Однажды в Борисово

Ватага двинулась за ним. Не гурьбой, не с криками, а ровно, плечом к плечу. Даже Бзыря шёл не позади и не впереди, а рядом, будто примерялся к новому месту.

6

Рынок на Болвановке жил своим шумным, злым голосом: кричали торговцы, бранились из-за цены, где-то рядом визжал поросёнок, а над всем этим висел густой запах дёгтя, рыбы и горячего хлеба. Хват шёл впереди, не торопясь, но и не замедляясь: он знал, что ватага держится за ним, как верёвка за крепким узлом.

Бзыря шёл рядом, чуть сбоку — не впереди, чтобы не спорить за место, и не сзади, чтобы не казаться прибитым. Остальные шли плотной кучкой: Молчан, Шумилко, Рыжко, Баян. Они не галдели, как раньше, и это само по себе уже было заметно: новая тишина ватаги звучала твёрже прежнего крика.

А на краю рынка, у ряда с рогожами и мешками, стояли трое парней, которых здесь раньше не видывали. Ростом крупные, кафтаны поношенные, но крепкие, а в глазах — тот самый холодный блеск, какой бывает у тех, кто привык брать своё силой. Один из них, с кривой ухмылкой, тыкал пальцем в сторону старухи, торговавшей луком:

— Эй, бабка, скидывай цену. А то товар твой живо по ветру разлетится.

Старуха съёжилась, прижала к груди корзину, будто она могла её защитить. Рядом топтался её внук лет десяти, сжимал кулаки, но что он мог сделать против троих взрослых парней?

Хват остановился. Ватага замерла за его спиной.

— Это чья сторона? — громко спросил один из чужаков, оглядывая ватагу. — Ваши тут?

— Наши, — спокойно сказал Хват, глядя прямо в глаза говорившему. — И порядок тут наш.

Чужак хмыкнул, будто услышал забавную шутку:

— Порядок? Да тут любой, кто посильнее, свой порядок ставит.

Бзыря шагнул было вперёд, но Хват чуть качнул головой — один незаметный жест, и Бзыря остановился. Не потому, что струсил, а потому что понял: сейчас нужно не кидаться, а стоять ровно.

— Тут не силой ставят, — сказал Хват. — Тут держат. А если не держишь, тебя сдует, как сухую листву.

Шумилко, обычно не умевший молчать, сейчас стоял тихо, только пальцы сжимались и разжимались, будто он хотел что-то сказать, но боялся испортить момент. Молчан смотрел внимательно, будто запоминал каждую мелочь: как стоят чужаки, где у них руки, куда смотрят глаза. Рыжко и Баян встали так, чтобы никто не смог обойти их с фланга.

— Ты мне зубы не заговаривай, — процедил чужак и шагнул ближе. — Мы тут по делу. И дело наше простое: хотим, чтоб нам цену скидывали.

— А мы хотим, чтоб по-честному было, — ответил Хват. — Тут своих не обижают.

Один из чужаков резко махнул рукой, будто хотел оттолкнуть Хвата, но тот не шелохнулся. И в этот миг ватага сдвинулась вперёд — не с криком, не с воем, а ровно, как стена, которую не сдвинешь. Даже Бзыря стоял твёрдо, и в его взгляде не было прежней насмешки, а была холодная готовность: если начнётся, он будет драться.

Чужаки переглянулись. Они привыкли, что мальчишки разбегаются, когда на них рявкнут. А эти не бежали. Они стояли.

— Ладно, — буркнул главный из чужаков. — Мы тут не за драку пришли.

— Вот и хорошо, — спокойно ответил Хват. — Тогда идите своей дорогой. А нашу сторону оставьте в покое.

Чужаки ещё немного постояли, будто проверяя, не дрогнет ли кто, но ватага стояла как вкопанная. Потом главный сплюнул, махнул рукой своим, и они пошли прочь, оставляя за собой только запах дёгтя и неловкую тишину.

Когда они скрылись за углом, старуха выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать:

— Спасибо вам, ребятушки… Спаси вас Господь.

