Читальный Зал

— Они перестали? — спросил Джек.

— Нет, — сказала Мэгги. — Но я перестала их читать. Я не знаю, чьи имена в них. Я не хочу знать. Потому что если я узнаю, я начну вмешиваться, а вмешиваться нельзя.

— Почему?

Мэгги посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего Джек раньше не видел: страх. Настоящий, старый страх, который никуда не делся, который она носила с собой сорок лет, как носят в кармане острый камень.

— Потому что в семьдесят восьмом году, — сказала она, — после смерти Дэвида, в библиотеке появилась ещё одна книга. С моим именем. «Мэгги О’Доннелл. 12 ноября. Падение». Я увидела её и... я не знаю, что на меня нашло. Я вписала в неё другое имя. Имя мальчика из моего класса. Он был жестокий, он издевался над Дэвидом. Он смеялся, когда Дэвид утонул. Я вписала его имя. И двенадцатого ноября он упал с лестницы в школе и сломал шею.

Джек почувствовал, как у него холодеет затылок.

— Ты хочешь сказать, что книга позволяет...

— Я хочу сказать, что я убила человека, — сказала Мэгги. — Мне было семнадцать, и я убила человека, и с тех пор я не прикасалась к этим книгам. Я прячу их в подвале, я не читаю их, я не вмешиваюсь. Потому что каждый раз, когда вмешиваешься, кто-то умирает. Иногда тот, кто должен был. Иногда кто-то другой. Но книга всегда забирает своё.

Она открыла ящик стола и достала ключ. Тяжёлый, старый, бронзовый, с головкой в форме трилистника. Он выглядел так, будто им открывали двери, за которыми никто не хотел бы оказаться.

— Это ключ от подвала, — сказала она. — Там, в шкафу, тридцать одна книга. Я считала. Каждый раз, когда появляется новая, я кладу её туда. Я не знаю, что с ними делать. Я не знаю, как их остановить. Я просто... храню. Как хранят вещи, которые боятся выбросить.

— Мэгги, — сказал Джек. — В книге, которую я нашёл, твоё имя. «2 ноября. Пожар».

Мэгги посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Я знаю.

— Ты знала?

— Я нашла её три дня назад. Я не стала её прятать. Я оставила её в ящике возврата. Я думала, может, кто-то другой найдёт её и... я не знаю. Может, я хотела, чтобы кто-то другой решил за меня. Может, я устала решать.

— Ты не можешь просто ждать, пока сгорит библиотека.

— Я не знаю, что сгорит, — сказала Мэгги. — Может, библиотека. Может, мой дом. Может, я. В книге написано «пожар», но не написано, где и как. И я не собираюсь вмешиваться. Потому что если я вмешаюсь, умрёт кто-то другой. А я уже убила одного человека. Второго я не выдержу.

Она положила ключ на стол. Он звякнул о дерево — тихо, как монета, брошенная в фонтан.

— Если ты хочешь копать, — сказала она, — копай. Но я тебя предупредила. И если ты полезешь в подвал, ты полезешь один. Я туда больше не спущусь. Я не открывала тот шкаф с тех пор, как нашла в нём книгу с твоим именем.

Джек взял ключ. Он был холодный.

— С моим именем? — переспросил он.

Мэгги не ответила. Она снова взялась за бумаги, и её лицо стало таким же, как всегда: спокойным, немного ворчливым, непроницаемым. Но Джек заметил, что пальцы у неё дрожат. Совсем чуть-чуть. Так, что это было видно только тому, кто знал, куда смотреть.

Джек вышел из кабинета с ключом в кармане. Томми ждал его у стойки, листая какой-то журнал. Он поднял голову.

— Ну что? — спросил он.

— Она знает больше, чем говорит, — сказал Джек. — Но она сказала правду. По крайней мере, часть.

— Какую часть?

— Ту, из-за которой у неё такие глаза.

Томми не стал расспрашивать. Может, он понял, что Джек не готов говорить. Может, он просто был умным мальчиком, который знал, когда надо помолчать. Они просидели несколько минут в тишине, и Джек поймал себя на том, что прислушивается к крану в подсобке. Кап. Кап. Кап. Как будто в библиотеке поселилось что-то, что отсчитывало время.

