Рождество и его призраки

Климентина Чугункина

Рождество и его призраки

Рождественская история с привидениями

До моего совершеннолетия родители каждый год возили меня в Диснейленд отмечать день рождения, а так как этот праздник у меня двадцать пятого декабря, день развлечений мне всегда устраивали заранее на несколько дней. Родители считали неподобающим в семейный праздник, когда раз в году съезжалось всё наше многочисленное семейство, отмечать ещё и день рождения сына, поэтому в самый главный праздник каждого ребёнка я никогда не чувствовал какого-то особого ликования по этому поводу. Едва ли о моём дне рождения вспоминали в рождественский день, и почему-то считалось вполне уместным всеми моими многочисленными родственниками без исключения дарить мне на два важных события, которые совпали у меня в один день не по моей воле, один-единственный подарок. Не скрою, что в малом возрасте я испытывал обиду по этому поводу. Мои сверстники обычно получали великолепные подарки на свои дни рождения, им позволялось приглашать друзей и устраивать вечеринку, я же всегда должен был довольствоваться посиделками в тесном семейном кругу, на которых разговоры взрослых по большей части казались мне скучными, и всего одним подарком, а фразы вроде «дорогой, он ведь намного больше обычного подарка» или «это очень дорогая вещь, поэтому мы решили подарить её тебе на два праздника сразу» нисколько не утешали. А ежегодная поездка с родителями в Диснейленд, казалось, никакого отношения не имеет ко дню рождения, хотя они не уставали напоминать мне, покупая какое-нибудь лакомство, игрушку или памятный сувенир или отводя на какой-нибудь аттракцион, что всё это я получаю, как часть подарка на день рождения, и мне не стоит об этом забывать.

Но время шло, и я, наконец, достиг того возраста, когда мог самостоятельно решать, когда и каким именно образом отмечать мне собственный день рождения, который совпадал с одним из нескольких величайших праздников в году. К неудовольствию моих родственников (за исключением родителей) я больше не имел намерений проводить этот день вместе с остальными членами моей семьи. Я любил Рождество, но так уж вышло, что оба праздника совпали в моей жизни, и я предпочёл своё собственное торжество торжеству семейному. И мысль, что я не один такой невезунчик, который родился двадцать пятого декабря, больше не должна была приходить мне в голову как своего рода утешение.

Мои собственные сбережения позволили мне поступить по своему усмотрению в день моего совершеннолетия. В последующие же годы я заранее заблаговременно копил, чтобы иметь материальную возможность позволить себе отметить день рождения так, как я задумал, потому что стоило наступить новому году, как я уже размышлял над тем, где именно хочу провести свой следующий праздник. Наверное, именно потому, что в детстве мне так ни разу и не удалось отметить этот день так, как мне этого хотелось, я во взрослой жизни предпочитал в конце декабря куда-нибудь уезжать, чтобы провести несколько праздничных дней по тому плану, который заранее составлял в своей голове. Возвращался домой я только к новому году и тогда уже рассказывал в кругу семьи, как встречал Рождество, хотя не уставал повторять год за годом, что для меня имел значение в этот день только мой день рождения. Поддерживали меня всегда исключительно одни родители, возможно, подсознательно чувствуя за собой вину, что я родился именно двадцать пятого числа. Старшее же поколение крайне не одобряло, что я игнорирую важный семейный праздник в угоду собственным легкомысленным капризам, как они называли моё настойчивое желание отметить по-человечески день рождения, точно я имел злонамеренную неосторожность быть в этот самый день рождён. Многочисленные же отпрыски моих не менее многочисленных кузин откровенно считали, что их дядя Джек несколько повреждён умом, раз предпочитает, как какой-нибудь бездомный бродяга, шляться по улицам в Сочельник и Рождество, зачастую в плохую погоду, вместо того, чтобы в уюте и тепле, как полагается всем нормальным людям, у которых нет ветра в голове (а именно такими словами меня характеризовали за глаза мои многочисленные кузины, хотя сами же потом с удовольствием раскрыв рот выслушивали все мои истории о том, где мне удалось побывать), поедать вкусности и смотреть рождественские шоу, да получать подарки (которые в их случае оставались чисто рождественскими). Повторюсь, что за исключением моих милейших родителей, поддержки и понимания в собственной семье я больше ни с чьей стороны не обнаруживал, хотя только мне и было решать, каким именно образом отмечать собственный праздник.