Хват только кивнул, не стал говорить ничего лишнего. А Бзыря подошёл к её внуку, положил ему руку на плечо:

— Держи спину прямо. Если опять придут, кричи. Мы услышим.

Внук кивнул, в глазах у него стояли слёзы, но это были слёзы не от страха, а от того, что впервые за долгое время он почувствовал: он не один.

Ватага пошла дальше, и теперь в их шаге была не просто привычка держаться вместе, а настоящая уверенность: они не банда, которая гоняет слабых, а сила, которая держит сторону.

7

Солнце уже перевалило за полдень, и на Чёрной слободе стало особенно душно: воздух стоял густой, пах гарью, конским навозом и кислым тестом из пекарни на углу. Ватага шла вдоль покосившихся заборов, не торопясь, но и не растягиваясь: Хват впереди, Бзыря рядом, остальные плотной кучкой. Они не искали драки — но знали, что если она придёт, то лучше встретить её лицом, а не спиной.

А драка пришла сама.

На перекрёстке у старой кузницы, где даже в тихий день железо звенело, будто спорило с камнем, ватага наткнулась на другую шайку — не слободскую, не свою, парней постарше, в залатанных кафтанах, с тяжёлыми взглядами и привычкой смотреть на всех сверху вниз. Их главарь, плечистый парень с перебитым носом, стоял, расставив ноги, будто хотел занять собой весь проход.

— А ну, посторонись, мелочь, — рявкнул он, не здороваясь. — Тут большие ходят.

Хват остановился. Не отступил ни на шаг, но и не полез вперёд грудью — просто встал ровно, будто врос в землю.

— Тут все ходят, — спокойно сказал он. — И большие, и малые.

Один из парней хохотнул:

— Слышь, какой смелый. Да мы вас сейчас по углам разгоним, как цыплят.

Бзыря скрипнул зубами, пальцы сжались в кулаки, но он не рванулся вперёд. Он посмотрел на Хвата — и тот едва заметно сказал: «не сейчас».

— Мы не за драку, — сказал Хват. — Мы за порядок. Тут своих не гоняют.

— Своих? — главарь хмыкнул, будто слово было ему противно. — Да вы тут никто. Мы с Замоскворечья пришли, будем тут свои правила ставить.

И тут Молчан, который обычно молчал, вдруг тихо, но отчётливо произнёс:

— Не поставите.

Главарь глянул на него, будто только сейчас заметил, и лицо его исказилось насмешливой ухмылкой:

— Чего? Так, может, потолкаемся? — спросил он, хитро поглядывая на свою шайку. — На пустыре за кожевенной слободкой?

Они захихикали.

Молчан не отвёл взгляда. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было больше силы, чем в любом крике.

Шумилко, наоборот, вдруг заговорил — быстро, звонко, будто хотел прогнать тишину, чтобы никто не успел испугаться:

— Да легко! Схлестнёмся, как в последний раз. Давно руки чешутся прогнать это отребье с пустыря, — он оглянулся на Бзырю.

Бзыря зыркнул на Шумилко, потом перевёл взгляд на Хвата. В его взгляде читался вопрос: куда это его понесло?

А Хват не торопился. Он обвёл тяжёлым взглядом всю ватагу, будто примеряя, кто как встанет в драке, усмехнулся и спокойно сказал:

— А давай.

Пустырь за старой кожевенной слободой был ничейной землёй: тут не пахали, не сеяли, только ветер гонял сухую пыль да валялись обломки досок и старые бочки. Сюда сходились, когда не хотели, чтоб приказные глядели. Сюда шли, чтобы решить дело силой.

Ватага Хвата пришла первой. Они не кружили, не кричали, не дразнили воздух. Встали полукругом у поваленной ограды: Хват впереди, Бзыря рядом, Молчан чуть позади — он лучше всех видел, откуда может прийти удар. Рыжко и Баян держались ближе к краю, где кусты могли скрыть внезапный рывок. Шумилко стискивал кулаки и старался дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Не беги вперёд, — тихо бросил ему Хват, не поворачивая головы. — Держи строй.

