих отношений. Эти сотни раз увиденные спектакли и вообще весь мир театра и классической музыки вокруг меня все эти годы подпитывали чувство прекрасного и формировали мой художественный вкус.

Вера познакомит ТНХ с французским классиком композитором Андре Жоливе. Он полюбит посидеть в кругу друзей у ТНХ за Большим столом в просторной гостиной в Плотниковом переулке. ТНХ из иностранных языков помнил только осколки немецкого, и было смешно, когда он поддакивал французу:

— Яволь, зер гутт!

Однажды Жоливе приедет в Москву с дочерью, попавшей вместе со своим женихом в автокатастрофу. У нее сложный перелом обеих ног, в нескольких местах кости просто вышли наружу. Это была идея ТНХ устроить ее к знаменитому хирургу Гавриле Елизарову в его клинику в Кургане. Кристину приняли, конечно, как родную, и кости срослись, как надо. Девушка вернулась через полгода домой счастливая, почему-то забравшись ко мне в постель в ночь перед отлетом. Видимо, из благодарности. Наташа в это время была, как обычно, в Болгарии. Прости, Наташа.

В Кургане же мы, кстати, побывали вместе с ТНХ чуть позже. Надо было перевезти прах его матери с местного кладбища (умершей там в эвакуации во время войны) в Москву. И тогда нас пригласили в клинику Елизарова. Мэтр показал нам девушку. Стройное, милое существо притопало к нам на своих двоих, улыбаясь. И тогда Елизаров включил экран. Это был фильм о ней. Ее привезли с отрезанными трамваем двумя ногами.

Гениальный хирург поставил ей какой-то аппарат, за полгода нарастил недостающую длину, а потом сделал и сустав. Для чего две части его аппарата непрерывно в течение многих месяцев двигались относительно друг друга. На месте движения и возник сустав новой ступни. На ней не хватало только пальцев.

— А зачем? — спросил гениальный хирург. — На ноге они типичный атавизм. Она же ногами ложку держать не собирается.

Елизаров собрал по частям и разбившегося на мотоцикле чемпиона мира по прыжкам в высоту Валерия Брумеля. Чемпион бывал после этого у нас и даже пытался ухаживать за Наташей, что ее смешило. У Елизарова когда-то вправляли поломанные кости обеих ног и старому гимнасту Саше Лапшину. Он, уже известный сценарист, рассказывал, что остался жив только потому, что при лобовом ударе такси, в котором он ехал, он успел упереться ногами в торпедо. Машина сплющилась, таксист погиб на месте, а у него кости сломались, но он остался жив. Елизаров, волшебник, восстановил все до косточки.

Саша рассказывал, что здесь будущему королю попсы нашей Филиппу Киркорову удлинили обе ноги сантиметров на пять, если не больше. Для этого вроде бы их надо было сперва сломать или аккуратно подпилить, а потом поставить волшебный аппарат для наращивания костной ткани. Чего только не выдержишь ради славы…

Светская жизнь композитора — это его премьеры и концерты. На них — вся семья и многочисленные друзья, знакомые и гости столицы. Списки для бесплатных пропусков в руках Клары. Однажды в Большом театре перед началом спектакля толклись гости в тесной раздевалке под лестницей служебного подъезда, ведущего в директорскую ложу. Вдруг сверху полилась густая патока липких слов:

— Кого я вижу!? Самого патриарха советской музыки! Великого и гениальнейшего из всех живущих композиторов — самого Тихона Николаевича!

По лестнице спускался с распростертыми объятиями сам сладчайший, насквозь фальшивый Илья Глазунов. ТНХ было попятился, но его уже захватили мастеровые руки народного художника и мяли, мяли.

— Дорогой мой, любимый, великий человек и композитор, мой кумир, я этого не переживу! Как я счастлив вас видеть, моя жизнь озарена этой встречей! Кого мне благодарить за это счастье?

Кажется, всем окружающим было неловко от такой беспардонной лести. Всего несколько секунд, а праздник испорчен. Избавившись с помощью выдвинувшейся из-за вешалки решительной Клары от сияющего фальшивым счастьем Глазунова, ТНХ спешит за кулисы поздороваться с танцорами…

Дома до такой пошлости не доходило. Ни чрезмерных комплиментов, ни лести глаза в глаза. За кулисами после концерта — это да, там другое дело. Так положено, всем несут цветы и слова благодарности.

Зато в доме держали тетрадь. Лежала она у телефона на кухне. В нее записывались все звонки — кто звонил, зачем и номер телефона. Клара неукоснительно требовала фиксировать каждый звонок.

Я сначала дивился, зачем? Но тоже записывал. И поздравления после премьер, и благодарность за то, что чья-то племянница поступила в институт, и за квартиру, наконец выделенную кому-то Моссоветом. А вот тревожное сообщение о том, что чей-то сын взят в армию со второго курса консерватории, кого-то Минкульт не пускает с концертами за границу, кому-то надо достать лекарства, которые есть только в Кремлевке. Кто-то незнакомый: срочно нужна операция, нельзя ли попасть к Коновалову в нейрохирургию? Еще запись: Тихон Николаевич, послушайте талантливого мальчика, это просто гений, вундеркинд. И еще: скандал в дачном кооперативе на Николиной, приезжайте завтра к пяти на заседание Правления…