Некоторые любят праздновать дни рождения в тихой домашней обстановке. Другие предпочитают устраивать шумные вечеринки или пирушки с большим числом приглашённых. Третьи вместо подарка себе занимаются благотворительностью в этот день: участвуют в какой-нибудь акции по защите окружающей среды, перечисляют средства в какой-нибудь фонд по борьбе за чьи-то права, пишут в соцсетях какой-нибудь большой памфлет с лозунгами и собирают число подписчиков в его поддержку. Знавал я и человека, музыканта по профессии, который обязательно каждый год в день своего рождения давал большой концерт. Я вот предпочитал отправляться в конце декабря в путешествие, чтобы непременно встретить тот факт, что я стал на год старше, на новом месте и увидеть что-то запоминающееся и непохожее. Предрождественское время ведь всегда наполнено особой атмосферой, которое царит меж всеми людьми без какого-либо исключения, и именно в отелях я испытывал то ощущение большого праздника, которое никогда не знал в детстве.

Так как в конце ноября я обычно начинал сборы к предстоящему путешествию, я был избавлен от предрождественской лихорадки, и всевозможные рождественские базары ничуть не трогали меня. Но это не означает, что я вовсе забывал о том, что именно должны чувствовать люди повсюду в предвкушении этих нескольких дней великого праздника, и на душе у меня тоже царили особое ликование и двойная радость от ожидания чудесных каникул. Да и традиция кое-какая имелась в отношении Рождества. Где бы я ни был, я обязательно покупал себе сувенир в виде шара, в котором, если его потрясти, начинали кружиться иногда белые хлопья, а иногда блестящая нарезка, имитирующая падение снега. Над моим письменным столом была устроена особая полочка, на которой я размещал эти шары. Покупал я себе и носки, непременно с рождественской символикой, и расхаживал в них, пока длились каникулы. Что удивительней всего, каждый год очередная новая пара куда-нибудь задевалась, и я никогда не мог обнаружить ни одну из своих прошлогодних покупок к следующему сезону. И не раз мне приходило в голову, что это может быть шуткой кого-то из моих многочисленных родственников, потому что я приходил в гости к ним, а они навещали меня, и всегда после этих визитов мои новёхонькие носки обязательно пропадали, и я был вынужден делать вид, что потеря очередной покупки нисколько меня не трогает.

В том году я летал в Штаты, чтобы увидеть главную рождественскую ель Нью-Йорка на площади у Рокфеллер-центра, которую каждый год городу традиционно дарят её владельцы. Побывал я и на одном из прославленных бродвейских шоу. В Новом Свете я был впервые, и эта поездка осталась в моей памяти одной из самых запоминающихся. Мне как раз исполнилось тридцать. В этом году я намеревался посетить рождественскую службу в краковском Мариацком костёле, для чего летел в Польшу.

С выбором именно такой достопримечательности была связана целая история. В прошлом году у моих родителей состоялся ещё и тридцатипятилетний юбилей совместной жизни. Они давно планировали это событие и тоже хотели, чтобы оно стало особо запоминающимся. Новый год они решили провести в Вене, и им взбрело в голову взять меня с собой. Первое января мы провели на концерте, ежегодно проводящемся в Золотом зале Мюзикферайн. Мама пребывала в восторге, особенно когда узнала, что можно забрать с собой живые цветы, украшающие зал, в количествах, угодных душе. Последующие два дня я по-прежнему оставался в Вене, но уже был предоставлен сам себе. Каким-то образом меня опять потянуло к музыке, и я оказался на концерте польского органиста. Его игра произвела на меня большое впечатление. Я узнал, что он главный органист краковской базилики Святой Марии. После чего я начал всё выяснять про этот город, когда-то бывший польской столицей. Меня ужасно заинтересовал Кафедральный собор с его многочисленными усыпальницами средневековых королей, поэтому именно Краков я и решил избрать местом для встречи своего тридцать первого дня рождения.