Шумилко кивнул, будто проглотил слово.

А потом из-за полуразвалившейся стены кожевенного двора вышли они — замоскворецкие буяны. Пятеро, а может, и шестеро: рослые, плечистые, в кафтанах, залатанных, но крепких. Их главарь, парень с перебитым носом и тяжёлым взглядом, шёл впереди, будто прокладывал дорогу. За ним тянулись остальные — кто с палкой, кто с обрезком цепи, кто просто с кулаками, привыкшими к делу.

— Вот и вы, — процедил главарь, останавливаясь шагах в десяти. — Решили, что тут ваша сторона?

Хват не ответил сразу. Он смотрел не на главаря, а на всех сразу: кто где стоит, у кого в руке палка, кто переминается с ноги на ногу, выдавая нетерпение. Он знал: если заговорить раньше времени, можно выдать дрожь в голосе. А дрожь тут не прощают.

— Наша, — наконец сказал он. — И мыеё держим.

Главарь хмыкнул, будто услышал забавную шутку:

— Держите? Да вы тут никто, мы тут держать будем. Смекай, если голова не только для шапки.

Зубы Бзыри скрипнули от напряжения, но он не решился сделать шаг. Встретившись взглядом с Хватом, он будто искал разрешения — и Хват, не повышая голоса, коротко бросил: «Не сейчас».

— Мы до вас тут стояли, — спокойно сказал Хват. — И дальше стоять будем столько, сколько нужно.

Один из замоскворецких, рыжий, с кривой ухмылкой, поднял палку и постучал ею по ладони:

— Ну, посмотрим, на сколько тебя хватит.

8

И тут началось.

Рыжий рванулся первым — резко, зло, будто хотел одним рывком снести Хвата с места. Но Хват не отступил. Он шагнул навстречу, не назад, а вперёд — туда, где удар должен был прийти, и встретил его плечом, сбивая размах. Палка ушла в сторону, а Хват уже вцепился в рукав, рванул к себе и коротким ударом в бок заставил парня согнуться.

С другого края на Рыжко налетели сразу двое. Он не успел даже крикнуть: один схватил за ворот, второй уже заносил кулак. Но Баян прыгнул сбоку, врезался плечом в нападавшего, повалил его на землю, и они покатились по пыли, хрипя и цепляясь друг за друга.

Буяны пошли вперёд всей массой, как волна: тяжёлые шаги, крики, свист палок. Ватага Хвата не рассыпалась. Они держались кучно, плечом к плечу, прикрывая друг друга. Молчан, тихий и незаметный, вдруг оказался самым цепким: он вцепился в ногу одного из нападавших, повалил, и тот рухнул, подняв облако пыли.

Бзыря дрался не как раньше — не с криком и насмешкой, а молча, сосредоточенно. Он поймал удар палкой на скрещённые руки, выбил её, крутанулся и толкнул противника в грудь так, что тот отлетел к старой бочке и сполз по ней, хватая ртом воздух.

Шумилко, которому не хватало силы, брал скоростью: он нырял под удары, толкал, цеплял за ноги, мешал, не давал развернуться. Он кричал теперь не от страха, а чтобы слышать свой голос среди чужого шума.

Главарь замоскворецких, видя, что схватка идёт не так, как он рассчитывал, рванулся к Хвату. Он был тяжелее, сильнее, и в его ударе была вся злость от того, что мальчишки не бегут. Он замахнулся, целя в голову, но Хват ушёл в сторону, пропуская удар мимо, и тут же ударил снизу, в живот. Главарь захлебнулся воздухом, согнулся, и Хват не стал добивать. Он просто встал над ним, тяжело дыша, и крикнул:

— Хватит!

Но его не услышали. Кто-то из замоскворецких всё ещё махал палкой, кто-то пытался встать и снова броситься. Тогда Бзыря, весь в пыли, с расцарапанной щекой, шагнул вперёд и гаркнул так, что даже ветер будто притих:

— Стоять! Мы не звери, чтоб друг друга до крови!

