
Полная версия:
Святые не спят
Селеста сдержанно кивнула, разделяя его оценку.
— Я приехала только вчера. Но предчувствия уже самые дурные.
Кристиан слегка повернул голову и озадаченно свел брови:
— Отчего же в таком случае вы согласились на это место?
Она прищурилась, лихорадочно подбирая безопасные слова. Этот вопрос ранил слишком глубоко, задевая семейные тайны, которые ей следовало похоронить.
— Обстоятельства вынудили. Будь у меня выбор, меня бы здесь не было.
Мужчина хмыкнул, мгновенно уловив её нежелание откровенничать. Чтобы разбить нависшую тишину, он шутливо хлопнул ладонями и мечтательно уставился в потолок, театрально вздыхая:
— А я вот приехал исполнять свой врачебный долг, видите ли, призвание обязует. Ваша хозяйка наняла меня по старой памяти. Ей худо стало, видите ли, рассудок сдает…
Селеста медленно кивнула, упрямо глядя себе под ноги. Пускай Кристиан и разрядил обстановку своей непринужденностью, чувство помешательства так и не покинуло её до конца.
— А… а что именно случилось с мадам? — Селеста сделала небольшую паузу. — Она не смогла принять меня в день приезда. Управляющий лишь обмолвился, что аудиенция состоится сегодня. Надеюсь, её недуг не так опасен?
Кристиан впервые за всё время их недолгой прогулки замолчал. Его лицо мгновенно посерьезнело, тень веселья исчезла, уступив место напряженной работе мысли — будто внутри него боролся целый ворох профессиональных тайн и личных опасений. В конце концов, доктор ответил спокойным, излишне ровным голосом:
— Болезнь эта… скажем так, возрастная. Отчасти неизбежная, видите ли, когда рассудок увядает раньше тела. Женщина совсем на делах помешалась, сутками возится со старыми бумагами, ночами глаз не смыкает. А человеческий организм, увы, не из стали выкован.
Вернув лицу прежнюю легкую улыбку, доктор посмотрел на Селесту и добавил более дружеским, обыденным тоном:
— Вот так. Ну и где же эта столовая, в конце концов? Слуги обещали разбудить меня на рассвете и проводить к столу, да куда уж там — приходится самим рыскать по этим крысиным норам.
Селеста медленно пошла следом, переваривая его слова. Что за дела могут требовать столь фанатичного, изнуряющего внимания от угасающей пожилой женщины? И почему ради этого нужно жертвовать сном и остатками рассудка? Поместье казалось вымершим, оторванным от суетного Парижа, но за этим мертвенным фасадом, очевидно, кипела какая-то своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Тот факт, что её нанимательница балансирует на грани безумия, оптимизма не внушал. Селесте предстояло стать тенью для женщины, которая сама медленно уходила во тьму, и эта перспектива заставила её сердце сжаться от нового приступа странных ощущений.
Она невольно поправила воротник своего глухого траурного платья, внезапно ощутив, как по ногам потянуло ледяным сквозняком из очередного темного ответвления коридора.
Коридоры Вальруа тянулись, казалось, целую вечность, петляя и уводя всё дальше от утреннего света. После слов Кристиана разговор увял сам собой — каждый погрузился в собственные невеселые думы. Доктор шел чуть впереди, его уверенные шаги эхом отбивались от паркета, а Селеста едва поспевала за ним, кутаясь в шерстяной траур и невидимкой скользя вдоль бесконечных шпалер.
Временами ей чудилось, будто замок аккуратно перестраивает сам себя, пока они не видят: за очередным глухим поворотом открывался новый, точно такой же пролет со слепыми портретами на стенах. Архитектурный абсурд, о котором говорил Верне, начинал казаться не прихотью зодчего, а продуманным планом.
Плотный запах пчелиного воска и увядания забивался в легкие, и Селеста уже готова была признать поражение своего внутреннего компаса, когда Верне вдруг резко остановился перед высокими двустворчатыми дверями.
— Кажется, мы у цели, мадемуазель. Либо это столовая, либо фамильный склеп де Монфоров. Впрочем, в этом доме разница невелика, — Кристиан со своей неизменной харизмой ухмыльнулся и решительно потянул на себя массивную бронзовую ручку, отлитую в форме лапы зверя.
