Братство. ДМБ 1996

– Присмотрим. Ты сам подтягивайся. Думаю, скоро соберёмся всей толпой, обсудим, что и как. Все всемером, как тогда.

– Ладно, забились, – Газон улыбнулся, пожал мне руку и спрыгнул с капота. – Погнал я. Ещё дел на сегодня много.

– Удачи.

Газон ушёл в бандиты, но не забыл о нас и уже второй раз подряд приехал выручать кого-то из старых друзей, невзирая на последствия. Он всё ещё из нашей команды и до последнего будет нас прикрывать.

И мы тоже не должны про него забывать. Как и про то, что однажды случится на станции…

– Газон! – заорал Шустрый с довольной улыбкой. – А ты же говорил, что за меня вписываться не будешь? А?

Газон, уже сидящий в машине, усмехнулся и показал ему средний палец, а после уехал.

– Ты смотри, какая тачила у Халявы! – Шустрый показал рукой.

– Твоя? – я удивился.

– У бати взял, – Славик потряс головой и пошатнулся. – Чёт, видать, не доеду уже. Мутит. Пацаны, сядет кто за руль? А то я если расколочу, – Халява вдруг громко засмеялся, – батя меня ещё раз в армию отправит, а мне и того раза хватило.

– Погнали ко мне, – предложил Царевич. – Один сейчас живу. Переночуешь, утром свалишь. А то если тебя сейчас за город повезу, сам потом не вернусь до утра.

– О, тогда я с вами! – воскликнул Шустрый и посмотрел на меня. – Старый, погнали! Посидим, пивко попьём, поугараем.

– Поехали, – я недолго подумал. – Батина машина, значит.

– Угу.

Халява, которого уже порядком развезло, сунул мне ключи. Но не те, с брелоком-пулей, а другие, с эмблемой БМВ.

Сам БМВ был недалеко от входа, я его давно заметил. Не особо новая модель, но для наших краёв понтовая. E34 – модель, четырёхдверный седан с механикой.

– Какого года-прохода? – спросил Шустрый, обойдя машину вокруг.

– 89-го, – отозвался Халява.

– И за чё брали?

– За деньги брали, – пробурчал Славик.

– Ты мне не дерзи, – Шустрый хмыкнул. – Можно поведу?

– Тебе – нельзя! – отрезал Халява. – Кто угодно пусть едет, но не ты.

– Да ладно, чё ты? – Шустрый подумал. – Если чё, тот БТР не я тогда утопил.

– Рассказывай. Не ты, как же.

За руль я сел сам. Подвеска высоковатая, кресла удобные, даже не пришлось регулировать. Царевич сел впереди, проверил, как сядут Халява с Шустрым, и заглянул в бардачок. Там лежали сигареты и кассеты со всякой клубной музыкой.

– Гараж-то у тебя есть? – спросил Халява, откидываясь назад. – Надо бы загнать, а то угонят.

– «Нива» там у меня стоит.

– Давай эту поставим. Ничего твоей «Ниве» не сделают.

– Магнитолу вытащат, – Царевич пожал плечами.

– Да я тебе новую куплю, Руся.

– Магнитолу?

– Да хоть тачку.

Я положил обе руки на руль, завёл двигатель. Звук приглушённый, приятный. Неплохо бы такую тачку. Но если дело пойдёт – будет и получше.

Свет фар осветил дорогу, и «бэха» плавно покатилась по замёрзшей дороге. Скоро я к ней приноровился, хотя особо сильно не гнал.

– Кстати, – заметил с заднего сиденья Халява. – Знаете, как БМВ расшифровывается? Баварский моторный завод!

– А почему «В» тогда на конце? – задумался Шустрый.

– Потому что на немецком! Ну и БМВ получше звучит. А то Баварский моторный завод слишится, будто какой-то жигулёнок…

Халява начал болтать что-то ещё, но уже сложно было понять, что именно. Когда опасность спала, его сильно развезло, и он засыпал.