И в этом крике было что-то такое, что заставило всех замереть. Кто-то выронил палку. Кто-то опёрся о колено, тяжело дыша. Кто-то сплюнул кровь.

Хват смотрел на главаря замоскворецких. Тот медленно выпрямился, держась за бок, и в его взгляде уже не было прежней наглости — только усталость и злость, которая больше не искала выхода.

— Ты… — прохрипел он. — Ты за кого тут стоишь?

— Я не за это, — сказал Хват. — Я за то, чтоб тут своих не гоняли.

Молчан подошёл, встал рядом, положил руку Хвату на плечо — не для поддержки, а как знак: мы здесь. Рыжко, весь в ссадинах, прихрамывая, встал с другой стороны. Баян, тяжело дыша, поднял с земли обломок доски и швырнул его прочь. Шумилко прислонился к забору, будто ноги его больше не держали, но улыбался криво, по-боевому.

Бзыря не отводил взгляда от главаря:

— Если хотите ходить тут — ходите. Но без палок. Без «жри землю». Без того, чтоб слабых давить.

Главарь поморщился, будто каждое слово кололо, но кивнул:

— Ладно. Сегодня… сегодня вы сильнее.

— Сегодня и всегда, — спокойно сказал Хват. — Потому что мы держим сторону.

Замоскворецкие не стали спорить. Они подобрали своих, помогли встать тем, кто не мог подняться сам, и пошли прочь, оставляя за собой только пыль и тишину, которая теперь была другой — не пустой, а тяжёлой от того, что только что случилось.

Когда они скрылись за поворотом, ватага Хвата ещё немного постояла, слушая, как стучит кровь в висках и как постепенно возвращается обычный шум слободы: где-то крикнула ворона, скрипнула телега, пролаяла собака.

— Живы? — хрипло спросил Хват, оглядывая своих.

— Живы, — выдохнул Бзыря. — И… и это было… правильно.

Молчан кивнул.

Рыжко усмехнулся, потрогав распухшую губу:

— А я думал, меня сразу снесёт.

— Снести могут, — сказал Хват. — Но не тогда, когда стоишь вместе.

Они пошли прочь с пустыря, не торопясь, потому что ноги были тяжёлыми, а в теле гудела каждая мышца. И именно тогда, на повороте, Хват заметил Тимофея: тот сидел у плетня, сжав в руке краюху хлеба, и смотрел на них широко раскрытыми глазами — не с насмешкой, не с испугом, а с тем самым чувством, которое бывает, когда видишь, что сила может быть не только злой.

Хват остановился, вытер рукавом кровь с разбитой губы, посмотрел на Тимофея и спокойно спросил:

— Чего тут? Ты чей будешь?

Тимофей сглотнул, будто слова застряли в горле, но всё же ответил:

— Суконника сын… Тимофей. Живу в селе Борисово. А тут… заплутал.

Хват кивнул, будто эти слова ему о чём-то сказали. Он не стал смеяться над «заплутал», не стал подначивать. Вместо этого он присел на корточки рядом с Тимофеем, не слишком близко, чтобы не напугать, но так, чтобы Тимофей видел: перед ним не враг.

— В Борисове, значит, — медленно проговорил Хват. — Это далеко отсюда. Тут у нас свои дороги, кривые, как змеи. Легко сбиться.

9

Тимофей сжал пальцы на краюхе хлеба, будто хотел её сломать, но сдержался.

— Я не за тем пришёл, чтоб плутать, — глухо сказал он. — Человека ищу. Обманул он нас. Долг не отдаёт.

И тут Хват всё понял. Не по словам, а по тому, как Тимофей их говорил: не с жаром, не с гневом, а с той самой глухой болью, которую Хват когда-то чувствовал сам, когда лежал лицом в земле, а над ним смеялись.

— Обманул, значит, — тихо повторил Хват. — А ты один.