— Мистер Мерсер, — сказал наконец Томми. — Что мы будем делать с Эрни?

Джек посмотрел на часы. Было четыре. Эрни закрывал закусочную в пять.

— Я пойду к нему, — сказал он. — Поговорю.

— Скажете ему?

— Не знаю. Может быть.

— Если скажете, — сказал Томми, — он может не поверить. Или поверить. И тогда он будет ждать смерти. Каждый день смотреть на календарь и думать: осталось восемь дней. Семь. Шесть. Это хуже, чем не знать. Я думаю, это хуже.

Джек посмотрел на него. Шестнадцать лет. Прыщи. Блокнот в клетку. И глаза, которые видели слишком много для шестнадцати лет.

— Ты прав, — сказал он. — Но я не могу просто ничего не делать.

— Я знаю, — сказал Томми. — Поэтому я и записываю.

Вечером Джек пришёл в «У рни». Эрни вытирал стойку. В закусочной никого не было — только радио на полке играло кантри, и Эрни подпевал себе под нос, тихо, фальшиво, но с удовольствием. Он всегда подпевал, даже когда не знал слов. Особенно когда не знал слов.

— Джек! — сказал он. — Ты сегодня поздно. Кофе?

— Давай.

Эрни налил. Джек сел на третий стул. Он смотрел на Эрни — на его руки, на его лицо, на то, как он двигался, как дышал. Он думал о том, что через девять дней этого человека не будет. Не будет его рук, его фырканья, его «соль — единственное, что меня ещё держит». И что он, Джек, сидит здесь и пьёт кофе, и ничего не делает.

— Эрни, — сказал он. — Ты в порядке? Правда?

Эрни посмотрел на него.

— Ты уже спрашивал утром, — сказал он. — Что-то случилось?

— Нет. Просто... ты выглядишь уставшим.

— Мне семьдесят лет, Джек. Я выгляжу уставшим с тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Это не новость. Это моя жизнь.

Джек хотел сказать. Он открыл рот. И закрыл. Он подумал о словах Томми: «он будет ждать смерти». И он подумал о том, что если он скажет, Эрни может не поверить, и тогда он останется один со своей смертью, и никто ему не поможет. Или поверит, и тогда он проведёт последние девять дней, глядя на календарь.

— Эрни, — сказал он. — Если бы ты знал, что умрёшь через девять дней, что бы ты сделал?

Эрни перестал вытирать стойку. Посмотрел на Джека внимательно. В его глазах что-то мелькнуло — не страх, а что-то старше страха, что-то, что бывает у людей, которые прожили достаточно долго, чтобы понимать: вопросы иногда важнее ответов.

— Это вопрос из тех, что задают в церкви? — спросил он. — Потому что я не хожу в церковь, Джек. Я хожу на рыбалку.

— Это просто вопрос.

Эрни подумал. Он вытер руки о фартук — медленно, тщательно, как будто это было самое важное дело в мире. Потом сказал:

— Я бы позвонил своей дочери.

— Твоей дочери?

— Она уехала в две тысячи первом. В Бостон. Она не звонит. Я не знаю, жива ли она. Я не знаю, помнит ли она, что у неё есть отец. Я думаю об этом каждый день. Каждый день, Джек. Но я не звоню. Потому что боюсь услышать, что она не хочет со мной говорить.

Он усмехнулся. Усмешка была горькая, как кофе, который он варил.

— Я бы позвонил ей и сказал, что я её люблю. А потом я бы пошёл на рыбалку. И поймал бы самую большую рыбу в своей жизни. И съел бы её. С солью.

Он посмотрел на Джека.

— Соль, — сказал он. — Доктор говорит, мне нельзя соль. А я говорю: доктор, если я умру от соли, то умру счастливым. Это лучше, чем умереть от скуки.

Джек допил кофе.

— Позвони ей, — сказал он. — Не жди.