Город за пределами центра спал, фары освещали тёмные улицы и неработающие светофоры. Но пятиэтажку на горке за кольцевой видно издалека – в некоторых окнах горел свет.

Царевич посмотрел кассеты ещё раз, одну вставил в магнитолу. Песня заиграла не сначала.

– … и обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог, – пел Юрий Хой.

– Знаешь, что думаю? – спросил я у Царевича. – Кто-то из пацанов в ментовку пошёл, помнишь? Не из наших, но из тех, кто с нами там был. Я слышал, что кого-то взяли. Просто не всех знаю, но пока я в госпитале валялся, вы же много там с кем общались.

– Кто-то был, да, – тот задумался. – Чапа или Седой? Не помнишь, Шустрый?

– Погоди, – с заднего сиденья отозвался Шустрый. – Ещё вернулись Батон с пятой роты, Рыжий, Мелкий и Ара, он сюда переехал. И Макряк ещё, но он бухает как не в себя.

– А кто тогда кричал про орехи? – подал голос Халява, открывая глаза.

– Какие орехи? – удивился Царевич.

– Ну тогда он упал, помнишь? – Славик подался вперёд и положил руки себе на бёдра. – Грохнулся тогда на землю и орал ещё так: арэхи-арэхи! Мои арэхи!

– Помню-помню, точняк! – Шустрый быстро закивал. – Когда он на турник залез, а руки соскользнули, об перекладину ударился прям между ног! Рухнул на землю, потом орал, пока не утащили. Вот коры были.

– Ты лучше вспомни, как журналисты Шопена снимали, – сказал Царевич, легко улыбаясь и глядя вперёд. – Он же вечно тощий как скелет, недокормленный. Кто его не знал, думали, что ему лет пятнадцать. Сидел тогда в майке, одни кости видно. И эти журналисты давай его снимать, говорят, вот свидетельства, что федералы в бой школьников бросают. Зато сигарет потом целый блок ему выдали. А ротный-то орал потом на него.

– Это помню, – Халява заскрипел от смеха и выдохнул. – Я же рядом сидел, в такой же майке, отощавший. Меня мамка тогда увидала по ящику, чуть прямо туда забирать меня не поехала, да батя остановил.

– Ещё вспомните, как Шопен тогда заплутал в горах и в аул пришёл, – напомнил Шустрый с усмешкой. – А местные на него посмотрели, жалко стало, накормили. Вот как его увижу, сразу вспоминаю. Маугли тогда подумал, что всё, хана ему, собрал роту идти его выручать. Только бэтээр завели, а Шопен навстречу нам идёт. Под конвоем ещё, как военнопленный, в натуре.

– Вот это точно помню, – Славик хлопнул себя по колену. – Какие-то типы с калашами его вели, говорят: «Забырайте своего пацана!» И нам его толкают, а у Шопена лыба до ушей. Наелся шашлыков, и ещё полные карманы хавчика всякого припёр! Вот тогда нажрались вечером.

Он засмеялся с Шустрым на пару, Царевич присоединился к ним чуть позже. Смеялись таким мальчишеским смехом, неровным и скрипучим, но искренним. Пацаны же ещё всё равно, всего по двадцать, хотят иногда поржать.

Помнил эти истории, да и сам их видел, но услышать их снова от парней дорогого стоило.

– Гиви это был, он в Абхазию же уехал, – вспомнил я, когда все просмеялись. – Который про орехи тогда кричал.

– А, понятно, – Халява вытер набежавшую от смеха слезу. – А то на рынке недавно был, там кто-то орехи продавал, кричал, я и вспомнил про него, меня сразу на ржач пробило. А все подумали, что у меня крыша поехала… Арэхи-арэхи!

Парни снова захохотали.

– Рыжий в ОМОН пошёл, – вспомнил Царевич через пару минут, становясь серьёзным. – А кого-то даже в уголовный розыск взяли.