Тимофей вскинул глаза, будто хотел сказать «нет, не один», но не смог. Потому что он и правда был один.

— Один, — наконец признал он. — Дядя мой… он не велел мне без него дела вести. А я… я хотел показать, что могу.

Хват помолчал, потом протянул руку:

— Меня Хват зовут. А это мои.

Тимофей пожал руку, и в этом рукопожатии было что-то большее, чем просто знакомство. Это было признание: ты не один.

— Тимофей, — хрипло сказал он.

— Так вот, Тимофей, — спокойно продолжил Хват. — Если ты правду говоришь, мы поможем. Тут у нас про обманщиков знают. И не любят.

Бзыря, стоявший чуть позади, хмыкнул, но не насмешливо, а как будто соглашаясь:

— Да, тут таких быстро вычисляют.

Молчан кивнул, будто подтверждал: да, поможем. Шумилко хотел было что-то ляпнуть, но прикусил язык — сейчас не время для болтовни.

— Зачем вам? — тихо спросил Тимофей, будто боялся поверить. — Вы меня не знаете.

Хват посмотрел ему прямо в глаза:

— Потому что я знаю, каково это — стоять одному, когда все кругом сильнее. И знаю, каково это, когда никто не верит. Если мы не поможем, кто тогда?

Тимофей опустил голову, потом снова поднял, и в его глазах появилась искра, которую ещё минуту назад там не было:

— Спасибо.

— Не благодари, — отрезал Хват, вставая. — Лучше скажи, что знаешь про этого обманщика. Где искать, кто с ним водится. Мы тут каждый угол знаем.

Тимофей достал из кармана кабалу, развернул её дрожащими пальцами. Хват взял бумагу, пробежал глазами по строчкам, нахмурился.

— «Не будя возможность», — тихо прочитал он. — Хитро. Очень хитро.

Бзыря заглянул через плечо, присвистнул:

— Ага. Это чтоб потом сказать: «Я ж сразу предупредил, что не отдам».

— Точно, — кивнул Хват, возвращая бумагу Тимофею. — Но мы его найдём. Тут у нас подьячие всё знают. Если он с нашей слободы, найдём. Пошли.

Тимофей встал, сунул кабалу обратно в карман, и впервые за весь день ему показалось, что земля под ногами стала твёрже.

Ватага шла рядом с ним, не впереди и не позади, а плечом к плечу. И Тимофей вдруг понял: он больше не один. И это было самое главное.

10

Приказная изба стояла на краю площади, будто нарочно отвёрнутая от людской суеты: низкая, приземистая, с маленькими окошками, затянутыми бычьим пузырём. Из трубы тянулся сизый дым, пахло гарью, сажей и чем-то кислым — будто сама бумага здесь пропитывалась сыростью и временем.

Ватага подошла не гурьбой, а осторожно, будто боялась, что этот дом, тяжёлый и молчаливый, сейчас рявкнет на них, как строгий дядька. Даже Шумилко притих, только шмыгал носом да косился на дверь, будто ждал, что оттуда выскочит подьячий и начнёт их гонять.

Хват толкнул тяжёлую дверь, и она отозвалась протяжным скрипом, будто не любила пускать внутрь мальчишек. В избе было темно и тесно: вдоль стен тянулись лавки, заваленные связками бумаг, перетянутых бечёвкой; на столе громоздились стопки столбцов, а над ними, склонившись над листом, сидел подьячий — тощий, с жёлтым лицом, в засаленном кафтане. Перед ним стояла плошка с сальным огарком: пламя трепетало, отбрасывая дрожащие тени на стены, а по краю плошки налипла чёрная копоть.

Пахло здесь не улицей, не пылью и не железом, а воском, чернилами и старой бумагой — запах был сухой, терпкий, будто сам воздух тут состоял из слов, написанных и забытых.

Подьячий поднял глаза, и взгляд у него был такой, будто он уже устал от всех людей на свете:

— Чего надо? Не мешайте. У меня срочный столб по кабалам.

