Читать книгу Святые не спят (Кит Люнэль) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Святые не спят
Святые не спят
Оценить:

5

Полная версия:

Святые не спят

Vigilate et orate.

Послышался сухой скрип половиц. Селин оттолкнулась от косяка и бесшумно приблизилась к ней со спины:

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли ужин сюда, chérie. Или ты предпочтёшь спуститься в столовую?

Селеста нахмурилась. Острое желание увидеть остальных обитателей шато боролось со свинцовой усталостью. В животе сосало от голода, болезненными спазмами расходящегося по телу, а к горлу подступала тошнотворная пустота.

— Очень хочется пройтись, но, боюсь, ноги не выдержат. Пожалуй, я останусь здесь.

Селин понимающе наклонила голову. Она почти невесомо коснулась плеча гостьи и как-то печально, надломленно улыбнулась:

— Отдыхай, завтра я зайду за тобой. Ужин скоро подадут.

С этими словами алая дева бесшумно выскользнула за порог. Селеста ещё долго сверлила глазами закрытую створку, за которой скрылась её единственная здешняя опора.

Оставшись в одиночестве, она мгновенно ощутила, как удушающая глухота вновь обступила её со всех сторон. В памяти заколыхался последний вечер в их нищей каморке: дождливый сумрак, оплывающий огарок свечи, до боли серьёзное лицо брата и шершавый пергамент письма с сургучной печатью де Монфор.

Торопливые сборы под покровом ночи, треск угасающих дров... Всё это вдруг показалось зыбким маревом. Стоит зажмуриться — и она очнётся в холодной испарине, будет жадно хватать ртом воздух, нащупывая реальность. Сбегает на тесную кухоньку, заварит травяной тизан и окликнет маленького Этьена.

Она отчаянно пыталась утонуть в этих воспоминаниях, спрятаться от яви, но вместо облупившихся стен обнаруживала себя посреди чужих, погружённых во мрак хором. Тоска тяжёлыми волнами билась о рёбра, принося со жгучую смесь вины и сиротской обиды.

Сейчас её прошлая жизнь, брошенная ради спасительных денег, казалась нелепой жертвой. Из груди вырвался короткий, задушенный звук, который в следующее мгновение сорвался в хлёсткий, истерический хохот.

Селеста судорожно вдавила пальцы в губы, пытаясь задушить собственный срыв. Безумный клёкот оборвался так же внезапно, как и захлестнул её.

В комнате снова воцарилось молчание.

Она медленно опустила руки и несколько секунд тупо всматривалась в пустоту. Щёки горели, рваное дыхание со свистом вырывалось из груди.

— Господи… — сорвалось с пересохших губ.

Селеста с силой провела ладонями по лицу, стирая остатки слабости. Плакать нельзя. Во всяком случае, она не позволит себе такой роскоши в первый же вечер. Не в этом логове.

Селеста поднялась с покрывала и приблизилась к стрельчатому окну. За стеклом уже невозможно было ничего различить — мгла полностью поглотила парк, оставив лишь смутные изломы ветвей и её собственное бледное отражение. Это великолепие казалось кощунством для той, кто только что лишился последнего близкого человека.

В дубовую дверь тихо, робко постучали. Девушка вздрогнула и отпрянула.

— Войдите.

Створка нерешительно подалась внутрь, и в комнату засеменила пожилая горничная, бережно удерживая обеими руками серебряный поднос с ужином. Это была невысокая, сухенькая женщина со сгорбленной спиной, укутанной в тёмную шаль грубой вязки. Из-под накрахмаленного чепца выбивались абсолютно белые пряди. Её лицо, покрытое сеточкой глубоких морщин, дышало крестьянской простотой, а в выцветших карих глазах сквозило непривычное для этих стен сострадание. На узловатых венах её рук читались следы многолетнего тяжёлого труда.

— Ваш ужин, mon enfant, — просипела она тихим, надтреснутым голосом, который звучал удивительно уютно.

— Спасибо, — отозвалась Селеста.

Старушка бережно опустила ношу на изящный столик возле атласных кресел, отвесила мягкий поклон, пожелала благословенного вечера и бесшумно удалилась.