– Вот я про это и вспоминал, – сказал я. – Тот следак – военный, но он от обычного, гражданского, мало чем отличается. Вот он наверняка будет привлекать обычных оперов, чтобы бегали тут по нам и всё собирали, когда ему самому надоест по нам ходить. И вот хотелось бы знать побольше обо всём.

– Что нарыл? – спросил Царевич.

– Откуда следак это всё узнал и к нам приехал. Вдруг он не наугад приехал, а чьи-то показания есть, может, кто видел или слово где обронил. От этого уже и будем отталкиваться. А то ждать, когда этот тип опять всплывёт с какой-то новостью – не хочется. Ещё врасплох застанет.

– Во, ништяк придумал, Старый, – оживился Шустрый. – Можно поспрашивать пацанов.

– Только осторожно надо спрашивать, мало ли.

БМВ заехал во двор. Царевич пошёл в гараж, достав из кармана ключи.

– Пацаны, у меня пожрать на утро ничего нет, но там комок круглосуточный.

– Зайду, – сказал Шустрый, – Сигареток надо ещё купить.

Он вылез из машины, закрыл дверь и быстрым шагом дошёл до магазина, расположенного прямо во втором подъезде, без отдельного выхода. Только подсвеченная вывеска «Кедр» говорила, что там магазин.

Вернулся Шустрый минут через пять с пакетом в руках, когда БМВ уже поставили в гараж и вытаскивали оттуда снова уснувшего Халяву.

– Старый, – тоном заговорщика позвал Шустрый. – Знаешь, кого я там видел в магазе?

– Кого?

– Ну догадайся.

– Говори уже, холодно, заходить надо. Следака? Или кого-то из пацанов?

– Не, – Шустрый заулыбался. – Медсестру ту, помнишь, которая в госпитале за тобой тогда ходила, когда я к тебе приходил? Работает там продавщицей.

– Ничего себе, её занесло, – удивился я.

– Чё, повидаешься? В гости её зазывай, – Борька показал на дом.

Кто-то за все эти годы забылся, кто-то уже вспоминался, ну а когда Шустрый сказал о Дашке, то её я вспомнил сразу.

Точно, в госпитале, когда она дежурила по ночам, я часто сидел с ней на посту, когда уже мог ходить. Потом даже переписывались с ней, помнится, пока я не потерял адрес. Даже не знал, что она приехала в Тихоборск незадолго до моего отъезда.

И подумал я вдруг: а чего бы и не возобновить старое знакомство? Это же время вторых шансов. Тем более, ночь на дворе, торопится некуда, все важные дела запланированы наутро.

– Догоню, парни, – сказал я. – Пойду поздороваюсь.

– Удачи, Старый, – Царевич пихнул Шустрого и оба потащили обмякшего Халяву в подъезд. – Пока чай вскипятим.

Глава 7

Жители вряд ли довольны таким соседством с круглосуточным магазином, который расположен прямо в подъезде. Туда даже отдельный вход так и не сделали. Судя по всему, даже товар заносили через ту же дверь, в которую входили покупатели.

Но хоть в подъезде жизнь не замирала ни на мгновение, и народ ходил постоянно, всё равно здесь не было совсем уж грязно: стены были побелены недавно, они ещё чистые, без следов копоти от спичек и надписей от разных компаний, да и мусора почти не валялось.

Возможно, сам коммерсант следил за порядком, возможно – крыша магазина периодически вставляла люлей особо буйным посетителям, чтобы совсем уж не злить соседей.

Бывает так, что многие бандиты, кто поднялся повыше, иногда любят корчить из себя благородных разбойников, следящих за порядком в городе и помогающих людям. Вон тот же Налим, наш новый знакомый, явно из их числа, про порядок он говорил особенно громко.

Вообще, братки часто гоняют мелкие банды на своей территории, но расчёт тут прост – чтобы не плодить конкурентов. Зато выставляют это как свою заслугу.

Входная дверь справа на первом этаже открыта. Она двойная. Внешнюю подпирал кирпич, чтобы не закрылась, на ней надпись на бумажке, выведенная синей шариковой ручкой: «Осторожно крутая лестница».