Хват шагнул вперёд, стараясь держаться спокойно, хотя под рубахой всё ещё ныли мышцы после драки, а на костяшках пальцев запеклась кровь.

— Мы по делу, батюшка, — сказал он, не повышая голоса. — Про одного человека узнать хотим. Яромей его звать.

Подьячий фыркнул, будто услышал что-то смешное, и снова уткнулся в бумагу:

— Тут про каждого второго Яромея столб есть. И про каждого третьего — кабала. Что ещё?

Тимофей, стоявший позади Хвата, сделал робкий шаг вперёд и протянул мятую кабалу:

— Вот… он нам долг не отдаёт. Тут написано…

Подьячий взял бумагу, поднёс к свету, прищурился, и кончик его пера скрипнул по краю листа, будто хотел стереть написанное. На бумаге тут же расплылось тёмное пятнышко — чернильная клякса, похожая на каплю крови.

— «Не будя возможность», — медленно, по слогам, прочитал подьячий. — Хитрец. Каков хитрец. Это чтоб в нужный момент сказать: «совесть моя чиста, я тут сбоку припёка».

Он постучал сухим пальцем по бумаге, и звук вышел сухой, трескучий, будто ломалась старая ветка.

— И что? Таких тут десятки. Кто-то отдаёт, кто-то прячется, кто-то в бега подался. Мне что, за каждым бегать?

Бзыря, который до этого стоял, опустив голову и стараясь не глядеть на всю эту бумагу, вдруг поднял глаза:

— А ты не бегай. Ты скажи, где искать. Мы сами найдём.

Подьячий прищурился, будто только сейчас по-настоящему их разглядел: ватага, чумазая, в сбитых лаптях, с ссадинами и царапинами, но стоят ровно, не разбегаются, не тараторят, не просят по-пустому.

— Сами, значит, — протянул он. — Ну-ну. А если он с лихими людьми водится? Если у него за спиной целая шайка?

— Тогда тем более надо знать, — спокойно сказал Хват. — Чтоб не наткнуться в темноте.

Подьячий хмыкнул, положил перо, и оно оставило на бумаге ещё одну кляксу — маленькую, чёрную, будто точку в конце разговора. Он потянулся к связке столбцов, перебрал их сухими пальцами, шурша бумагой, будто ворошил сухие листья.

— Был у меня тут один столб… по кабалам с Болвановской стороны. Там про Яромея Фёдорова сына писали, что он у кузнеца на откупе живёт, да не платит. А кузнец грозится его приказным сдать.

Он вытащил один лист, развернул его, и столб пошёл вниз длинной узкой лентой: строчки бежали одна за другой, теснясь, будто боялись не поместиться. Подьячий провёл пальцем по строчкам, останавливаясь на именах, и бумага тихо шуршала под его ногтем.

— Вот. Тут сказано: «у кузнеца Фрола, на Болвановской стороне, держит Яромей Фёдоров сын, Хрипунов угол, да не платит за хлеб и за угол». И ещё тут приписка: «просил отсрочки, обещал отдать после торга, да не отдал».

Тимофей подался вперёд, будто хотел схватить бумагу, но вовремя сдержался:

— Это… это он! Точно он!

Подьячий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие — совсем чуть-чуть, как тень, которая пролетает и исчезает.

— Ну, раз он, — сухо сказал подьячий, — то идите к кузнецу. Он лучше всех знает, где его искать. Да только… — он снова прищурился, глядя на ватагу, — вы там поосторожнее. Тут не дракой берут, тут бумагой берут. А бумага крепче кулака бывает.

Хват кивнул, не споря:

— Спасибо, батюшка. Мы поосторожнее.

Подьячий снова уткнулся в свой столб, будто мальчишки уже перестали для него существовать, и снова заскрипело перо, выводя ровные, мелкие буквы, которые тут же темнели на бумаге, как следы, которые нельзя стереть.

Когда ватага вышла на улицу, воздух показался им неожиданно свежим и чистым, будто изба выдыхала только пыль и чернила. Солнце стояло уже низко, косые лучи золотили крыши, и даже пыль на дороге казалась не серой, а золотистой.