Зал, открывшийся перед ними, дышал парадным, но глубоко запущенным величием. Это было огромное продолговатое помещение с неприлично высокими сводами, где царил промозглый холод. Света от массивных окон, выходящих на теневую сторону шато, едва хватало, чтобы разогнать утренний сумрак, отчего углы комнаты оставались погребены в густых черных тенях. По центру тянулся бесконечный дубовый стол, способный вместить добрую полусотню гостей, но сейчас сиротливо накрытый лишь на несколько персон. Начищенное столовое серебро и хрустальные бокалы тускло поблескивали в полумраке, словно предметы, разложенные на надгробии.
Стены зала были затянуты потемневшими гобеленами с библейскими сюжетами, где выцветшие нити искажали лица праведников до неузнаваемости, превращая их в подобие застывших гримас. Потолок тонул в копоти старинных канделябров, а над камином, в котором вместо живого огня сиротливо чернела горстка золы, висел массивный герб рода де Монфор, вырезанный из темного, почти черного дерева. Отовсюду веяло упадком некогда великого имени.
— Сколько же времени понадобится, чтобы наконец привыкнуть к этой чудной картине… — доктор обвел выразительным взглядом мрачное величие зала и кивком подозвал Селесту ближе.
Она последовала за Верне, бесшумной тенью переступив порог, и тоже огляделась. Место и вправду казалось грандиозным, подавляющим своим масштабом. Но в его масштабе не было величия — лишь торжество упадка.
Селеста запрокинула голову, изучая тонущую в копоти лепнину потолка, как вдруг пространство вокруг неё стремительно сузилось. Прежде чем она успела сообразить, чьи-то руки крепко обвили её плечи. Первая животная реакция отозвалась ударом пульса в висках: оцепенеть, отпрянуть, немедленно вырваться из неожиданных пут. Но, замерев от шока, Селеста опустила взгляд и наткнулась на лицо Селин, которая со смехом стискивала её в объятиях.— Селеста, ma chérie! Где же ты пропадала? Мы с Лораном уже обыскались тебя по всему дому. Разве я не предупреждала вчера, что сама зайду за тобой к завтраку?
Селин, раскрасневшаяся и искренне взволнованная, заглядывала ей в лицо, пытаясь отыскать ответы. Напряжение, сковавшее Селесту с самого рассвета, вдруг порвалось, как натянутая струна. Нелепость этой сцены посреди зловещего склепа заставила её тихо рассмеяться. Ласково, но настойчиво она сняла со своих плеч цепкие пальцы подруги.
Кристиан, наблюдавший за этой сценой со стороны, иронично выгнул бровь. На его губах заиграла привычная, слегка хищная усмешка. Они с Селин успели неплохо сойтись за эти три дня, найдя общий язык в обоюдном нежелании поддаваться унынию Вальруа.
— Поаккуратнее с объятиями, Селин, — подал голос доктор, неторопливо проходя к столу. — Вы её так до смерти задушите, а у меня, видите ли, дефицит здоровых собеседников в этой глуши. Да и мадемуазель Дюваль, судя по её виду, предпочла бы более осязаемый завтрак, нежели порцию вашей утренней экспрессии.
Селин лишь шутливо фыркнула в его сторону, но Селесту из тисков всё же выпустила, увлекая её за собой к накрытой части стола.
В ту же секунду из боковой, скрытой за гобеленом двери вышли слуги. Возглавлял шествие Лоран — управляющий нес поднос с такой торжественной скорбью, будто на нем лежала по меньшей мере голова Иоанна Крестителя, а не утренний паек. Начищенный столовый фарфор глухо звякнул о дубовую столешницу.
Перед доктором Верне тут же материализовалась чашка крепчайшего черного кофе, чей горький, бодрящий аромат мгновенно заполнил пространство вокруг. К напитку прилагался пышный, золотистый круассан. Кристиан благосклонно кивнул и тут же потянулся к чашке, вдыхая пар. Селин и Селесте подали дымящийся горячий шоколад и свежую выпечку. Расставив тарелки, прислуга удалилась в полумрак углов, оставив троих молодых людей наедине с их завтраком и застывшей тишиной зала.
Разговор завязался не сразу. Горячий шоколад оказался по-настоящему превосходным — густым, согревающим, с легкой горчинкой, которая окончательно вернула Селесте чувство реальности. Несколько минут в зале слышался лишь тихий стук фарфоровых ложечек и шорох ломающейся корочки круассана.
