Жизнь и приключения Джона Николa маринера

Когда «Сюрприз» стоял в порту, капитан Ривз позволял команде некоторые вольности, но в море был строгим к дисциплине, наказывая за малейшую провинность. После захвата Мэнли мы получили призовые деньги, и команда сильно повеселела. Я, как бондарь, находился в кладовке у интенданта. Это было моё место – выдавать воду и провизию. Моя работа была закончена, и я сидел там с интендантом, когда шум на палубе встревожил нас. Мы были трезвые: пьянство – порок, которому я никогда не предавался. Мы поднялись наверх. Команда дралась в пьяном угаре англичане против ирландцев; почти все офицеры были на берегу, а те, что были на корабле, лишь смотрели. Я не собирался участвовать, но один ирландец подбежал и выкрикнув: «Эрин навсегда!» и ударил меня (Эрин – город в Ирландии).

Моя шотландская кровь мгновенно вспыхнула, и я оказался в самой гуще. Конец драки помню плохо: я получил удар, который меня оглушил, и, когда очнулся, всё было тихо, хмель прошёл у других, ярость у меня.

Вскоре мы окликнули американского капера под командованием капитана Ревела и тот сдался. Он был полной противоположностью храброго Мэнли. Погода была ужасной, море высоко, мы не могли переслать шлюпку на его судно, и он не мог подойти к нам. Капитан Ривз приказал ему держаться под нашей кормой. Когда он подошёл, мы услышали крики, заглушаемые ветром: американский капитан собирался заставить пленных пройтись за борт. Капитан Ривз в ярости приказал поставить фонарь на мачту. Ревел вместо этого подвесил фонарь на буй и отпустил его. Мы снова услышали крики и поняли, что он сделал. Капитан Ривз пригрозил утопить его, если он не подойдёт под наш борт. К утру погода улучшилась, и мы забрали Ревела и его пленных на «Сюрприз». Он был грубым, неприятным человеком. Обращение с пленными определило и обращение с ним: Мэнли каждый день обедал за капитанским столом, а Ревел ел в одиночку или вместе с пленными.

Мы взяли конвой в Лиссабон, затем в Англию, где привезли Мэнли и Ревела в тюрьму Милл. Ревел бежал от сержанта морской пехоты по дороге, и сержанта судили и приговорили к повешению, хотя позже помиловали. Нередко мы брали одних и тех же людей в плен дважды за один сезон.

Мы снова взяли конвой в Сент-Джонс. В составе флота было судно «Арк» под командованием капитана Ноя. Оно было вооружённым транспортом. Мы называли его «Ноев ковчег». В пути американский капер, равный по силам, но имевший 45 человек (у «Арк» было только 16), атаковал его. Храбрый Ноа дал бой, мы наблюдали. После жесткого боя он взял американца и привёл его к нам, капитан лежал мёртвым на палубе. Капитан Ривз, с согласия команды, отдал приз Ноа, который привёл его в Галифакс и продал.

Одного из наших людей выпороли по всему флоту за кражу долларов с купеческого судна, которое он помогал вводить в порт. Это было ужасное зрелище: несчастного привязывали на шлюпке и перевозили от корабля к кораблю, получая порцию ударов у каждого, от разных людей. Несчастный, чтобы притупить боль, выпил целую бутылку рома перед наказанием. Когда оставалось всего две порции, капитан заметил, что он пьян, и приказал отложить остаток наказания до его протрезвления. Его вернули на «Сюрприз», его спина распухла, почернела. Толстые листы синей бумаги, смоченные уксусом, приложили к спине. Сначала он был без чувств, потом его крик пронзил воздух. Затем наказание продолжили.

Оставшуюся часть войны мы занимались тем же – сопровождали конвои и захватывали американских каперов. Мы вернулись в Англию с конвоем, легли в док, затем вышли в круиз в Ла-Манш, где взяли «Дюк де Шартр», корабль на 18 пушек, и сами были загнаны во впадину Монтс-Бей на Корнуэльском побережье французским кораблём в 64 пушки. Подойдя близко к берегу, мы получили прикрытие старой крепости, которая, как я думаю, не стреляла со времён Оливера Кромвеля, но она исполнила свой долг. Всю ночь француз вёл огонь, а крепость и «Сюрприз» отвечали. На рассвете он ушёл, а мы лишь немного пострадали в рангоуте. Единственной кровью на нашей стороне была кровь старого служаки из крепости, убитого собственным орудием.