Эрни посмотрел на него. Что-то в его глазах изменилось — может, он понял, что Джек говорит не просто так, а может, просто устал. Он взял тряпку и снова принялся вытирать стойку, хотя она была чистая.

— Может, и позвоню, — сказал он. — Завтра.

Завтра было через день.

Джек пришёл домой в девять. Он сидел на диване — на том самом, с продавленным пятном, — и смотрел в стену. В голове у него было слишком много мыслей, и все они были плохие.

Он думал о Мэгги, которая убила человека в семнадцать лет. О Дэвиде О’Доннелле, который утонул в озере. О тридцати одной книге в подвале. О пустой книге, которая ждала. О Томми, который записывал всё в блокнот, потому что не знал, что ещё делать. Об Эрни, который хотел поймать самую большую рыбу в своей жизни.

Он заснул на диване, не переодеваясь. Телевизор бормотал что-то про погоду — обещали заморозки, — и Джек даже не выключил его. Он просто закрыл глаза, и сон пришёл к нему сразу, как будто ждал за дверью.

И ему приснился сон.

Он стоял на льду озера. Лёд был тонкий, прозрачный, и под ним была вода — чёрная, как чернила. Он знал, что это озеро. Он знал, что это Харлоу. Но он не узнавал берегов. Берега были другими — может, старше, может, просто чужими. На берегу стоял лес, тёмный и густой, и в лесу не было ни звука. Ни птиц, ни ветра. Тишина такая полная, что Джек слышал, как бьётся его собственное сердце.

Он сделал шаг. Лёд треснул — тонко, как стекло. Он сделал ещё шаг. Лёд треснул сильнее. Он посмотрел вниз.

Подо льдом было лицо. Не его. Чужое. Молодое, с веснушками. Мальчик с фотографии на стене Мэгги. Дэвид О’Доннелл. Он смотрел на Джека и улыбался. Улыбался так, как улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знает никто другой.

А потом лёд провалился, и Джек упал в воду. Вода была ледяная, чёрная, и она заполнила его рот, нос, лёгкие. Он пытался всплыть, но лёд над ним был целым. Он бил руками, но лёд не ломался. Он кричал, но вода заглушала крик.

Он тонул.

Он тонул.

И где-то в глубине, в чёрной воде, кто-то сказал ему — не голосом, а как будто мыслью, которая не была его собственной:

Теперь ты можешь писать.

Он проснулся в четыре утра, мокрый. Волосы прилипли ко лбу, футболка была насквозь мокрая, как будто он действительно побывал в озере. Он сидел на диване и дрожал. Вода стекала с него на пол — капля за каплей, как из крана в подсобке. Он посмотрел на свои руки. Они были мокрые. Он посмотрел на подушку — мокрая. Он посмотрел на пол — лужица.

Он встал, прошёл на кухню, выпил стакан воды. Потом ещё один. Потом сел за стол и просидел так до рассвета, глядя в окно, за которым октябрь медленно превращался в ноябрь, и думая о том, что теперь он знает, как это работает.

Он видел свою смерть.

Значит, теперь он может писать.

Глава 3. Тридцать одна

Утром шестого октября Джек проснулся в шесть сорок две — на минуту раньше будильника, как всегда, — и первым делом посмотрел на подушку. Она была сухая. Он потрогал волосы. Сухие. Он сел на край кровати и минуту смотрел на свои руки, как будто ждал, что с них начнёт капать вода. Ничего не капало.

Значит, это был просто сон. Просто сон, от которого потеет подушка и снятся утопленники. Бывает. Он читал про такое. Организм, стресс, подсознание — всё это объяснялось словами, которые Джек знал, но которые почему-то не помогали.

Он принял душ — горячий, почти кипяток, — и стоял под ним дольше обычного, как будто пытался смыть не грязь, а что-то другое. Потом оделся, выпил кофе на кухне, не пошёл к Эрни. Впервые за три года. Он сказал себе, что просто не голоден. На самом деле он боялся увидеть Эрни и снова ничего не сказать.