Первой тишину нарушила Селин. Она лениво покрутила в руках чашку и со вздохом посмотрела на Селесту:
— Скажи мне, chérie, в Париже ведь сейчас осень совсем другая? Бульвары, театры, витрины… Здесь же, у нас, время словно застревает в смоле. Если бы не утренний приезд булочника, я бы решила, что календарь окончательно умер.
— В Париже сейчас шумно, — негромко отозвалась Селеста, согревая пальцы о теплый фарфор. — Иногда даже слишком. Здесь… непривычно тихо.
— О, это притворная тишина, уверяю тебя, — Селин фыркнула и заговорщически наклонилась ближе к подруге. — Днем тут тоскливо, как на кладбище, зато по ночам матушка устраивает такой шорох своими бумагами, будто пытается переписать всю историю Франции вручную. Я вчера проснулась в три часа от какого-то скрежета. Думала, у нас завелись паскудные крысы, но нет — это maman в очередной раз решила проверить, ровно ли лежат счета за позапрошлый век. Она у меня теперь точно великий архивариус! Только ночной.
Кристиан, как раз собиравшийся сделать глоток кофе, при этих словах едва заметно усмехнулся в свою чашку, но промолчал, позволив девушке развивать тему.
— Надеюсь, дневной свет возвращает ей покой? — осторожно спросила Селеста, стараясь, чтобы её тон оставался максимально обыденным.
— Как сказать. Днем она отсыпается или запирается в кабинете, — Селин легкомысленно махнула рукой, искренне пытаясь верить в собственную шутку. — Так что планы на сегодня у нас грандиозные: не умереть от скуки. Лоран запретил мне выходить в сад из-за тумана — говорит, сырость вредна для моих легких. Глупости! Селеста, ты ведь поможешь мне не сойти с ума до ужина? Мы могли бы разобрать старые книги в библиотеке. Или… — её глаза вдруг лукаво блеснули, и она повернулась к Верне. — Или доктор наконец сжалится надо мной и уделит мне час своего драгоценного времени.
Кристиан лениво перевел на неё взгляд:
— И чем же я могу развлечь скучающую молодую мадемуазель, по вашему мнению?
— Поучите меня врачеванию! — Селин победно оперлась подбородком на ладони. — Мне ужасно любопытно. Ну, хотя бы расскажите, как правильно слушать пульс или различать яды от мигрени. Вдруг maman снова забудет, какой сейчас год, а я тут как тут — с вашими столичными методами и каплями!
Доктор прищурился, изучая Селин, затем самодовольно отвел взгляд и театрально качнул головой.
— Чему вас, барышень, учить? Мне и собственных забот хватает. Вы же, мадемуазель, все соки из меня выпьете, как я потом прикажете работать?
Селин притворно ахнула и оскорбленно вздернула подбородок.
— Ах, это нас-то учить нечему? Так и скажите, Кристиан, что вам попросту лень. Доктора — такие зануды, поражаюсь, как этот ваш вид еще со скуки не вымер.
Верне издал тихий грудной смешок, раззадоренно глядя на насупившуюся девушку.
— Селин, ваши провокации на меня не действуют, — парировал он, делая глоток. — А вот про занудство было лишнее, хотя отчасти я с этим согласен. Но, раз уж сама дочь де Монфор так отчаянно умоляет… Так и быть, я соизволю преподать вам краткий урок.
Селеста, всё это время тихо улыбавшаяся их дружеской перепалке, отпила еще глоток густого шоколада. Присутствие этих двоих согревало куда лучше, чем шерстяная ткань платья.
— Не действуют, говорите? Что-то незаметно, — хитро подмигнула Селин.
— Главное, что вы согласились! Сам Бог наконец сжалился надо мной.
Завтрак незаметно подошел к концу. Последние капли шоколада в чашке Селесты уже остыли, а доктор Верне аккуратно промакнул губы накрахмаленной салфеткой и отодвинул пустое блюдце. Тепло недолгой беседы всё еще витало над столом, но холод зала уже брал свое, напоминая, где именно они находятся.
Из тени гобеленов выступил Лоран. Он приближался к столу ровными, размеренными шагами, пока не остановился ровно позади стула Селесты. От его внезапного появления по спине девушки вновь пробежал знакомый сквозняк.