Мне опостылела однообразная караванная служба; я видел всё, что мог увидеть, и часто вздыхал по зелёным берегам Форта. Наконец, мои желания исполнились с наступлением мира. Команда «Сюрприза» была рассчитана в марте 1783 года. Когда капитан Ривз сошёл на берег, он полностью нагрузил длинную шлюпку флагами, захваченными у врага. Один из офицеров спросил его – «Что он собирается с ними делать?», он рассмеялся и сказал: «Повешу по одному на каждом дереве в саду моего отца».

Глава 4. Автор прибывает в Шотландию – Необычное приключение – Возвращение в Лондон – Нанимается на гренландский корабль – Китобойный промысел.

Не успел я получить деньги, которые были мне положены, как прямиком отправился в Лондон и проведя там несколько дней в удовольствиях, перенёс своё постельное бельё и сундук на судно, шедшее в Лейт. Все мои накопления до последнего медного гроша были в сундуке, кроме девяти гиней, которые я держал при себе на всякий случай. Судно спустилось вниз по реке, но ветра не было, прилив кончился, и капитан сказал, что мы можем переночевать в Лондоне, лишь бы быть на борту до восьми утра. Я ухватился за возможность и упустил свой рейс.

Так как все мои сбережения были в сундуке, а среди пассажиров было немало таких, кто мне не нравился, я сразу же отправился дилижансом в Ньюкасл. Тогда ещё не ходили ежедневные почтовые кареты прямо в Эдинбург, как теперь. Была уже середина марта, но на земле лежало много снега; погода была суровая, хотя и не такая холодная, как в Сент-Джонсе. Когда дилижанс отправился, в нём было четыре пассажира: две дамы, другой матрос и я. Наши спутницы первое время были холодны и надменны, почти не обращая на нас внимания и их манера держаться останавливала меня. Мой спутник же, напротив, чувствовал себя как дома и без умолку болтал с ними, не обращая внимания на их односложные ответы. У него был хороший голос, он напевал отрывки морских песен и не переставал стараться им понравиться. Постепенно они растаяли и разговор стал живее. Я узнал, что они сёстры, гостившие у родственников в Лондоне, и возвращались к своему отцу, зажиточному фермеру. До наступления темноты мы все стали настолько близки, будто годами плавали на одном корабле. Старшая, которой было около двадцати лет, привязалась ко мне и слушала мои рассказы о путешествиях с большим интересом. Младшую развлекал мой живой и ветреный товарищ.

Я чувствовал что-то необычное в груди, сидя рядом с моей милой спутницей и не мог думать ни о чём, кроме неё. Мои знаки внимания, казалось, были ей небезразличны, и я уже думал о том, чтобы остепениться и как счастлив я мог бы быть с такой женой. Набравшись смелости, я взял её руку и мягко сжал её. Она слегка отдёрнула руку. Я вздохнул. Она положила руку на мою и шёпотом спросила, не болею ли я. Я почти решился рассказать ей о своих чувствах и своих желаниях, но тут дилижанс остановился у постоялого двора. Я бы хотел, чтобы мы оказались посреди Атлантики, потому что подъехала крытая повозка, и крепкий пожилой мужчина поприветствовал их по имени, смачно целуя обеих. Это совершенно меня расстроило. Это был их отец. Моя милая Мэри, как мне показалось, была не так уж рада его появлению.

Мой товарищ, англичанин, сказал мне, что никуда дальше не поедет и постарается добиться руки своей очаровательной спутницы. Я рассказал ему о своём положении. Что мой сундук со всем добром на борту судна, ушедшего в Лейт, и что там нет никакой адресной пометки. Поэтому я должен ехать как можно быстрее, в противном случае я бы остался с товарищем и разделил бы его судьбу. Простившись со всеми, с тяжёлым сердцем, я твёрдо решил вернуться. Заметил, что Мэри побледнела, когда прощался, а её сестра была просто счастлива, услышав, что Уильямс остаётся. Перед отправлением дилижанса я взял с англичанина обещание написать мне о своём успехе, а сам обещал вернуться, как только найду сундук и увижусь с отцом. Он честно пообещал. Я прошептал Мэри, что вскоре вернусь, и сжал её руку. Она ответила тем же. Надежда во мне не угасла. Фермер уехал, а Уильямс поехал с ними, я же только и желал, как бы оказаться на его месте.