В Сочельник и на Рождество я намеревался присутствовать на рождественской мессе в базилике, теша себя надеждой, что, быть может, мне ещё раз удастся услышать этого самого органиста. А двадцать шестого, когда уже должен был открыться для посещения Кафедральный собор, я намеревался пройти по «королевской дороге» через весь Старый город к холму Вавель и купить билет на территорию Вавельского комплекса, чтобы посетить собор, усыпальницу и подняться на колокольню. А увидеть там стоило многое. Три окружающие собор башни: башню Сигизмунда с самым большим колоколом Польши, башню Часовни и Башню серебряных колоколов. Главный позолоченный алтарь Отчизны, рядом с которым символические гробницы польских королей, сделанные из красного мрамора (да и вообще, внутри собора, как видно со снимков тех, кому повезло оказаться в этом месте раньше меня, всюду богатое убранство, отделка из позолоты и чёрного мрамора), усыпальницу под алтарём, хотя в первую очередь меня интересовали всё же исключительно семнадцать древних королей. В общем, я хотел вкусить польского рождественского духа. И мне казалось, что такая программа должна получиться замечательной.

Я прибыл в Краков с ощущением того самого рождественского духа и предвкушением приближения дня рождения утром в Сочельник и сразу, как покончил со всеми делами с обустройством в гостинице, отправился на разведку. Как и любое новое для меня место, город очаровал меня, и там, где взыскательному путешественнику было бы не на что посмотреть, мой непритязательный глаз улавливал необыкновенные и занимательные вещи. Я легко отыскал базилику Святой Марии на Рыночной площади и узнал время праздничного богослужения, но внутрь заходить не стал – я хотел испытать полную неожиданность вечером, заранее не представляя, что меня ожидает внутри. Купил я и обязательные сувениры: польский снежный шар должен был стать самым крупным в моей коллекции, затмив собой прошлогодний венский (который мне подарили родители, зная о моём пристрастии покупать подобные шары) в виде известной в этом городе статуи позолоченного Штрауса, играющего на скрипке; а на носках, что я приобрёл, были изображены Санта-Клаусы и оленята Рудольфы, играющие на разнообразных музыкальных инструментах. Оставалось надеяться, что в новом году эти чудесные носки никуда от меня «не убегут». Затем я зашёл в ресторан и отменно пообедал, велев подать себе непременно одни польские блюда. После чего на короткое время вернулся в гостиницу.

Как только начало смеркаться, я снова оказался на открытом воздухе. Поселился я на окраине, и, когда дошёл пешком до центра, уже окончательно стемнело. Я бродил по улицам, очарованный самим духом приближающегося Рождества. Мне нравились короткие дни и долгие ночи этого времени года, когда городские ландшафты освещены фонарями и светом фар, подсветка придаёт зданиям таинственный вид, витрины магазинов непременно украшены, да и в окнах обычных жилых домов мигают разноцветные гирлянды. На набережной Вислы играл какой-то старикашка на аккордеоне. Он был в толстом тулупе и замотан шарфом по самый нос, но его покрасневшие пальцы точно не ощущали холода и резво наяривали по клавишам. Молодёжь что-то отплясывала рядом и громко говорила по-польски. В зажигательной мелодии, которую он наигрывал, звучало большое чувство, отчего моим ногам захотелось пуститься в пляс, и я едва справлялся с тем, чтобы не допустить их присоединиться к юным полякам. Я собирался пройти мимо, но что-то шепнуло мне, что если я не остановлюсь сейчас послушать игру этого уличного музыканта, то буду сожалеть об этом до конца жизни. Так что я развернулся и остановился у резного ограждения. Не знаю, обратил ли внимание на меня старик или это было простым совпадением, но характер его мелодий сразу переменился. Я никогда не слышал такой музыки. Могу только предполагать, что это были его собственные импровизации на народные темы. Посредством аккордеона он передавал тоску по былым временам, и я почти явно видел, каким был этот город в дни королей.