— Мадемуазель Дюваль, — чеканный, лишенный эмоций голос дворецкого заставил Селесту внутренне подобраться.
— Мадам де Монфор завершила утренние дела и готова принять вас. Я провожу вас в её рабочий кабинет. Пожалуйста, не заставляйте хозяйку ждать.
Селин, только что весело крутившая в пальцах ложку, мгновенно притихла. Она ободряюще сжала ладонь Селесты, заглядывая подруге в глаза:
— Ну вот, chérie, тебя уже зовут. Иди, а мы с доктором пока начнем наш великий медицинский консилиум. Не скучай там, мы обязательно отнимем тебя у неё к обеду!
Селеста натянула на лицо дежурную маску спокойствия и поднялась из-за стола, разглаживая складки платья.
Кристиан Верне не произнес ни слова. Он лишь молча откинулся на спинку стула и проводил Селесту долгим, тяжелым взглядом. В его темных глазах больше не было давешнего веселья или сарказма — только пристальный, профессиональный интерес, словно он провожал пациента на опасную, непредсказуемую операцию. Этот взгляд жег кожу между лопаток Селесты до тех пор, пока тяжелые двери обеденного зала не захлопнулись за её спиной, отрезая её от живого тепла друзей и уводя вслед за Лораном в темноту коридоров.
Шаги дворецкого отбивали строгий, механический ритм. Селеста подстраивалась под этот метроном, боясь нарушить темп и превращаясь вместе с ним в единый, послушный механизм.
Все тепло осталось позади. Переходы в этом крыле разительно отличались от гостевой половины поместья. Стены здесь были затянуты пыльно-голубыми полотнами, по которым извивались золотые вены узоров, похожие на капилляры неведомого исполинского существа. Под ногами распростерлась синяя ковровая тропа, неумолимо утягивающая их вглубь, словно в застоявшиеся воды тканевого озера. Над головами хрустальным льдом застыли люстры — их подвески щупальцами медуз слепо уснули в пространстве, ловя редкие блики света.
Дворецкий двигался впереди, ведомый внутренним безжалостным компасом. Сколько лет он измерял эти каменные туннели? Заметил ли сам, как сделался их неотделимой частью, такой же деталью интерьера?
Желая разрушить этот удушающий вакуум, Селеста негромко спросила:
— Простите, Лоран… Мадам де Монфор стало лучше?
Мужчина на мгновение запнулся — его внутренний счет шагов случайно сбился. Но уже через секунду он уверенно, безэмоционально отчеканил:
— Состояние мадам стабильно, мадемуазель Дюваль. — Сухой голос резанул по ушам: — И беспокоиться вам не о чем. Паника в этих стенах недопустима.
Селеста прикусила язык. Похоже, черту дозволенного она перешагнула. Знать о тайнах этого дома ей не полагалось. Лоран больше не проронил ни звука, на корню обрывая любые расспросы. Mors celeris est, sed passus tardi — смерть быстра, но шаги ее медленны. Латынь отозвалась в сознании Селесты горьким привкусом полыни.
Наконец тупик. Перед ними высилась монументальная двустворчатая дверь. Фактура дерева казалась смутно знакомой — тот же тяжелый мореный дуб, что и в ее комнате, но резные сюжеты пугали своей извращенной искусностью. Извивающиеся виноградные лозы больше походили на терновые венцы, а лики святых и апостолов застыли в безмолвном, предсмертном крике, будто их заживо замуровали в древесную толщу. Бронзовые ручки в форме хищных звериных лап крепко сжимали металлические кольца.
Они остановились напротив этого темного портала, замерев в ожидании, словно выжидая назначенный им роковой час.
Лоран потянулся к кольцу, и металл сухо звякнул, словно засов на воротах чистилища. Дворецкий не стучал. В этом доме не просили разрешения войти — здесь лишь исполняли предначертанное.
Тяжелая створка поддалась с натужным скрипом. Из открывшегося проема на Селесту хлынул воздух — спертый, смешанный с ароматом увядания. Так пахнет в старых ризницах, где десятилетиями тлеет дешевый ладан с кислым запахом уксусных примочек и лекарственного тизана.