В библиотеку он приехал в восемь пятнадцать — раньше обычного. Библиотека открывалась в девять, но у Джека был ключ, и ему нужно было время. Он прошёл мимо стеллажей, не включая верхний свет, мимо стойки выдачи, мимо кабинета Мэгги, дверь в который была закрыта, и остановился у двери в конце коридора.

Дверь была старая, деревянная, выкрашенная в тот же зелёный цвет, что и стены, — так, что её почти не было видно. Джек стоял перед ней и держал в руке бронзовый ключ. Ключ был холодный, тяжёлый, и он почему-то казался тяжелее, чем должен был быть. Как будто в нём был вес того, что за дверью.

— Ладно, — сказал Джек вслух. Голос прозвучал глухо. — Ладно.

Он вставил ключ в замок. Замок повернулся легко, с одним щелчком, как будто ждал этого. Джек открыл дверь.

За дверью была лестница. Узкая, каменная, с железными перилами, которые, судя по ржавчине, помнили ещё Карнеги. Свет из коридора падал на первые три ступени, а дальше была темнота — густая, как вода. Джек нащупал на стене выключатель. Лампочка загорелась — тусклая, жёлтая, в железной сетке, — и осветила лестницу до самого низа.

Он начал спускаться. Ступени были стёртые посередине, как будто по ним ходили десятилетиями. Внизу пахло сыростью, пылью и чем-то ещё — старым деревом, может, или старой бумагой, или старым страхом. У Джека было чувство, что он спускается не в подвал, а в чью-то память, в которую его не приглашали.

Подвал был большой. Больше, чем Джек ожидал. Потолок низкий, трубы под ним, кое-где обмотанные старой тряпкой. Вдоль стен — полки с коробками, сломанные стулья, старый проектор, три чучела совы, покрытые пылью так, что они выглядели как настоящие. В углу стоял шкаф.

Джек сразу его узнал. Он был из тёмного дерева, высокий, с двумя дверцами и замком, который выглядел старше самого шкафа. На дверцах были вырезаны какие-то фигуры — может, листья, может, птицы, а может, что-то, что Джек не хотел рассматривать слишком внимательно.

Он подошёл. Ключ от подвала был у него в руке, но замок на шкафу был другой — меньше, проще. Джек подёргал дверцу. Заперто. Он посмотрел на ключ в своей руке. Потом на замок. Потом снова на ключ.

— Ну конечно, — сказал он.

Он попробовал ключ. Он не подошёл. Замок был слишком маленький. Джек выругался шёпотом — в подвале ругаться вслух не хотелось — и огляделся. На полке рядом с шкафом стояла жестяная банка из-под кофе. Джек открыл её. Внутри были ключи. Много ключей. Маленькие, большие, ржавые, блестящие. Он перебрал их — на некоторых были бирки, на некоторых нет. На одной бирке было написано «от кладовки», на другой — «от гаража», на третьей — «не знаю».

Четвёртый ключ подошёл. Джек повернул его в замке, и дверца открылась с тихим скрипом, как будто шкаф вздохнул.

Внутри стояли книги.

Они стояли в три ряда, аккуратно, как солдаты на параде. Все в чёрных обложках. Все тонкие. Все без названий на корешках. Джек насчитал тридцать одну. Мэгги не соврала.

Он взял первую. Открыл. На второй странице было напечатано:

Гарольд Пибоди. 3 июня 2019. Падение.

Джек знал Гарольда Пибоди. Точнее, знал о нём. Гарольд был стариком, который жил на Третьей улице и каждое утро ходил в магазин за газетой. В июне две тысячи девятнадцатого он упал с лестницы в своём доме и сломал шею. Джек тогда только переехал в Харлоу, и Мэгги рассказала ему эту историю как пример того, «как в нашем городе уходят люди». Она сказала: «Гарольд был хороший. Он всегда здоровался. Даже когда не знал тебя».

Джек поставил книгу на место. Взял следующую.

Элизабет Крамер. 14 сентября 2019. Инсульт.

Миссис Крамер. Учительница музыки на пенсии. Она умерла через три месяца после Гарольда. Джек слышал об этом в закусочной — Эрни рассказывал, что она до последнего дня играла на пианино, и что соседи слушали её через стену и думали, что это радио.