Некоторое время гостья просто созерцала принесённые яства. По комнате растёкся густой аромат запечённой дичи с дикими травами, нежного грибного бульона в фарфоровой чаше и свежеиспечённого хлеба. Пряный запах оказался настолько сильным, что изголодавшийся организм отозвался резкой болью в желудке.

Она опустилась на край кресла. Тёплый свет свечей дрожал на тончайших стенках фаянсовой посуды, отбрасывая маленькие янтарные блики на крахмальную скатерть. Первую ложку горячего бульона Селеста проглотила почти машинально, едва не обжегшись. Вторую — уже медленнее, закрыв глаза от хлынувшего по венам тепла. И только тогда в полной мере осознала степень своего истощения.

Впервые за эти бесконечные часы тиски паники ослабли. На несколько минут она позволила себе полностью раствориться в еде, вытесняя из головы мысли о долгой дороге, покойном отце, оставленном брате и зловещем замке.

Но когда тарелка опустела, взор Селесты вновь наткнулся на приткнувшийся у стены саквояж. Скудные пожитки томились внутри, храня в себе последнее осязаемое напоминание о доме.

Она отложила приборы и осторожно приблизилась к чемодану, словно тот превратился в затаившегося зверя. Немного помедлив, упрямо расстегнула потёртые ремни. Первым на свет показалось домашнее платье из дешёвой шерсти — то самое, которому за последние годы довелось пережить слишком много стирок и починок.

Селеста отодвинула поношенную ткань в сторону. На самом дне саквояжа, среди скудной одежды, показался знакомый кожаный переплёт. Пальцы сами, повинуясь безотчётному импульсу, потянулись к дневнику Огюста.

Этот фолиант не открывали со дня похорон. Тугие ремешки намертво прижимали друг к другу изжелтевшие листы, а потемневшая, облупившаяся кожа едва удерживала под обложкой целую жизнь — зафиксированную чернилами, но ставшую теперь почти недосягаемой.

Тревожить тени прошлого, оставленные на этих страницах, было жутко. Некоторые тайны стоило навсегда оставить в минувшем. И всё же внутри всё настойчиво сжалось, требуя немедленно заглянуть под потёртый переплёт.

Огюст никогда не посвящал детей в свои исследования. Не рассказывал, чем занят за запертой дверью кабинета, о чём размышляет долгими вечерами и почему способен часами застывать над одной и той же старинной книгой. Его разум всегда блуждал где-то далеко — за пределами их тесной квартирки, в стороне от тихих семейных будней. Собственный родитель оставался для Селесты неразрешимой загадкой. Чем-то непостижимым.

И всё же он был хорошим отцом. Заботился о них с братом, бережно поддерживал мать, когда та угасала от недуга, и упрямо пытался сохранить для семьи хоть какую-то опору. После ухода матери вся их нищая жизнь держалась исключительно на его иссохших плечах. Теперь же от него остались лишь разрозненные пожитки и ускользающие воспоминания.

Селеста медленно очертила пальцами кожаную поверхность, задержавшись на глубокой царапине у самого края. Затем потянула за узел и освободила ремешок.

Когда плотные листы наконец раскрылись, в лицо ей ударил сухой, землистый запах старой бумаги, смешанный с пылью и едва уловимой чадом гарью. Этот дух был до боли родным. На мгновение ей почудилось, будто она вновь перенеслась в отцовскую комнату, где мирно потрескивают дрова, а он увлечённо пишет за столом, не поднимая головы.

Селеста опустила взгляд.

На первой странице стояла чернильная отметка: «5 октября 1884 года».

Она обвела строчку подушечкой пальца, проверяя, не обманывает ли её зрение.

«Утром снова шёл дождь.

Этьен проснулся раньше всех и решил, что всему дому следует проснуться вместе с ним.

Селеста проснулась от его шума и долго возмущалась, что ей не дали поспать ещё немного.

В обед мы вышли во двор, пошли на наше место. Дети ловили голубей, собирали лепестки роз.

Вечером собрались в каминной, пили чай. Жена жаловалась на холод. Я обещал, что завтра починю окно в спальне. Иногда мне кажется, что дети слишком быстро растут.

Ещё вчера Селеста едва доставала до края моего письменного стола, а сегодня уже пытается читать мои книги».