Но едва она переступила порог, мрак коридора остался позади. Глаза ослепило. Комната была буквально залита ровным, гипсово-белым светом, льющимся из огромных окон. Обстановка разительно отличалась от остального замка: никакой тяжеловесной мебели, только странный, почти стерильный минимализм, в лаконичности линий которого скрывалось показное богатство.
Все пространство заполонили растения, превращая спальню в подобие диковинной оранжереи. По стенам вились плети рафидофор, с потолка свисали папоротники, а в углах раскинули восковые лапы огромные монстеры. Их выверенно правильная зелень отчаянно пыталась насытить комнату кислородом, но запах свежесрезанных стеблей и влажной земли не мог победить удушливую изнанку. Он лишь плотно сплетался с ароматом лекарств, рождая чудовищную смесь — словно живые сочные листья прорастали сквозь саван мертвеца.
Среди этого зеленого плена высились строгие книжные полки. В самом центре, точно алтарь, располагался массивный письменный стол. За ним, прямая как струна, сидела хозяйка Шато де Вальруа.
Мадам Элеонор де Монфор обладала той зрелой статью, которую французы называют плотной. Темное шерстяное платье с глухим воротом сидело на ней безукоризненно. Складка к складке. Оно напоминало суровое монашеское облачение. Почти черные, с редкими нитями седины волосы были уложены в аккуратную высокую прическу. Время уже оставило след на ее лице в виде тонкой сетки морщин, но карий, глубокий взгляд хозяйки Шато оставался живым и цепким. Словно у хищной птицы.
Она смотрела на Селесту выжидательно. Уголки ее губ тронула едва заметная, мягкая улыбка — так пастырь встречает заблудшую овцу перед закланием.
На краю стола, среди садовых ножниц и склянок с мутными эссенциями, покоились стопки исписанных бумаг. Селеста скользнула по ним глазами, вспоминая утренний рассказ Селин. Госпожа проводит целые ночи за документами. И судя по хаотичным, лихорадочным росчеркам чернил, эти бдения были далеки от невинной ботаники. Размашистые буквы кривились на пергаменте, точно высохшие лапки насекомых.
Селеста обернулась на бесшумный вздох закрывшейся створки. Позади высилась лишь глухая дубовая плоскость.
Лоран исчез.
Последняя опора, связывавшая её с привычным миром, беззвучно испарилась. Девушка почувствовала, как под ногами разверзается ловчая яма, устланная погребальными простынями. А из темноты за ней уже наблюдает нечто, затаившее дыхание.
Она поспешно повернулась обратно к столу. И оцепенела.
Приветливость на лице мадам де Монфор растянулась, превращаясь в неестественно широкую, застывшую маску. В этом изломе губ сквозило отрешенное, тихое безумие. Оно совершенно не вязалось с её строгим платьем и безупречной укладкой. Чахоточно-бледная кожа на щеках натянулась. Глаза хозяйки поместья округлились, ловя тусклый свет из окон, но оставались неподвижными. Точно стеклянные пуговицы на старых сутанах.
Или это истощенный разум Селесты, отравленный дорожной пылью, воздвигал против неё ложные видения?
— Селеста… — Голос мадам прозвучал мягко, певуче. Словно церковный псалом в пустом притворе.
Она медленно, с тягучей грацией
подняла руку. Тонкий палец указал на глубокое кресло у самого края стола. Ее ногти были острижены так коротко, что подушечки казались обнаженными.
— Проходи, душа моя. Присаживайся. Нам нужно так много обсудить.
Селеста сделала шаг вперед. Ею двигала не вежливость. Ноги подчинились чужой, немой воле, которая точно вытеснила из комнаты весь воздух. Девушка опустилась на кожаное сиденье. Обивка подалась под её весом, точно готовая захлопнуться ловушка. Подушки пахли старым салом и чужим потом.
Выпрямив спину, Селеста заставила себя поднять взгляд. На её лице проступила натянутая улыбка — жалкий щит, скованный из чистой учтивости. Попытка защититься от того тихого сумасшествия, что источали глаза хозяйки.
Мадам де Монфор не спешила убирать руку. Её пальцы замерли в воздухе, а затем принялись медленно перебирать пустоту. Словно она крутила невидимые, тяжелые четки.
— Bene venisti, Селеста, — тихо произнесла Элеонор. Латынь скользнула по комнате, мешаясь с горьким паром тизана и пыльной затхлостью. — Я вижу в тебе твоего отца.