Внутренняя дверь – из проржавевшей мелкой металлической сетки, чтобы не пускать внутрь мух. За ней – занавеска из множества разноцветных пластиковых шариков, продетых через нитки в ряд.

Слышно тихую музыку.

– Ясный мой свет, ты напиши мне, – можно разобрать слова песни Булановой.

Я открыл сетчатую дверцу и раздвинул руками зашелестевшие висюльки. А лестница и правда крутая: пять очень высоких узких ступенек вели вниз. Спьяну можно легко навернуться.

Внутри прохладно. На прилавок со стороны покупателей облокотился мужик в джинсовой куртке, с вожделением глядя на ряды бутылок водки за спиной продавщицы, саму её не видно, она копалась где-то внизу.

Седые волосы покупателя торчали в разные стороны. В руке он держал старую авоську, в которой была пустая банка с пластиковой крышкой и видеокассета в чёрной коробке с надписью «RAKS».

На прилавке размещалась массивная касса, рядом – ещё советские весы светло-зелёного цвета с гирьками. Рядом с ними лежала толстая тетрадка в клеёнчатой обложке.

В старой советской холодильной витрине лежали импортные сыры с яркими этикетками и местные, в простых пакетах, с пластиковыми цифрами, глубоко вдавленными в бока. Ещё были колбасы и бутылки с молоком, одна ячейка грязных яиц и пакет с творогом.

У самой кассы под стеклом рядами лежали шоколадки, жвачки и сигареты. На полках, кроме водки, лежали расфасованная по пакетам крупа, мука и макароны, стояли банки с рижскими шпротами и сайрой. Хлеба не было – наверняка раскупили ещё днём. На пустом месте поставили магнитофон, из которого и играла песня. В зелёном пластиковом ведре на полу была картошка.

Короче, еда есть, но больше всего водки: есть и «Белый орёл», и «Rasputin», где на голографической этикетке был подмигивающий сам Распутин, и «Довгань», который чего только не выпускал, и даже водка, на этикетке которой был нарисован Жириновский в кепке. Выборы-то недавно были, а водка до сих пор осталась. Хотя не факт, что это оригинал, вполне может быть сивуха, разлитая в соседнем доме. Пить такое опасно. Пива тоже много, местного и привозного.

– Дашка, – упрашивал мужик. – У меня как в песне: душа горит, а сердце плачет. Дай хоть чекушку.

– Не дам! – послышался женский голос из-под прилавка. – Валерий Петрович, не дам! Не просите!

– Ну, пожалуйста! Запиши вот, в тетрадку! – он начал её листать. – Вот моя брала в долг молоко и творог. Добавь чекушку. Одну всего.

– Ага, и меня Клавдия Петровна потом задушит или Самвел прогонит. Тетрадка – для продуктов, не для водки, – продавщица в норковой шапке поднялась, отряхнула передник, а потом замерла, уставившись на меня широко открытыми глазами.

– Вот хожу-хожу везде, – я подошёл ближе и облокотился на прилавок. – Вдруг, думаю, тебя где-нибудь найду, Даша. И как получилось, в первом же магазине встретились.

– Это знак, – нашёлся алкаш. – За это надо выпить.

– Не надо, – Даша зыркнула на него, потом на меня, и поправила головной убор. – Я твоего друга только что видела. Это же он тогда в госпиталь к тебе в окно залезал, чтобы передачку отдать, когда его внизу не пустили.

– Он и есть, – я кивнул.

– Мужик, – алкаш посмотрел на меня, – выручи, брат, возьми мне пузырь. А я тебе вот, кассету отдам!

Он показал мне кассету, лежащую в авоське.

– Не слушай его, Старицкий, – всполошилась Даша. – У него язва. Он сам, когда трезвый приходит, просит не продавать. Ему вредно пить.

– Жить вообще вредно, должен заметить, – алкаш гордо вскинул голову и пошёл на выход.

Он хотел хлопнуть дверью погромче, но вышел лишь лёгкий стук – слишком лёгкой была сетчатая дверь. Даша потянулась и выключила магнитофон, боковая дверца с кассетой с тихим шумом открылась.