Она пробежалась по строкам ещё раз, и ещё. Будто пыталась расслышать за сухими чернилами его живой голос. Вообразить, как он держал перо, как ненадолго замирал, подбирая слова. Ей отчаянно хотелось увидеть тот далёкий день его глазами — дождливое утро, маленького Этьена, себя саму, ещё не подозревавшую, сколько потерь ждет её впереди.

Никаких зловещих тайн. Только отец — настоящий, осязаемый, почти незнакомый.

Огюст всегда казался Селесте чрезмерно строгим — сдержанным, непоколебимым, будто никакие невзгоды не могли заставить его обнажить слабость. Она привыкла видеть его за книгами, внимать его монотонному тону и наблюдать, как он хмурится, когда очередная мысль не желает ложиться на бумагу. Но здесь, на пожелтевших листах, он представал иным. Уязвимым человеком, который боялся, что его дети растут слишком быстро.

Губы девушки тронул мимолётный изгиб. Но эта робкая радость угасла всего через несколько мгновений.

Она перевернула страницу, надеясь отыскать продолжение, но вместо новых понятных записей перед глазами поплыли витиеватые латинские строчки. Буквы стали сливаться между собой, обращаясь в неразличимый узор, который расплывался в тусклом мареве свечей.

Селеста часто заморгала, прогоняя наваждение. Ещё несколько секунд она удерживала фолиант раскрытым, вслушиваясь в гнетущую пустоту комнат. Где-то за стёклами тихо шуршал дождь, а пламя огарка исходило дрожью, плодя на стенах длинные тени.

В конце концов она бережно закрыла книгу. Из-под кожаного переплёта поднялось крошечное облачко пыли, лениво растворившись в колеблющемся свете. Селеста положила ладонь поверх обложки и с нарастающим сомнением отложила её на тумбу, поближе к изголовью ложа.

Внутри зрело стойкое ощущение, что ворошить это прошлое сегодня было бы святотатством. Слишком много потрясений уже вместил в себя этот бесконечный день. А минувшее, как бы сильно ни тянуло к нему прикоснуться, иногда должно оставаться запечатанным.

Её сознание медленно погружалось в вязкое, топкое беспамятство, где явь теряла чёткость. Селеста протяжно зевнула, борясь с дремотой, и почувствовала, как голова наливается тяжестью. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей да шуршанием увядающей листвы за окнами. Весь особняк словно погрузился в глубокий сон.

Внезапно сквозь полудрему пробился чужеродный звук.

По паркету коридора, прямо за массивной дубовой дверью, раздались чёткие, размеренные шаги. Сон мгновенно улетучился, сменившись ледяным уколом адреналина под рёбрами.

Селеста замерла, боясь сделать вдох. Её пальцы судорожно вцепились в край бархатного покрывала. Сердце забилось в самых ушах, заглушая остальные ночные шорохи.

В детстве она научилась безошибочно различать походку близких. Материнские шаги были практически неощутимыми — даже на скрипучих половицах мама перемещалась бесшумно, и лишь едва уловимое, сиплое дыхание выдавало её приближение. Поступь отца, напротив, являла собой полную противоположность: доски под его грузным весом стонали на все лады из-за его хромоты. Про Этьена и говорить не приходилось: его бурный приход был слышен с улицы.

Но этот ночной звук не походил ни на один из них.

Остатки сна растворились, оставив лишь парализующее чувство беспомощности. Селеста не могла отвести взгляд от дубовой створки. Эта поступь была иной. Девушка медленно, стараясь не издать ни единого шороха, подогнула под себя колени и отползла к самому изголовью ложа, вжимаясь лопатками в холодную стену.

Звуки не приближались. Но и не удалялись. Они словно топтались в одной и той же точке, застряв между входом и непроглядной темнотой галереи. Неестественно размеренный, отчётливый стук. Будто копыта жеребца, только что получившего новые железные подковы.

Селеста обхватила себя руками за плечи, тщетно пытаясь унять подступивший озноб. Волоски на коже встали дыбом. Ей безумно хотелось забиться под бархатный навес, забаррикадироваться подушкой, но тело отказывалось подчиняться, заставляя сидеть неподвижно, широко распахнув глаза.

Звук никуда не девался, застыв на месте за тонкой преградой двери.