Селеста слегка склонила голову. Сходство с покойным месье Дювалем ей отмечали и прежде, хотя сама она никогда не находила его очевидным. От отца ей достались светлые волосы да привычка часами просиживать над книгами. В остальном же зеркало упрямо возвращало ей материнские черты.
— Вы были знакомы с моим отцом, мадам?
— О да. Мы состояли в переписке на протяжении многих лет. А однажды он даже удостоил Вальруа своим присутствием. Всё на своих местах, душа моя, всему свой черед.
Элеонор чуть улыбнулась, отодвигая в сторону фарфоровую чашку. Пальцы продолжали свой невидимый счет в воздухе.
— Должна признаться, он был весьма любознательным человеком. Мы нередко обменивались книгами и разного рода заметками.
— Отец очень любил книги, — негромко подтвердила Селеста.
При упоминании о них в памяти мгновенно ожили его последние дни. Перед самой кончиной Огюст совсем потерял человеческий облик. Не вставал из-за стола. Практически не ел. Бессонные ночи бесследно тонули в ворохе бумаг. Кожа Огюста пожелтела, под глазами залегли чернильные, траурные тени, а изо рта пахло гнилой водой. Отец словно разлагался заживо, превращаясь в прах еще до того, как его сердце остановилось.
— И, полагаю, оставил после себя немалую библиотеку? — вкрадчиво спросила хозяйка Шато. — Книги должны служить тем, кто понимает их ценность. Иначе они мертвы.
— Да, мадам. Но все его собрание осталось дома, в Париже.
— Ах, какая жалость, — Элеонор на мгновение сбилась с ритма, перебирая воздух, но тут же вернула себе прежнее мягкое спокойствие. — Впрочем, не беспокойтесь. В конце концов всё обязательно встанет на свои места. Надеюсь, фолианты находятся в надёжных руках?
— Мой брат присмотрит за ними.
— У вас есть брат? Кажется, ваш отец упоминал о нём в одном из писем.
— Да, но я была вынуждена оставить его.
Элеонор кивнула и ненадолго задумалась.
— Весьма печально, что месье Дюваля больше нет с нами. Я узнала о его кончине лишь некоторое время спустя. Примите мои соболезнования, душа моя.
— Благодарю вас, мадам.
Селеста опустила взгляд на сложенные на коленях руки.
С тех пор как отца не стало, подобные слова она слышала постоянно. Соседи, дальние родственники — каждый считал своим долгом отдать дань вежливости. И всё же сейчас выдавить благодарность было легче. Мадам де Монфор, по крайней мере, знала покойного лично. Она знала его тайны.
— Однако не станем предаваться печали, — оборвала тишину Элеонор, опустив руку на край стола. Пальцы наконец замерли. — Вы, должно быть, желаете узнать о своих обязанностях?
— Разумеется.
— Прекрасно. В последние годы я посвящаю себя историческим изысканиям. Старые документы, семейные архивы, переписка… Боюсь, этот хаос постепенно пожирает мой кабинет.
Она обвела рукой стол, где среди фолиантов и письменных принадлежностей едва оставалось свободное место.
— Доктор Верне уверяет, что подобные занятия не идут мне на пользу. Настоятельно рекомендует больше отдыхать и проводить время на воздухе.
— Вероятно, он беспокоится о вашем здоровье, мадам.
— В этом и заключается главное неудобство врачей, душа моя. Они непременно желают, чтобы их пациенты были здоровы. Быть может, даже против их собственной воли.
Элеонор сухо усмехнулась.
— Впрочем, к делу. Мне потребуется ваша помощь с корреспонденцией, чтением и приведением записей в порядок. Полагаю, у вас хороший слог и чистая каллиграфия?
— Да, мадам.
— А как обстоят дела с латынью?
Селеста сглотнула подступивший к горлу ком.
— Отец обучал меня. Называл её языком мертвых, который открывает любые двери. Считал, что в жизни всякое пригодится…
— Замечательно. Тогда вам не составит труда разобраться с этим.
Элеонор ненадолго замолчала, вновь принимаясь перебирать пальцами край письменного стола.
— Что касается прочего… За ваши труды я намерена выплачивать сто двадцать франков в месяц. Разумеется, проживание и стол за счёт дома. Надеюсь, подобные условия вас устроят?