Когда дилижанс достиг Ньюкасла, быстро нашёл другую подводу до Эдинбурга и был в Лейте раньше судна. Когда оно прибыло и я поднялся на борт, там всё было в порядке. Затем я отправился в Борроустоун, но узнал, что отец умер много месяцев назад. Это сильно меня огорчило. Я сожалел, что не был дома, чтобы получить его последнее благословение, но уже было ничего не поделать. Он умер в преклонных летах. Чтоб я так же был готов к своему смертному часу – вот моё искреннее желание. Погостив несколько дней у друзей и посетив могилу отца, я начал тревожиться из-за отсутствия вестей от Уильямса. Прождав три недели и затем, потеряв терпение, сам отправился узнать, что происходит. Я снова покинул дом, имея при себе немало денег, так как дома вёл себя почти как скупец, копя всё на будущую свадьбу, если судьба сложится удачно.

Весна уже заметно продвинулась, и я, взяв место на торговом судне до Ньюкасла, прибыл благополучно в тот же трактир, где расстался с Мэри. Приехал я ночью и, уставший, сразу лёг спать. Встал рано. Когда я встретил Уильямса, он выглядел мрачным.

Я пожал ему руку и спросил: «Ну что, какие новости?»

Он покачал головой и ответил: «Джек, мы на неправильном курсе, и боюсь, уже не доберёмся до порта. Мне нечего было писать, ни одной хорошей новости. Я был вчера у фермера, и он клянётся, что если я ещё раз появлюсь возле его дома, то отдаст меня мировому судье как праздного бродягу. Моя красавица меня почти не жалеет, и я едва могу увидеться с ней, так как она избегает меня».

От этих слов меня будто холодом обдало. Я спросил, что он намерен делать.

«Отплыть сегодня же. Вернуться к матери, отдать ей, что смогу, и снова в море. Деньги тают. А ты, Джек, что собираешься?»

«Честно, сам не знаю. Попробую сходить к ферме. Если Мэри будет не так добра, как я надеюсь, тоже уйду».

После завтрака я отправился к фермеру с тяжёлым сердцем. Войдя во двор, я увидел Мэри. Она всполошилась, увидев меня, но, собравшись, сделала холодный поклон и спросила, как мои дела. Я понял, надежды нет. Не успел прийти в себя, как вышел её отец и грубо спросил, кто я такой и что мне нужно. Это вернуло мне самообладание. Подняв голову, я взглянул на него. Мэри отпрянула от моего взгляда, а старик подошёл вплотную и снова потребовал объяснений.

«Это неважно», – ответил я. Затем, взглянув на Мэри добавил:

«Похоже, я нежеланный гость – чего я не ожидал. Не буду больше навязываться».

Ушёл так спокойно, как только мог, хотя несколько раз оглянулся. Мэри плакала, а её отец говорил с ней взволнованно.

Я решил остаться в трактире до конца дня, надеясь получить записку от Мэри. Мне не хотелось верить, что я ей безразличен, а чувство быть отвергнутым так горько, что был готов сердиться на себя и на весь мир. Мы с Уильямсом просидели весь день у окна, но так и не получили никакой весточки. Утром мы с тяжёлыми сердцами попрощались с несчастными красавицами. Уильямс поехал к матери, а я в Лондон.

Поработав несколько недель в Лондоне по своему ремеслу, я снова почувствовал прежнее беспокойство – страсть к путешествиям. Решил ухватиться за любую возможность, куда бы она ни вела, лишь бы снова пуститься в путь. Много раз ходил по пристаням в поисках судна, но матросов было так много, что места найти было трудно.

Случай свёл меня с капитаном Бондом, который окликнул меня и спросил, не ищу ли я место на корабле. Он был капитаном транспортного судна в Американскую войну, и я когда-то оказал ему услугу в Сент-Джонсе.

Я ответил, что именно это и ищу.

«Тогда, если хочешь, приходи ко мне бондарем на гренландский корабль «Левиафан». Я на нём капитан. Можешь идти к сквайру Меллишу и сказать, что я рекомендую тебя как бондаря».

Поблагодарив его, пришёл на судно и на следующий день уже работал на борту.