На девушке старый передник, как у продавщицы из советского универсама, а на голове – норковая шапка. В эти годы женщины их носили даже в помещениях, это было даже модно.

Из-под шапки выбивались волосы оттенка, который в зависимости от освещения казался то русым, то с рыжим отливом. Под передником – фиолетовый вязаный свитер и джинсы. В ушах – большие серьги-кольца без камней. Глаза – серо-зелёные, смотрели на меня.

Она, вот точно она, Даша Тимофеева. Память пробудилась мгновенно, будто не прошло тридцати лет.

* * *

– Старицкий, не упади! – упрашивала меня Даша.

На ней белый халат, волосы связаны в хвост. Мы в палате с облупленными стенами, где нет свободных мест. Сильно пахло лекарствами.

Слева от меня – морпех Серёга с перевязанной головой, справа – Иван Иваныч, танкист, замотанный в бинты, как мумия. Только глаза сверкали весёлым огоньком.

– Тебе ещё рано вставать, – повторяла Даша.

– Да смотри, – я, опираясь на целую ногу, убрал руку от спинки кровати и резко повернулся. – Я хоть танцевать… ах, ёпт! – чуть не потерял равновесие.

Она меня подхватила, не дав упасть. Такая хрупкая, а меня удержала.

– Старицкий, это уже через край, – недовольно сказала она. – Вернитесь на своё место…

* * *

Яркое воспоминание из 95-го быстро ушло, но оставило приятные впечатления. Я посмотрел на неё и улыбнулся.

– Сменщица задерживается, – Даша поглядела на прилавок, потом на часы, висящие на стене. – В полночь должна явиться, звонила.

Часы показывали без десяти двенадцать.

– А когда ты успела приехать? – я наклонился ближе, но отодвинулся и убрал руки – стекло витрины опасно затрещало.

– Вот если бы ты письма читал, Старицкий, – пробурчала она и взяла веник, чтобы подмести возле ведра с картошкой.

– Читал каждое, – признался я. – И до сих пор стопочка в шкафу лежит…

Которую я забыл с собой забрать при переезде вместе с её адресом. Но если учитывать, как долго шла почта в эти дни… да и многие годы спустя так же плохо. Возможно, письмо просто не успело до меня дойти. Слишком быстро уехал.

– Но последнее было в июле, – продолжил я, – я ещё в армейке был, сразу тогда ответил, адрес прислал. Но до дома ничего не дошло.

– Я тебе писала в сентябре! Писала, что приеду, у меня сестра двоюродная здесь живёт. В гости зайти хотела. Приехала, блин, – она надула и лопнула пузырь жвачки.

– Этого письма не было, – я задумался. – Даже не знал. Ну, слушай, Дашка, давай тогда сейчас тебе отвечу.

– Не поняла, – она посмотрела на меня, сощурив глаза.

– Ну, как? Здравствуй, Дарья Батьковна, – я усмехнулся и начал говорить так, будто зачитываю письмо. – Пишу тебе из дома. Нога больше не болит, только немного тянет, по ночам спать больше не мешает. Всё тебя вспоминаю, как мы в госпитале с тобой виделись, по ночам болтали и телевизор смотрели в ординаторской, когда ты дежурила. Питаюсь хорошо, с друзьями в неприятности не влезаем, не пьём, живём дружно, хотим открывать общее дело. Обязательно с ними познакомлю. Хотел переехать и работать на вахте, но передумал. А как твои дела?

– Блин, ну ты как письмо написал, – Даша засмеялась. – Да вот, в госпитале уволили, думала, куда устроиться, и вот, сестра позвала, я приехала. Вот.

– А что там случилось?

Сетчатая дверь открылась, по ступенькам спустилась женщина в джинсовке, чуть пошатываясь. От неё разило перегаром. На ногах у неё колготки-сеточки, на плече – маленькая сумка, макияж – яркий, как боевая раскраска. Чем она занималась, понятно сразу.