Она подалась вперед, вытягивая шею и напрягая слух до рези в висках. Рука потянулась к ночному столику и вслепую нащупала холодное литьё тяжелого подсвечника — единственное оружие, способное защитить её в этих огромных, погруженных в полумрак покоях.

Удар за ударом. Второй шаг ничем не отличался от первого. Ни ускорения, ни замедления — лишь одинаковый, глухой стук через равные промежутки времени. Были ли это вообще человеческие ноги?

Девушка крепче стиснула кованый металл. Навершие подсвечника стало скользким от её взмокших ладоней.

Внезапно всё прекратилось.

Селеста слышала только собственное сбивчивое дыхание; дом затаился вместе с ней. Она ждала.

Раздражённый недосыпом разум отчаянно цеплялся за спасительные остатки логики. Сознание твердило, что старый особняк просто «дышит» на ночном остывании, рассыхается древний балочный дуб, а измождённое за день восприятие услужливо дорисовывает жуткие образы из пустоты. Всё должно быть просто.

Она приоткрыла рот, силой заставляя плечи опуститься, чтобы выдохнуть скопившееся в груди удушье. Медленно, глубоко задышала носом, отсчитывая удары крови в висках. Усталость давила на веки, в голове туманилось, и Селеста почти заставила себя поверить, что опасность миновала.

Как вдруг прямо за дверью раздался долгий, пронзительный скрип. Не тяжелый шаг, нет. Лишь еле слышное шуршание ткани о дуб или тихий, плотный нажим — будто кто-то грузно прижался плечом к косяку с той стороны, балансируя на грани слышимости.

Селеста оцепенела, не смея сглотнуть слюну. Секунды тянулись бесконечно, гудя в ушах нарастающим звоном. Ни единого вздоха из коридора больше не последовало. Время уходило в никуда. Шато безмолвствовало. И от этого вязкого, абсолютного отсутствия звуков становилось в сотни раз страшнее, чем от любого стука копыт.

Боясь издать хоть малейший шорох, она медленно спустила ноги на пол и почти невесомо, затаив дыхание, подкралась к выходу. Каждое движение по старинным половицам казалось ей оглушительным взрывом, хотя ступни едва касались древесины.

Она протянула ладонь вперед, через силу заставляя себя дотронуться до дубового полотна, чтобы проверить надёжность засова. Но стоило лишь ногтю коснуться холодной поверхности, как Селеста, словно током ударенная, отпрянула назад и бросилась обратно к постели. На долю секунды ей почудилось, что за дверью кто-то приложил ладонь к тому же самому месту — в то же самое мгновение.

Теперь она даже не знала, чего страшится сильнее: того, что за порогом кто-то стоит, или того, что там никого нет. В любом случае, пускай оно там и находится. Кем бы «оно» ни являлось.

Оставив огарок гореть на тумбе рядом, девушка поспешно скинула с себя дневное платье, сменив его на лёгкую ночную сорочку. Руки ходили ходуном, влажная ткань неохотно скользила по коже, покрытой холодной испариной. Механически, словно заведённая кукла, Селеста забралась под балдахин и с головой накрылась тяжёлым покрывалом, пытаясь отгородиться от враждебного пространства комнаты.

Под этим плотным суконным куполом воздух быстро стал горячим и спёртым. Одеяло давило на грудь, мешая дышать, но высунуть наружу даже кончик носа казалось смертельно опасным. Изнуряющая усталость, копившаяся весь этот бесконечный день, наконец начала брать верх над паникой. Мысли Селесты стали сбиваться, превращаясь в далёкие, вязкие образы. Острота страха притупилась, трансформируясь в тяжёлое, лихорадочное забытье.

За пределами её укрытия тускло догорала свеча, отсчитывая минуты ночи, пока сознание окончательно не соскользнуло в бездну.

Старинное шато сомкнуло свои челюсти, погружая её в зыбкий сон, где чужие шаги продолжали звучать уже внутри её собственной головы.