Вскоре мы отплыли к берегам Гренландии и зашли в Лервик, где набрали нужное количество людей. В начале сезона нам не везло, стояла бурная погода. Однажды казалось, что наступил наш конец. Дул ужасный шторм, и мы десять дней были полностью заперты льдами. Куда ни глянь – один лёд, и корабль так сдавливало, что все думали: нас либо раздавит, либо выдавит наверх льдины, где нам и оставаться навеки. Наконец ветер сменился, погода улучшилась, и там, где был сплошной лёд, вскоре насколько хватало глаз была чистая вода. Мы чувствовали себя так, как чувствует человек, спасённый от смерти.

Ужасы того положения были хуже любой бури, что я когда-либо переживал. В бурю у подветренного берега есть хоть какие-то действия, надежда удержаться. В льдах же всякое усилие бесполезно. Сила, с которой ты сталкиваешься, слишком велика и неподвижна. Она, словно могущественный чародей, заключает тебя в ледяной круг, и ты должен лицом к лицу созерцать свою надвигающуюся гибель, не имея возможности что-то сделать, пока треск льдин и ещё более страшный, хотя и менее громкий, треск деревянного корпуса усиливают весь этот кошмар.

Когда погода улучшилась, нам повезло, и мы наполнили корабль четырьмя китами. Мне не нравился этот промысел. После первого впечатления там нет ничего интересного взгляду – никакого разнообразия, чтобы занять ум. Вокруг царит запустение: только снег, голые скалы и лёд. Мороз лютый, и погода часто очень туманная. Я чувствовал себя настолько подавленным, что решил навсегда покинуть берега Гренландии и искать удовлетворения своего любопытства в более благоприятных странах.

Мы благополучно прибыли в устье реки и поднялись к нашему месту стоянки. Но как странны капризы судьбы! Уже в самом лондонском порту, когда мы спешили занять место, на быстром отливе судно не смогло повернуть и развернувшись боком, наскочило на остров Догс, сломало себе киль и наполнилось водой. Никто не пострадал, и мы ничего не потеряли – судно было застраховано. Я был в числе тех, кого оставили на борту оценивать убытки среди бочек, и меня надолго задержали на судне.

Глава 5.

Плавание на Гренаду – Обращение с неграми – Танцы и песни – «Лонгшореры», в основном шотландцы и ирландцы – Анекдот о валлийце.

Следующее плавание было на борту судна «Хлопковый плантатор» под командованием капитана Янга, державшего курс к острову Гренада. Я был очень счастлив под его командованием. Он долго плавал в Средиземном море, где подорвал здоровье, и каждый год совершал рейс в Вест-Индию, чтобы избежать английских зим. Мы вышли в море в октябре и благополучно прибыли в Сент-Джордж, Гренада. Я много работал на берегу и имел под своим началом несколько чернокожих. Они беззаботный, весёлый народ; напрасно их жестокое положение и страдания воздействуют на их лёгкие, живые души. У них случаются вспышки радости, которых их бледные и немощные угнетатели никогда не знают. Это может показаться странным, но именно на островах Вест-Индии картины Аркадии в слабой степени воплощаются раз в неделю. Когда их жестокое положение позволяет проявиться естественным склонностям, по вечерам субботы и воскресенья, ни звука скорби не слышно в этой земле угнетения: лишь звук бенджи (струнный щипковый музыкальный инструмент, предок современного банджо) и погремушек, перемешанный с песней. Я видел, как они танцевали и пели вечерами, и при этом их спины были ещё свежи от ударов плетей жестоких надсмотрщиков. Я лежал вечерами на палубе, усталый и ослабевший от дневной жары, наслаждаясь прохладным ветерком, а их дикая музыка, песни, крики веселья и танцев разносились вдоль берега и по долинам. Там негры скакали, полные духа здоровья и счастья, в то время как их угнетатели едва волочили свои изнеженные тела, от распущенности или от изнуряющего климата.

Об этих собраниях договариваются задолго до того, как они происходят. Бедные и презираемые рабы складывают свои скудные заработки, чтобы купить угощение и заплатить музыкантам. Многие проходят мили, чтобы присутствовать на этих сборищах. Женщины наряжаются в свои лучшие одежды, а мужчины украшают себя любыми обрывками одежды, какие только могут достать. Многие даже напудрены. Они подражают манерам своих хозяев насколько только могут. Забавно видеть их встречи: у них множество реверансов, заученных фраз и вежливых расспросов – чаще всего о «маме». Они так же церемонны, как учителя танцев, и возмещают друг другу любезностями тот поток презрения, что обрушивают на них белые.