– Даша, вот тебе должок за вчера, – она положила две купюры по десять тысяч на прилавок. – И дай ещё сигареток, как обычно.

Скользнув по мне равнодушным усталым взглядом, проститутка вышла. Следом зашёл какой-то мужик в длинном сером плаще, с шёлковым шарфом, под которым толстая золотая цепь и красный пиджак. На пальцы он напялил золотые массивные печатки, и виден ещё один перстень – татуированный. Под мышкой – кожаная барсетка. Туфли острые, но надеты не с брюками, а со спортивными штанами. Походняк – ни с чем не спутаешь, сразу понятно, что бандит из 90-х.

– Никто не выступает, Дашка? – пьяным голосом спросил он.

– Всё спокойно.

– Ну и славненько. Дай сигареток и пива.

Мужик с подозрением посмотрел на меня и тоже удалился, пшикнув банкой пива. Судя по голосам в подъезде, проститутка там его ждала и не прогадала – ушли вдвоём.

– Да ты тут всех знаешь, – сказал я.

– Я вообще первую ночь боялась, – затаив голос, произнесла Даша и огляделась. – Когда кто-то спускался, у меня аж сердце ёкало. Но сейчас спокойно, одни и те же ходят.

– Ну всё равно, надо аккуратно, в городе кого только нет. Так что с госпиталем случилось?

– Из-за главврача, – она нахмурилась. – Как давай возле меня крутиться да подкатывать, когда от него Ленка из хирургии уехала с офицером. Ко мне подошёл, я ему по лицу зарядила, и всё… вылетела на следующий день.

– По рогам ему настучать пора было, – жёстко произнёс я. – Он с меня тогда тянул двести баксов, чтобы комиссовать по ранению. А когда понял, что я комиссоваться не хочу, хотел сто баксов, чтобы на реабилитацию отправить. И с пацанов тянул бабки, чтобы в Москву перевели и в очередь на протезы поставить.

– Было такое, – согласилась Даша, глядя на меня. – И как ты здесь сам?

– Прорываемся. Большие планы. А раз ты здесь, – я улыбнулся, – сходим куда-нибудь? Завтра вечером, ну?

– Ну, надо подумать, – она поправила шапку. – Смогу, чего бы нет? Там дискотека будет.

Староват я уже для дискотек, но что-нибудь придумаем. Правда, денег пока ещё нет, но тут будем над этим работать.

– Вот мой адрес и телефон, – она записала на бумажке из-под ценника. – Тут в соседнем дворе живу. А твой помню, только так зайти и не смогла. Не успела, недавно же приехала, пару недель как.

– Ну ничего, – я убрал бумажку и поглядел на товар. – Давай-ка я ещё возьму чего-нибудь.

– Водку не продам, Старицкий, – голос Даши стал твёрже.

– Не собирался я её брать, – я пожал плечами. – Так, к чаю чего-нибудь на утро. А что такое?

– А, – протянула она и отошла, чтобы не заслонять товар. – Да просто видела, как мальчик один в моём городе спивался. Тоже там был, из ваших, комиссовали, вот я и не хочу вашим продавать.

– Это не наш случай, – сказал я. – Нам сейчас не до этого.

Раздались шаги – это, наконец, пришла её сменщица, полная женщина под пятьдесят. Я проводил Дашу до её дома, но она живёт у двоюродной сестры, где, кроме неё, находится ещё толпа народа, так что в гости не звала. Но скоро увидимся снова.

Со двора видно, что в квартире Царевича ещё горел свет, и я быстрым шагом направился к нему. По дороге думал, не из-за меня ли приехала Даша?

В госпитале мы с ней не спали, не успели, хотя отношения были тёплые. Пару раз тайком целовались по ночам. Что-то серьёзное там было придумать сложно – там очень много людей круглые сутки, да и армейский госпиталь, набитый ранеными, во время войны не самое романтичное место в мире.