Молодёжь ушла, сообразив, что их бойким танцам уже не бывать, а я остался слушать дальше и грезить о древней стране со странным названием Речь Посполитая. Затем подкинул пару монет в его кофр, который уже и так был изрядно набит, потому что ни один из прохожих, проходивших за это время мимо нас, не отказался от того, чтобы поделиться с музыкантом незначительной частью своих финансовых запасов. Старик кончил играть, но его пальцы послушно лежали на клавишах и кнопках давно вызубренных назубок аккордов. Он будто слушал тишину как продолжение мелодии, я уже собирался покинуть его, как он заиграл снова. В новой мелодии уже чувствовалась лихость двух молодых рыцарей, которые собирались продемонстрировать свои неистовство и удаль друг перед другом. Между ними должен был состояться смертельный бой. Это были времена, когда смерть как раз ничего не значила, а на кону стояли только честь, слава и доблесть. Мелодия загипнотизировала меня, и я не мог двинуться с места, пока битва не завершилась смертью обоих юношей. Пришлось подкинуть старику ещё монет за те сцены, что буквально физически пронеслись у меня перед глазами.

Аккордеонист всё играл и играл. Я ещё дважды подкладывал ему монет, пока вся мелочь в моих карманах не закончилась, а он всё никак не желал уняться и отпустить меня. Я буквально забыл о времени за то время, что слушал его игру. И очнулся я тоже по его воле. Я всё ещё продолжал стоять очарованный, прислонённый к ограждению набережной, а он уже отложил инструмент, склонил кофр, чтобы деньги ссыпались в один угол, подобрал их все до единой с какой-то бережливой стыдливостью и сунул в карман, затем убрал инструмент, застегнул застёжку на кофре и направился с ним в противоположную от меня сторону, как будто вовсе меня не замечал всё это время, а ведь я оставался единственным его неизменным слушателем и тем, кто несколько раз бросал ему монеты. И только глядя в спину удаляющемуся старику в этом несуразно толстом тулупе, я вдруг почувствовал, как жутко замёрзли у меня ноги.

Взглянув на часы, я обнаружил, что пробыл здесь очень долго. Самое время было двигаться к базилике Святой Марии, чтобы не опоздать к началу праздничной мессы. Улицы совершенно обезлюдели, и я бродил один по улочкам незнакомого города, не имея возможности справиться со своим маршрутом по карте, потому что мой мобильник разрядился. Ко всему прочему пошёл снег. Настоящий крупный пушистый рождественский снег, который вроде бы не должен нести с собой лютого холода, но этот почему-то нёс. Или мне так казалось из-за того, что я долго простоял в неподвижности у реки, с которой дуло, и теперь никак не мог согреться. Я крепко сжимал челюсти, чтобы мои зубы не начали выбивать мелкую дробь. В двух или трёх местах на моём пути мне попадались люди, но, когда я к ним обращался, оказывалось, что ни один из них не разумеет по-английски, хотя в первой половине дня трудности в общении у меня ни разу ни с кем не возникали. Я понимал, что в принципе заблудиться невозможно, когда идёшь в центр, но никак не мог выбраться на Старое Место и Главный Рынок, а всё сновал по мощёным мостовым меж старыми домами не более четырёх этажей в высоту.

Если неприятности случаются, то выпадают все разом.

Когда я уже всерьёз задумался над тем, что мне стоит повязать своим кашемировым шарфом голову, так как моё зимнее пальто из альпака не спасало меня от холодного пронзительного ветра, до меня вдруг донеслись звуки органной музыки. Я завернул за угол и сразу обнаружил чуть впереди желтоватый свет в окнах небольшой церковки, гостеприимно приглашающий внутрь Возможно я наткнулся на базилику Святого Сердца Иисуса, и до Мариацкого костёла оставалось совсем немного, если мне не изменяет память. Я взглянул на часы. Служба как раз началась. Я решил войти внутрь и остаться на какое-то время, пока не согреюсь. Возможно, даже останусь до конца, если что-то меня в этом храме заинтересует. Дорогу к Святой Марии я спрашивать не буду, всё равно уже опоздал туда. Схожу на службу завтра. В рождественский день она состоится ровно в полдень, а уж при свете дня я без проблем разыщу дорогу, куда мне нужно, тем более что костёл почти в самом историческом центре расположен. Сейчас же самое время согреться и перевести дух, потому что я вовсе не представлял, где нахожусь.