Глава 3

По спальне разливался белый свет предзимнего неба, глянцем отражаясь в зеркальных створках шкафов. Осевший туман тягучим болотом все еще бродил вокруг шато. Он прижимался к стеклам, словно слепой приютский нищий. Бордовые тяжелые драпировки свисали у самого потолка — в утренних сумерках они походили на выпотрошенную плоть, развешанную по стенам бойни

В глубине этого чужого великолепия лежала Селеста. Она сжалась комочком у самого изголовья, затерявшись среди огромных холодных перин. Тонкое одеяло совсем не грело — лишь создавало зыбкую иллюзию безопасности. В углу напряженно отсчитывал секунды напольный маятник, словно боясь сбиться со счета. Его монотонный стук перебивало лишь прерывистое дыхание девушки.

Сколько ещё рассветов понадобится, чтобы перестать бояться собственного пробуждения? Сколько раз должен качнуться этот проклятый маятник?

Селеста сделала резкий вдох и открыла глаза. Жива. В груди все еще теплился воздух.

Сквозь тонкую батистовую сорочку к телу липло тяжелое бархатное покрывало. Разве у них дома водились такие удушливо-дорогие ткани? Селеста повернула голову. Стрельчатые окна в ответ уставились на нее провалами пустых глазниц. Как давно отец успел поменять рамы?..

И тут в висок острой иглой стрельнуло осознание. Она не дома.

Чужое пространство мгновенно исказилось, ощетинилось скрытой угрозой. Ничем не примечательные бронзовые подсвечники вдруг вытянулись заточенными шпилями орудий инквизиции. Густой ворс ковра под ногами поплыл, оборачиваясь багровой, хлюпающей жижей.

Селеста зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули фосфорические круги. Нельзя позволять безумию брать верх. Шумно выдохнув, она заставила себя снова осмотреть спальню. Наваждение отступило, вещи неохотно вернулись в свои пазы. Значит, рассудок ещё при ней. По крайней мере, пока.

Вернув лицу привычное выражение спокойствия, она потянулась. Сухой хруст затекшего позвоночника принес мимолетное облегчение. Лишь голова свинцовым наливом давила на плечи — закономерная расплата за вчерашнее отчаянное бегство.

Неловким движением Селеста спустилась с постели и сделала несколько шагов, проверяя, слушаются ли ноги. Чуть поодаль, в полумраке, угадывался изящный будуар. Искусно сработанное трюмо с раскрытыми створками зеркал манило к себе, обещая правду.

Поддавшись этому зову, Селеста опустилась на низкий стул, обитый потертой замшей. Из мутной глубины зеркала на неё смотрело собственное бледное лицо. Под глазами пролегли синеватые тени, а потрескавшиеся губы сомкнулись в тонкой ухмылке.

Достав из дорожного саквояжа мыло и флаконы, Селеста занялась утренним туалетом. Какая злая ирония: сейчас она находится в роскошном поместье, утопает в мягчайших перинах и будет отменно питаться. А в это же самое время её родной брат упивается одиночеством в четырех стенах их парижской лачуги, с трудом прожевывая сухую кромку черствого хлеба. Вина за этот контраст сжала горло.

Но скоро всё изменится. Всё наладится с первым же получением жалованья. Главное — не поддаваться ночным кошмарам этого дома и помнить: теперь жизнь их маленькой семьи зависит только от неё.

Покончив с омовением, Селеста накинула траурное шерстяное платье глубокого черного цвета — строгий манифест её сиротства — и привычным жестом перевязала волосы в свободный узел. В зеркале наконец проступило подобие человеческого лица, бледного и осунувшегося.

Она сжала кулаки, собирая остатки уверенности, и развернулась к выходу. Но стоило бросить взгляд на тяжелую дубовую дверь, как решимость испарилась. Воспоминания ядовитой волной вернули её в глухую полночь, сковав пальцы. Но слабость мгновенно переродилась в глухую ярость. Будь проклято это гнездо и все его скрытые тайны. Назло собственному малодушию, Селеста шагнула вперед и всем телом навалилась на створку, выталкивая её в коридор.

Пространство ответило притворной, почти удушливой тишиной. Шато словно опешило от её внезапной дерзости. Никого. Селеста опустила взгляд, въедливо осматривая стыки старого паркета. Начищенное до зеркального блеска дерево не хранило ни царапины, ни малейшего следа ночного гостя. Спасительная мысль об изнуренном сознании так и просилась на ум. Вот только верить в неё не хотелось. Память слишком отчетливо хранила пережитый ужас, и просто так списать всё на дорожную усталость было бы глупостью.