И всё же, какие-то намерения у нас были, и то, что она постоянно называла меня по фамилии, этому никак не мешало, манера шутить у неё такая.

Так что вполне можно те намерения и отношения восстановить.

* * *

Сны у меня бывают яркими, особенно воспоминания. С годами это уходит, но всё же сейчас, когда снова вижу тех, кто жив – память работает на всю катушку, будто я опять молод не только телом, но и душой.

Но это не кошмары. Я бы даже сказал, что сейчас это мне помогает. Вспоминаю, что чувствовал сам и что чувствуют сейчас парни, для которых это всё случилось совсем недавно. Проще нам друг друга понять…

Вокруг дым, из-за которого тяжело дышать, очень жарко, пахло горелым. Под ногами месиво из грязи. Пули стучали по броне БМП и танков. Оторванная башня танка Т-80 валялась в стороне, а из недр корпуса уничтоженной бронемашины вверх било яркое пламя.

Всего один заряд гранатомёта, и этого хватило для потери танка и оглушительного взрыва. Но несмотря на огонь и жар, мы прятались за этими «коробочками», чтобы получить хоть какое-то укрытие от пуль.

– Сдавайтесь! – орал кто-то в мегафон со стороны домов. – Сдавайтесь, свиньи!

После этого включили запись, где какой-то приехавший из Москвы депутат, вечно крутившийся возле «духов», обещал нам хорошее обращение в плену и скорое возвращение домой.

Чего стоят такие обещания – мы уже видели своими глазами.

– Я вам честно скажу, мужики, – уверенный голос капитана Аверина доносился до нас, несмотря на стрельбу. – Врать не буду. Если будем здесь сидеть – нам всем ***! Доберутся и прирежут.

– Верно говорит, – Шопен, сидящий рядом со мной, как всегда, не выговаривал звук «р». Но что-то в его голосе вселяло в нас уверенность. – Пацаны, надо уходить. Старый, Халява, Царевич! – он пихнул Руслана в плечо. – Давайте, пацаны! Газон, Самовар! Шустрый! Погнали!

– Вставайте, мужики, – продолжал Аверин, поднимая всё, что осталось от роты. – Некому к нам пробиваться. Никто за нами не придёт. Надо самим уходить. Мы боевую задачу выполнили! Продержались, сколько нужно!

* * *

Отлежал спину – у Царевича в его царских хоромах, как назвал квартиру Шустрый, очень неудобное кресло-кровать. Мне постелили на нём, сам Руслан лежал на раскладушке, которую мы ночью вытащили из кладовки, нога высунулась из-под шерстяного солдатского одеяла.

Шустрый и Халява похрапывали на диване, Слава что-то бурчал во сне. Со стороны Шустрого на полу стоял алюминиевый фонарик. Он в темноте всегда светил себе под ноги. Не говорил, но это его успокаивало, будто он до сих пор опасался наступить на мину или задеть растяжку.

Я скинул одеяло и опустил ноги на ковёр. Когда был молодым – постоянно хотелось спать, сейчас же чувствовал себя бодрым, отдохнувшим и полным уверенности. Раз тогда выбрались, значит, жизни потратим не впустую. Все, кто тогда выжил, должны выстоять и дальше.

Комната обычная, почти не отличалась от той, что была у меня дома, даже шкаф стоял на том же месте, только цвет чуть другой, а вместо книг стоял чехословацкий сервиз, доставшийся Царевичу от бабушки.

Деревянные окна уже затыканы на зиму, но балкон открывается. До пластиковых окон и дверей ещё долго. На подоконнике стояла стопка вскрытых армейских цинков – весной их приспособят под ящики для рассады. Рядом – пузатая бутылка из-под какого-то дорогого коньяка, уже пустая. Снаружи – ещё темно, но скоро будет светать.

Я прошёл босыми ногами на кухню, налил чайник из раковины, поставил его на плитку и зажёг газ советской пьезозажигалкой. На столе стояла сковородка недоеденной картошки, которую мы жарили ночью, её я тоже поставил на плитку и достал несколько яиц из холодильника.