Тимофей глубоко вдохнул, будто впервые за день смог нормально дышать:

— Теперь мы знаем, где его искать…

11

Хват посмотрел на него и чуть улыбнулся — совсем немного, только уголками губ:

— Да. Теперь знаем. А дальше — по делу.

Бзыря хмыкнул, потёр плечо, которое ныло после удара палкой, и сказал:

— Бумага бумагой, а кузнец — он человек простой. С ним нужно по-хорошему. Лучше по-хорошему.

Молчан молча кивнул, будто подтверждал: да, по-хорошему лучше.

Рыжко поправил рукав, на котором темнело пятно от пыли и крови, и вдруг хихикнул:

— А я думал, тут нас сразу выгонят. А он даже помог.

Шумилко, который наконец-то снова мог говорить, выпалил:

— Да тут столько бумаги, что можно всю слободу завернуть! И ещё останется!

Баян только фыркнул и толкнул его в бок:

— Тише ты. Тут стены слышат.

Они пошли по улице, и теперь их шаг был не просто уверенным — он был собранным, как будто они знали, куда идут и зачем. И Тимофей шёл вместе с ними, не позади, не впереди, а рядом, и в этом было самое главное: он больше не был один.

Солнце уже село, и Чёрная слобода потихоньку затихала. Где-то хлопали ставни, где-то хозяйка гнала со двора гусей, а над крышами плыл сизый дым — тяжёлый, пахучий, будто сам воздух собирался на ночь отдохнуть.

Ватага шла не спеша, потому что ноги гудели, а плечи ныли так, будто каждый шаг отдавался во всём теле. Хват остановился на перекрёстке, где дорога делилась на три узкие тропки, и махнул рукой:

— Завтра. К кузнецу Фролу завтра. Сейчас уже поздно: он либо в кузнице догорает, либо за столом сидит, и лучше его не тревожить. Да и нам надо дух перевести.

Бзыря хмыкнул, потёр плечо, на котором темнело пятно от удара палкой:

— И то правда. Сегодня мы столько слов и кулаков потратили, что на неделю хватит.

Молчан молча кивнул, будто этим коротким движением сказал всё, что нужно. Рыжко зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул. Баян толкнул его в бок:

— Дома зевай. А тут ещё до порога дойти надо.

Шумилко хотел было что-то ляпнуть, да только махнул рукой и пошёл прочь, прихрамывая: день и правда был длинный.

Ребята разошлись по своим дворам, кто к матери, кто к дядьке, кто просто в тёплый угол, где его знали и не прогоняли. А Тимофей остался стоять, будто ноги вдруг перестали его держать. Он смотрел, как ватага тает в сумерках, и чувствовал, как на плечи снова ложится та самая тяжесть, с которой он пришёл в слободу: одиночество.

Хват заметил это. Он остановился, обернулся, посмотрел на Тимофея внимательно, без спешки:

— Тебе есть где ночевать? Куда пойдёшь? В темноте тебя по дороге кто хочешь обидит.

Тимофей сжал кулаки, будто хотел доказать, что он не слабый:

— Я… я не маленький. Найду, где до утра время скоротать.

— Зачем что-то искать, — спокойно сказал Хват. — Если негде остановиться, не беда. Пойдём, у меня заночуешь. У меня мать добрая, да и место найдётся.

Тимофей хотел было отказаться, сказать, что не хочет быть в тягость, но слова застряли в горле: слишком уж день был тяжёлый, чтобы ещё и гордость держать.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Если можно…

Хват только плечами повёл:

— Можно. Тут чужих не бывает. Бывают свои и те, кто скоро станет своим. — Он потянулся. — Только есть одно «но».

Тимофей внимательно посмотрел:

— Говори..

— Дома, при матери и сестрёнке, не называй меня Хват. Это я на улице Хват, а дома меня зовут Прохор. Дома — Прохор, на улице — Хват, — повторил он.