Облегчения это не принесло, но лихорадочное любопытство утихло. На его фоне голод заявил о себе куда существеннее.

Отовсюду тянуло навязчивым запахом пчелиного воска, а за каждым поворотом открывались всё новые одинаковые анфилады. Выбрав случайное направление, она положилась на интуицию. В большинстве случаев это слепое чутье её и спасало — оставалось надеяться, что древние стены Вальруа не изменят этому правилу.

Продвигаясь по бесконечной анфиладе, Селеста чувствовала себя жертвенным агнцем, затерянным в лабиринте. Полумрак коридора давил на плечи. Выцветшие, некогда роскошные тканевые обои уходили далеко вперед, покрытые сеточкой вековой пыли, и лишь одинокое, узкое окно в самом конце галереи слабо цедило утренний свет. Под его блеклыми лучами кружились мириады пылинок, затягивая коридор подобием погребального савана.

Уткнув взгляд в паркет, она продолжала понуро шагать, с каждым шагом всё глубже сомневаясь в собственной интуиции.

— Еще шагов десять, мадемуазель, и вы упретесь в глухой тупик. Архитектор этого места явно страдал пространственным помешательством, не советую, — раздался впереди живой, чуть хрипловатый голос.

Селеста вздрогнула от неожиданности и резко вскинула голову.

У того самого окна, небрежно прислонившись спиной к подоконнику, стоял мужчина. Он лениво крутил в пальцах серебряные карманные часы, и тонкая цепочка тихонько звякала в такт движениям. На вид незнакомцу было около тридцати. Безупречный парижский сюртук расстегнут, обнажая жилет, а в темных глазах горел веселый, абсолютно лишенный злобы интерес. На фоне застывших, словно восковые фигуры, обитателей Вальруа он казался почти чужеродным — слишком живым для этого места. И от него приятно, остро пахло мятными пастилками и дорогим табаком, а не залежалым костельным воском.

— Доктор Кристиан Верне, — представился он, пряча часы в кармашек и делая шаг навстречу. — Местный штатный спаситель от мигреней и, если не брать в расчет болтушку Селин, единственный человек в этом склепе, который еще не позабыл человеческую речь. Вы ведь Селеста, верно?

Он окинул её быстрым, цепким взглядом практикующего врача, но без высокомерия, а скорее с деятельным сочувствием.

— Вид у вас такой, будто вы только что повстречали привидение. Или управляющий Лоран просто позабыл вас покормить? Если второе — я готов составить компанию в поисках столовой. Сам плутаю здесь уже добрых двадцать минут.

Селеста слегка нахмурилась, между бровей пролегла тревожная складка. Несколько секунд она непонимающе всматривалась в доктора, пытаясь совладать с дыханием. У всех обитателей Вальруа была привычка материализоваться прямо из глухих стен?

— Да, Селеста Дюваль, — выдохнула она, заставляя свой голос звучать как можно тверже. — Меня пригласили сюда компаньонкой мадам де Монфор.

Проигнорировав замечание насчет призраков — слишком уж близко к правде оно отозвалось внутри, — Селеста поспешила увести разговор в сторону:

— И от компании я бы не отказалась. Боюсь, без проводника я застряну в этих коридорах навсегда.

Кристиан тихо рассмеялся. Оттолкнувшись от подоконника, он сделал приглашающий жест, предлагая ей идти вровень с ним.

— Чудесно. Двое потерянных в лабиринте — это уже не топографическая глупость, мадемуазель Дюваль, это целая экспедиция. Идемте. Я слышал, старик Лоран на завтрак подает исключительно постные мины, но, надеюсь, к ним прилагается и нормальная еда.

Слегка натянуто улыбнувшись, Селеста последовала за доктором. Как ни странно, Кристиан Верне принадлежал к той редкой породе людей, которые располагают к себе с первой секунды. Даже Селеста, привыкшая держать глухую оборону против чужаков, ощутила, как отступает сковавшая её утренняя стужа. Единственным исключением в этом доме оставалась Селин, о которой сразу сложилось хорошее впечатление. Наверное.

— Вы ведь совсем недавно здесь, верно? — спросил Верне, пока их шаги гулко отдавались от паркета. — Я прибыл дня три назад, но до сих пор путаю повороты. Мрачное местечко, видите ли…

bannerbanner