Третья книга.

Артур Гейл. 2 февраля 2020. Сердце.

Четвёртая.

Маргарет Хоу. 19 марта 2020. Пневмония.

Джек листал их одну за другой. Имена, даты, причины. Люди, которых он знал. Люди, о которых слышал. Люди, которых не знал, но чьи фамилии были знакомы — Харпер, Кейн, Уолш. Собака Барни Уолш тоже была здесь, в отдельной книге, и Джек подумал, что это, наверное, должно его удивить, но почему-то не удивило. Если книга выбирает, кого забрать, она не обязана различать людей и собак. Может, ей вообще всё равно.

Он дошёл до конца ряда. Тридцать книг. Все с именами. Все с датами в прошлом. И одна — тридцать первая — стояла отдельно, в углу шкафа, прислонённая к стенке.

Джек взял её. Она была холоднее остальных. Он открыл её.

Джек Мерсер. 31 октября. Вода.

Он стоял в подвале, держа книгу в руках, и слушал тишину. В тишине было слышно, как где-то капает вода — может, труба, может, кран наверху, может, что-то ещё. Кап. Кап. Кап. Джек смотрел на своё имя, напечатанное шрифтом, который он не узнал, и думал о том, что до тридцать первого октября осталось двадцать пять дней. Двадцать пять дней — это много. Это почти месяц. Это достаточно, чтобы что-то придумать.

Или недостаточно.

Он закрыл книгу. Потом открыл снова. Текст был на месте. «Джек Мерсер. 31 октября. Вода». Он провёл пальцем по буквам — они были выпуклые, как будто напечатанные на старой машинке с сильным нажимом. Он подумал о сне. О льде. О Дэвиде О’Доннелле, который смотрел на него из-под воды и улыбался. Он подумал о том, что видел эту воду раньше, чем увидел книгу. Что он знал. Что он всегда знал.

— Значит, вот как это работает, — сказал Джек вслух.

Голос в подвале прозвучал странно — приглушённо, как будто стены съедали звук. Джек закрыл шкаф, повернул ключ, положил его обратно в банку из-под кофе. Потом взял книгу со своим именем и сунул её за пазуху — под свитер, к груди. Она была холодная, и этот холод расползался по телу, как будто книга хотела, чтобы он её не забыл.

Он поднялся по лестнице, выключил свет, закрыл дверь и вернулся в коридор. В библиотеке было тихо. За окнами светало — серое, октябрьское, неохотное. Джек сел за стойку выдачи и положил книгу перед собой. Потом достал из ящика стола две другие: ту, что была про Эрни, и ту, что была про Мэгги. И пустую — четвёртую, которую нашёл Томми.

Четыре книги. Три имени. Одна пустая.

Джек смотрел на них и думал. Он думал о том, что Мэгги сказала: «Если ты вмешаешься, умрёт кто-то другой». Он думал о том, что Томми сказал: «Может, они не предсказывают смерть. Может, они её выбирают». Он думал о том, что сказал ему голос во сне — не голосом, а мыслью: «Теперь ты можешь писать».

Он открыл пустую книгу. Страницы были белые, гладкие, чуть шершавые на ощупь, как бумага в старых библиотечных книгах. Он провёл пальцем по первой странице и почувствовал, что она ждёт. Не так, как ждёт бумага, когда на ней собираются писать. А так, как ждёт дверь, когда в неё собираются постучать.

Джек закрыл книгу. Убрал все четыре в ящик стола. Запер ящик на ключ — маленький, медный, который он носил на связке вместе с ключом от дома и ключом от машины. Потом сел и стал ждать девяти тридцати, когда придёт Мэгги.

Мэгги пришла в девять двадцать восемь — на две минуты раньше обычного. Это было первое, что насторожило Джека. Мэгги О’Доннелл не приходила раньше. Мэгги О’Доннелл была человеком, который делает всё в одно и то же время, потому что время — это единственное, что ещё можно контролировать.

Она вошла, поставила сумку на стойку, посмотрела на Джека и сказала:

— Ты был в подвале.

Это был не вопрос.

— Да, — сказал Джек.

Мэгги закрыла глаза. На секунду — только на секунду — её лицо стало другим: старым, усталым, испуганным. Потом она снова надела своё обычное выражение — то, с которым она говорила городскому совету, что библиотека — это не «место, где можно бесплатно погреться», а «культурный центр».

— И что ты нашёл? — спросила она.

— Тридцать одну книгу. Тридцать с именами. Одну с моим.

Мэгги молчала. Она стояла и смотрела на него, и Джек видел, как она борется с собой — с желанием сказать правду и с желанием промолчать. Он знал это чувство. Он сам жил с ним три года.

— Ты знала, что там моё имя, — сказал Джек. — Ты сказала это вчера. Ты знала.

— Я нашла её две недели назад, — сказала Мэгги. — Я не стала её читать. Я просто увидела твоё имя на второй странице и закрыла. Я не хотела знать дату.

— Двадцать пятое октября? — спросил Джек. — Или тридцать первое?

Мэгги посмотрела на него.

— Ты прочитал.

— Да.

— И что там написано?

— Тридцать первое октября. Вода.

Мэгги села на стул у стойки — медленно, как будто у неё болели ноги. Она смотрела на Джека, и в её глазах было что-то, чего он не ожидал: не страх, не жалость, а что-то вроде облегчения.

— Тридцать первое, — сказала она. — Это Хэллоуин. В Харлоу на Хэллоуин всегда что-то происходит.

— Что происходит?

— В две тысячи девятнадцатом, — сказала Мэгги, — в Хэллоуин утонул мальчик. В озере. Ему было четырнадцать. Его звали Питер Харрис. Он пошёл на лёд по спору — с друзьями, на желание. Лёд был тонкий. Он провалился. Друзья пытались его вытащить, но не смогли. Они были пьяные. Им было по четырнадцать, и они были пьяные, потому что в этом городе все пьют с четырнадцати лет, включая меня, включая тебя, включая всех.

Джек молчал. Он думал о Питере Харрисе — мальчике, которого он никогда не видел, но чья мать до сих пор ходит в церковь каждое воскресенье и ставит свечку. Мэгги рассказывала ему об этом в первый год, когда он приехал. Она сказала: «Она не говорит ни с кем. Она просто ставит свечку и уходит». Джек тогда подумал, что это самая печальная вещь, которую он слышал за долгое время. Теперь он думал, что это была не самая печальная вещь. Самая печальная вещь была в том, что это повторялось.

— В две тысячи четвёртом, — сказала Мэгги, — в Хэллоуин утонула женщина. Миссис Догерти. Она была пьяная, пошла к озеру ночью, поскользнулась на берегу. В тысяча девятьсот девяносто первом — мужчина. Рыбак. Он утонул в лодке, хотя был трезвый и умел плавать. Никто не понял, как это случилось.

— Ты хочешь сказать, что это не совпадение.

— Я хочу сказать, что озеро в Харлоу забирает людей каждые несколько лет, — сказала Мэгги. — И всегда в конце октября. И всегда — воду. Может, это книги. Может, это что-то другое. Но я знаю одно: если в книге написано «вода», это значит озеро. И это значит, что тридцать первого октября ты будешь там.

Джек посмотрел на ящик стола. На ключ в замке. На свои руки.

— Я не собираюсь тонуть, — сказал он.

— Никто не собирается, — сказала Мэгги. — И всё равно тонет.

В полдень пришёл Томми. Он вошёл с рюкзаком, с блокнотом под мышкой, и с лицом человека, который всю ночь не спал и думал. Джек узнал это лицо, потому что видел его в зеркале.

— Мистер Мерсер, — сказал Томми. — Я кое-что нашёл.

Он положил на стойку блокнот, открытый на новой странице. Там был список — аккуратный, в столбик, с датами и названиями.

— Я ходил в городскую библиотеку, — сказал он. — В смысле, в архив. Там есть старые газеты. «Харлоу Таймс» за сто лет. Я искал упоминания о смертях в конце октября. Вода. Озеро. И ещё я искал упоминания о книгах.