Подойдя ближе, я вдруг узнал мелодию. Это была «Пассакалия до-минор» Баха. Я отряхнулся от налипшего снега, как мог, и под протяжные низкие раскаты в педали – «ту-ду, ду-ту; та-да, да-та» - вошёл внутрь и сразу устроился на одной из задних скамей, чтобы не привлекать к своей озябшей персоне ничьего внимания. Церковь внутри оказалась гораздо вместительнее, чем это выходило из внешнего осмотра, хотя орган был расположен не традиционно на хорах, а в так называемом «ласточкином гнезде», по правую сторону от алтаря, что указывало на значительный возраст здания. Так что снизу я мог видеть лишь одну раскачивающуюся голову органиста в огромном парике. Прихожан можно было пересчитать по пальцам. За три скамьи до меня сидели три дамы в кружевных чепцах и каких-то старомодных платьях. На первой скамейке преклонил колени пожилой мужчина в тёмно-зелёном сюртуке, его рука опиралась на золотую трость с набалдашником в виде головы чёрного пуделя. Вероятно, это были ряженые, которые собирались на репетицию рождественского концерта, а служба здесь не обязательно должна была начинаться в то же время, что и в Мариацком костёле.

Перчатки промокли насквозь. Я снял их и положил рядом с собой. Даже если я попал не на службу, всё равно стоило осмотреть убранство церкви повнимательнее. Спрашивать же впереди сидящих женщин о том, как называется это святое место, было как-то неловко. Религиозные полячки могли подумать, что я вошёл внутрь единственно ради того, чтобы погреться (что на самом деле и было правдой), и оскорбиться.

Вся алтарная часть была украшена елями. Их было не менее дюжины разной длины. Поражала своей величиной та, что стояла ближе всех к Святым Дарам. Лишь самую малость отделяло её макушку от потолка, и почти до самого верха она была украшена не только игрушками, но и новогодними огоньками. Оставалось ломать голову, как её приволокли сюда, установили и нарядили. Не думаю, что обычная приставная лестница могла помочь. Чтобы добраться до верхней точки, где висели игрушки, понадобилось бы не менее трёх таких лестниц, поставленных одна на другую. Эта ель своими размерами была не намного меньше нью-йоркской, а уж ту наряжали при помощи кранов. Да и вообще, как людям было не жаль срубать такое прекрасное дерево, которому должно было исполниться не один десяток лет? Я понимаю, что настоящие деревья намного лучше искусственных по части запаха и той атмосферы, что они создают, но иногда мы должны чем-то жертвовать на благо будущего. Изучив как следует огроменное золочёное распятие за алтарём, я снова обратил свой взгляд на органиста.

Музыкант распалялся всё более, ничуть не уступая в размахе брать аккорды уличному аккордеонисту. «Пассакалия» всё продолжала звучать, по моему мнению, чересчур уж долго, точно органист начал её заново, не сделав паузы, и особо громкие басы педали то и дело гулом отдавались в ушах. Я судил по трубам и представлял себе орган небольших размеров, но умелая игра демонстрировала всё богатство и полноту тембра большого инструмента. Возможно, часть труб всё-таки находилась на хорах над входом, особым образом посредством воздушных коридоров в стенах соединяясь с клавиатурой. Такое иногда устраивают для создания оригинальных звуковых эффектов.

На какое-то время я отдался на волю чувств, которое диктовало произведение великого Баха. Подобная трактовка, а уж слишком оригинально интерпретировал мелодию здешний органист, показалась мне заслуживающей внимания. Было бы здорово, если бы все музыканты играли подобным образом, а не утомляли бы слушателей пусть лихой виртуозностью, но совершенно бесчувственной механической игрой, на что очень и очень многие исполнители как раз только и способны. Когда же «Пассакалия» наконец закончилась (а я было подумал, что органист будет целую вечность играть одно и то же) и зазвучала протяжная, но всё же знакомая «Тихая ночь, Святая ночь», я вдруг обратил внимание, что церковь уже заполнилась на треть. И как только я умудрился пропустить появление всех этих людей?

Новоприбывшие, однако, тоже были одеты по моде давно ушедшего века. Кто поймёт этих поляков? Возможно, это такой местный обычай, или же действительно состоится концерт, а это всё певчие, и они прибыли на репетицию, а простые прихожане подойдут чуть позже сегодня или даже завтра.

Как бы там ни было, но я вдруг почувствовал себя здесь лишним человеком, и хорошо ещё, что на меня до сих пор совершенно не обращали внимания. Мало того, что я был один здесь в такой современной одежде, которая вдруг показалась мне какой-то нелепой, так ещё и все эти люди были хорошо знакомы друг с другом, потому что приветствовали друг друга кивком, улыбками или пожатием рук. Некоторые подходили к сидящим на других рядах скамей на несколько секунд и что-то говорили легчайшим шёпотом, безусловно, поздравляя с Рождеством. Этот приход был как одна большая семья, а вот я был среди них чужим.

Как оказалось, я рано радовался, потому что несколько взглядов всё-таки обратилось в мою сторону. Даже те три расфуфыренных дамы в чепчиках впереди обернулись, чтобы взглянуть на меня. Они были настолько похожи, что я принял их за сестёр. Не могу утверждать с достоверной точностью, улавливая то, что говорила средняя, только по движению губ, но, похоже, она произнесла нечто вроде «возмутительно» или «форменное безобразие». Я поначалу принял это на свой счёт. Мелькнула даже мысль, не следует ли мне извиниться за своё незваное вторжение, объяснить, почему я вошёл, и всё-таки узнать дорогу к Мариацкому костёлу. Лучше прийти к концу мессы туда, чем продолжать оставаться здесь, где мне явно не были рады. Но тут я краем глаза заметил, что через проход от меня, тоже на последней скамье, обосновался человек. Почему-то сразу возникло подозрение, что это сифилитик, причём с последней стадией развития болезни. Он был укутан с ног до головы в какое-то бесформенное тряпьё, а низко надвинутая на глаза чёрная широкополая шляпа (что всё-таки намекало на женский пол этого страдающего создания) не скрывала, однако, искусственности носа. Поняв, что причиной возмущения некоторых поляков служу отнюдь не я, я несколько расслабился, хотя до конца отделаться от чувства того, что я тут не к месту, мне не удалось.

Органист заиграл в третий раз, и я вновь обратил на него, а точнее на его пышный парик, всё своё внимание. С первых же аккордов эта незнакомая музыка несла в себе что-то неистовстовое, и повторилось в точности так, как случилось у меня с аккордеонистом на набережной. Я вдруг воочию стал видеть картины прошлого, когда в рождественскую ночь все церкви средневекового Кракова, в том числе и эта, заполнялись мирянами, преисполненными благостности праздника, и только падшие женщины в это время не могли найти избавления от нечистых поступков своей совести и не находили утешения там, куда стремились в надежде приобщиться радости. Органист распалялся всё более. Он уже не играл, но бушевал, танцевал по клавишам и педалям, и голова его тряслась в той же мере, что у некоторых современных гитаристов, зажигающих на сцене в ритме бешеной рок-музыки. Я подумал, что он потеряет свой парик прежде, чем это произошло.

То, что случилось дальше, потрясло меня до самых кончиков ног. Парик свалился с его головы, и это дало мне возможность лицезреть самый настоящий череп, безволосый и отливающий старой жёлтой костью, с неполными рядами зубов на челюстях, ощерившихся в хищном оскале. Наверняка, я вскрикнул. Точно не помню, но должен же был звук, исторгнутый из моей груди, хотя его никак невозможно было разобрать за громом tutti органа, взбудоражить всех этих мертвецов, ведь, как оказалось, ни одного живого не было в этом проклятом здании за исключением меня.

Должно быть, именно от моего вскрика органист резко оборвал игру, и в помещении мгновенно воцарилась абсолютная тишина. Это был такой резкий переход от «грома и молнии бешеной бури» к «тишине пустыни», что прихожане, все как один, оборотили лица в его сторону, точно и в самом деле случилось что-то невероятное. А живой скелет поднялся с места (он был во фраке) и, указав на меня обвиняющим перстом, вопросил толпу шершавым как наждачная бумага голосом: