Жизнь и приключения Джона Николa маринера

Кирилл Устинов

Жизнь и приключения Джона Николa маринера

Служба Джона Николa

ПРЕДИСЛОВИЕ

Читателю может показаться странным, что человек без образования, в преклонном возрасте шестидесяти семи лет, садится, чтобы изложить им историю своей жизни. Пусть оправданием мне послужат вынужденные обстоятельства. Необходимость, даже более чем настойчивые просьбы доброжелателей, в конце концов принуждает меня к этому. Я приложу скромные усилия, чтобы сделать историю настолько интересной, насколько это в моих силах и насколько позволяет правда.

В течение двадцати пяти лет моя жизнь была чередой непрерывных перемен. Дважды я обогнул земной шар; трижды бывал в Китае, дважды в Египте, и не единожды ходил вдоль всего побережья Америки – от Нутка-Саунд до мыса Горн. Дважды я его обогнул, но не буду забегать вперёд.

Хотя я и стар, моё сердце осталось прежним; и будь я вновь молод и крепок, как прежде, я снова отправился бы в путешествия и открытия, но будучи слаб и скован, я могу лишь молиться за то, чтобы корабли оставались целыми и невредимыми, а сердца их команд были полны радости.

Глава 1. Рождение автора – Ранние склонности – Автор едет в Лондон – Идёт в ученики к бондарю – Поступление на службу во флот – Контрабандисты – Прибытие в Квебек.

Я родился в маленькой деревне Керри, примерно в шести милях от Эдинбурга, в 1755 году. Первым моим желанием было путешествовать, и нередко мои поиски приключений доставляли родителям много беспокойства.

Моя мать умерла при родах, когда я был очень мал, оставив отца с пятью детьми. Двое умерли в молодости, трое выросли. Мой старший брат умер от ран в Вест-Индии, будучи лейтенантом флота. Младший брат уехал в Америку, и я никогда о нём больше не слышал. Я бы не упоминал эти мелкие обстоятельства, если бы не понимал, что история семьи моего отца – это параллель тысячам семей его круга в Шотландии.

Мой отец, бондарь по профессии, был человеком одарённым и образованным, и старался дать детям соответствующее их положению образование; но мои непостоянные наклонности не позволили мне воспользоваться учёбой как следует. Я перечитывал «Робинзона Крузо» много раз и мечтал о море. Некоторое время мы жили в Бороустоуне. Каждый свободный час я проводил в лодках или на берегу.

Когда мне было около четырнадцати лет, отца пригласили в Лондон вести небольшое дело на химическом производстве. Даже сейчас помню восторг моего юного сердца, когда отец сказал, что я поеду в Лондон. Я отсчитывал часы и минуты до отплытия на судне «Глазго и Пислей Пэкет», капитана Томпсона. На борту были сержант с новобранцами, женщина-пассажир, отец, брат и я, не считая команды. Был декабрь и ужасная погода. Все пассажиры страдали морской болезнью, кроме меня. Это было в 1769 году, когда на побережье Йоркшира произошла страшная катастрофа – более тридцати торговых судов разбились. Нас застал тот же шторм, но мы выдержали его. На утро мы едва могли продолжить путь – повсюду были обломки, а весь берег был усыпан телами. Местные жители собирали мёртвых и увозили в своих повозках.

Отец пытался использовать этот случай, чтобы отвратить меня от моря. Он был добрым, но строгим родителем, и ослушаться его мы не смели. Но шторм не произвёл на меня никакого впечатления, способного изменить моё решение. Мне казалось, что жизнь моряка неотделима от опасностей и бурь, и я воспринимал их как интереснейшую часть приключений, к которым стремился. Я был всё время на палубе и только думал, как бы сбежать в море. Мне нравилось плавание, я стремился всему научиться и стал любимцем капитана и команды.

Один из работодателей отца занимался переводом французского труда по химии. Я почти каждый день носил корректуры в типографию. Однажды, проходя мимо Тауэра, я увидел в реке мертвую обезьяну. В жизни я видел их всего пару-тройку раз и решил, что она очень ценная. Тут же разделся и поплыл за ней. Английский мальчишка, который тоже хотел её, но не умел или не решался плыть, схватил её, когда я вылез на берег, и сказал, что «будет драться за неё». Мы были одного роста. Даже если бы он был крупнее, я был не из тех, кого легко обидеть. Мы подрались. Собралась толпа, образовалось кольцо. Хотя я был чужаком, со мной обращались честно. После тяжёлого поединка я вышел победителем. Англичанин пожал мне руку и сказал: «Шотландец, ты выиграл». Я оделся и унёс трофей, но дома получил от отца взбучку за драку и задержку поручения, однако шкура обезьяны стоила всех этих неприятностей.

Я пробыл в Лондоне меньше года, когда отец отправил меня в Шотландию учиться ремеслу. Чтобы угодить ему, я выбрал профессию бондаря. Некоторое время был у знакомого в Квинсферри, но, не сойдясь с ним, дослуживал скучный срок ученичества в Бороустоуне. Сердце моё не было с работой. Пока руки стягивали обручи на бочках, мысли были в море, воображение в далёких землях.

Как только срок ученичества истёк, я с радостью простился с родными и отправился в Лейт. Там поработал несколько месяцев подёнщиком, чтобы отточить мастерство, а потом поступил на корабль «Благодарность Кента» под командованием лейтенанта Ральфа Дандаса. В 1776 году это был те́ндер (Те́ндер – тип парусного судна с косым парусным вооружением, имеющего одну мачту и бушприт, на которые ставятся грот, стаксель и один – два кливера, здесь и далее прим. переводчика), стоявший на рейде в Лейте.

Теперь я был счастлив, я наконец-то был в море. Приказ поднять якорь и идти к Нору, звучал для меня как радостная музыка. Душа моя ликовала при мысли о том, что наконец начнутся приключения, о которых я мечтал с первых лет. Для других же это был звук горя – приказ, который отрезал последнюю надежду избежать службы, куда их насильно забрали. Я удивлялся, что так мало людей выбрали море по любви к этому делу. Некоторые попали туда из-за собственной беспорядочной жизни, но большинство были захвачены силой.

Крейсер «Огилви» и военный шлюп «Хазард» некоторое время назад застали врасплох контрабандный катер, доставлявший груз в заливе Сент-Эндрюс. Контрабандист сражался с двумя противниками, пока не израсходовал весь боезапас, и сопротивлялся их абордажу всеми доступными средствами до самого конца. Многие королевские солдаты были ранены, не меньше пострадало и среди контрабандистов. Когда катер был захвачен, выжившие заявили, что капитан был убит в бою и сброшен за борт. Оставшиеся в живых были отправлены в Эдинбургский замок и содержались там до вечера перед нашим отплытием. Когда они поднялись на борт, мы все были поражены их крепким видом и отчаянным выражением; таких решительных ребят я в жизни не встречал. Всех их спустили в трюм для призывников. Добровольцам же позволили свободно ходить по палубам и предоставили полную свободу на корабле.

Однажды ночью, во время нашего плавания к Нору, весь корабль был встревожен громкими криками об убийстве, из трюма для призывников. Вооружённый отряд был послан вниз, чтобы выяснить причину и подавить бунт. Они прибыли как раз вовремя, чтобы спасти от рук этих отчаянных людей несчастного беднягу, который долгое время был осведомителем в Лейте. Многие в трюме были обязаны ему своей нынешней ситуацией. Контрабандисты узнали от них, кто он такой, и все вместе набросились на него, зверски избив. Когда его привезли к хирургу, на теле было множество серьёзных ран. Из-за его позорной роли осведомителя на борту мало кто его пожалел. Через несколько дней он поправился и смог ходить, но больше не спускался в трюм.

По прибытии к Нору на борт был доставлен ордер habeas corpus (юридический приказ, который требует, чтобы человек, задержанный или заключённый под стражу, был приведён в суд или к судье, чтобы проверить законность его задержания) на одного из контрабандистов из-за долга. Все подозревали, что он был капитаном, и что это схема, чтобы освободить его от содержания на военном корабле.

Меня отправили на борт «Протея», корабля с двадцатью пушками под командованием капитана Робинсона, который направлялся в Нью-Йорк. Большинство контрабандистов также посадили на этот корабль. Они были такими крепкими, активными и опытными моряками, что капитан Робинсон укомплектовал свою личную лодку ими.

Мы отплыли из Портсмута с военным снаряжением и сотней людей для обслуживания плавучих батарей на озере Шамплейн.

Меня назначили бочарём (от работы бочаря зависело сохранение провианта и воды в исправном состоянии, а значит, и здоровье экипажа. Это была важная техническая профессия на судне, прим. пер.), что сильно облегчило моё положение, так как я обедал со стюардом в его каюте и был вдали от команды. Меня очень раздражали и доставляли дискомфорт ругань и непристойные разговоры людей на корабле. Всю жизнь я привык к строгой обстановке, молитвам утром и вечером. А теперь оказался в месте, где семейные молитвы были неизвестны, а к тому же войска болели. Каждое утро мы сбрасывали за борт либо солдата, либо овцу. Сначала я молился и читал Библию в одиночестве, но должен признаться, что постепенно стал всё менее и менее прилежен, и вскоре стал таким же моряком, как и все остальные; однако моя совесть была неспокойна, и я несколько раз пытался измениться.

Мы отплыли с конвоем прямо в Квебек. По прибытии, из-за долгого питания солёной пищей, люди слишком охотно пили речную воду, и почти все заболели поносом. По этой причине «Протей» был выведен в док на шесть недель, пока люди лежали в госпитале. После выполнения корабельных работ капитан Робинсон любезно позволил мне работать на берегу, где я нашёл работу у одного француза, который оказал мне отличную поддержку. Весь день я работал на берегу и ночевал на корабле.

Глава 2. Канада – Способ рыбной ловли – Змеи – Плоты из древесины – Автор отплывает в Вест-Индию – Рабство – Прибытие в Ньюфаундленд.

Канада – прекрасная страна. Продуктов питания там в изобилии, а жители добрые и человечные. Лосося в реке Святого Лаврентия полно. Индейцы каждый день подплывают к нам с копчёным или свежим лососем, и обменивают на сухари или свинину. Ловят они его в плетёных корзинах, установленных на кольях, воткнутых в песок в пределах приливной полосы. В корзины есть два входа – один направлен вверх по реке, другой вниз. Дверей нет, но острые прутья не дают рыбе выбраться или повернуть назад: если голова прошла внутрь – всё тело должно следовать. Они напоминают проволочные мышеловки, используемые в Британии. У некоторых есть дверцы, как в Шотландии, которые открываются и закрываются с приливом. Когда вода уходит, индейцы проверяют свои корзины, и редко бывает, чтобы они оказались пусты.

Французы едят множество видов змей, которых там много. Вкусны они или нет, я не знаю, так как не смог заставить себя их попробовать. Должно быть, вкусны, раз их выбирают не из-за недостатка других продуктов. Я часто по вечерам ходил с моим хозяином ловить их. Ловили мы их вилами. Француз был очень искусен, и я тоже скоро научился. Часто мы добывали по два десятка за вечер. Увидев змею, мы прижимали вилами её шею позади головы, поднимали над землёй и били другой палкой по голове, пока не убивали. Дома головы отрубали, со змей снимали кожу. Шкуры были очень красивыми и многие офицеры делали из них ножны для шпаг.

Меня очень удивили огромные плоты из дерева, которые величественно скользили вниз по реке, словно плавучие острова. Они были покрыты дерном, на них стояли деревянные домики, из труб поднимался дым, а дети играли у дверей. Величественная хозяйка сидела на месте, шила или занималась домашними делами, в то время как муж сидел спереди с длинным шестом, направляя плот вдоль берега и огибая опасности на реке. За ними плыла их лодка (батто), чтобы доставить домой необходимые вещи, которые они добывали, продавая древесину, плод тяжёлого зимнего труда. Они так плыли по величественной реке Святого Лаврентия сотни миль. Это казалось волшебством и напоминало мне сказки о феях, которые я часто слышал, когда видел, как дети играют и поют хором на этих плавучих массах, а расстояние уменьшало их фигуры и смягчало мелодию их голосов. Их стойкость поражала меня, когда я об этом думал, а мысль об их веселье разрушалась воспоминаниями о их трудностях. Они действительно весёлый народ.

Я не могу представить себе более трогательного удовольствия, более успокаивающего душу, чем лежать на зелёных берегах и слушать мелодичные голоса женщин в летний вечер, когда они гребут в своих лодках, синхронизируя движения с гребками весла. Я часами лежал, опираясь на носовой трос, смотрел и слушал их, не замечая, как летит время.

Время, проведённое с момента моего входа в реку Святого Лаврентия, было очень приятным. Наше продвижение вверх по реке проходило с удивительной скоростью. При свежем и прямом ветре деревья и все предметы молниеносно мелькали мимо. Мы прошли мимо острова Антекост на небольшом расстоянии и встали на якорь у острова Бик, где жили лоцманы. Там тогда был старый сержант по имени Росс, губернатор, который был с Вульфом при взятии Квебека. Затем мы пошли дальше вверх по реке, пользуясь ветром и течением, и прошли мимо острова Кондер. Он казался настоящим садом. Потом были водопады Морант, из которых поднимался туман до облаков. Казалось, они падают с высоты выше, чем флюгер на нашей грот-мачте, издавая ужасный рев. В конце концов мы достигли острова Орлеан, очень красивого места. Он находится совсем близко к городу и, как и остров Кондер, весь был словно цветущий сад.

Наши люди все выздоровели, и припасы выгрузили. Я попрощался с моим французским хозяином и друзьями на берегу и отплыл в залив Гаспé. Там к нам присоединился «Ассистанc», корабль с пятьюдесятью пушками под командованием капитана Уорта. Вся команда получила щедрый подарок от губернатора О’Хары на крещении его семьи. У него было пять прекрасных детей. Старшая дочь была очень статная девушка. Никто из них ещё не был крещён, и губернатор воспользовался присутствием капеллана с «Ассистанса», чтобы провести этот необходимый христианский обряд, так как в этой местности не было священника, а дети все родились в заливе. Контраст между положением этих детей и их родителей, и людьми в Шотландии того времени, произвёл на меня глубокое впечатление; и я могу сказать, что ни в какой другой момент жизни мне не казались так ценны те привилегии, которые я оставил позади.

Из залива Гаспé мы отплыли с конвоем в Вест-Индию. Конвой был загружен солёной рыбой. Американские приватиры (корсары) кружили вокруг как акулы, выжидая момент атаковать медленно плывущий корабль. Мы захватили несколько из них и довели конвой в целости и сохранности до места назначения.

Во время пополнения запасов воды в Сент-Китсе мы отделались от контрабандистов. Их способ бегства – лучшая характеристика их натуры. Капитан Робинсон вышел на берег в своей лодке, экипаж, как я говорил, состоял из них плюс рулевой и всё. Как только капитан отошёл от берега, они бросились бежать. Один из них испугался, вернулся обратно. Остальные в ту же ночь, когда за ними уже начали охоту, угнали лодку, принадлежавшую острову, переплыли на голландский нейтральный остров Сент-Эстатию, захватили, одолели и увезли американский бриг, а затем продали его на одном из французских островов. Ни одного из них, насколько мне известно, так и не поймали. Тот, что вернулся, больше никогда не поднимал головы, так как экипаж смотрел на него свысока.

Когда мы стояли на якоре у какого-нибудь из островов Вест-Индии, наши палубы обычно были переполнены женщинами-рабынями, которые приносили нам фрукты и оставались на борту с воскресенья до понедельника, бедняжки! Всё это ради того, чтобы получить хоть немного еды. В понедельник утром «Весёлый Прыгун» (прозвище их сутенёра), был на борту с кнутом; а если кто не ушёл, он не жалел кнута. Этот жестокий мерзавец бичевал на нашей палубе одну женщину, которая была больна. Он ударил её как будто она столб. Бедняжка закричала. Некоторые из наших людей, не знаю точно кто, их было много рядом с ним, сбросили негодяя за борт. Он начал тонуть как камень, и люди стали кричать ура! Одна из женщин-рабынь, сидевшая в лодке рядом, прыгнула в воду и спасла тирана, который, я не сомневаюсь, часто бил её жестоко.

Я был одним из абордажников. Когда требовалось, мы все были вооружены. Пиками для защиты собственного судна в случае попытки абордажа врагом; томагавком, саблей и парой пистолетов для нападения. Мне не пришлось использовать оружие на борту «Протея», так как приватиры обычно сдавались после одного-двух залпов.

Пока мы стояли у Сент-Киттса, я заразился тропической лихорадкой и был доставлен в госпиталь, где пролежал несколько дней, но моя молодость и забота моей чёрной медсестры победили эту ужасную болезнь. Когда я уже мог ползать по госпиталю, где многие заболевали в один день, а на следующий уносились на похороны, мысли о пренебрежении моим Создателем и разнице между жизнью, которую я вел некоторое время, и тем воспитанием, которое получил в молодости, заставляли меня содрогаться. С горечью я пообещал себе исправиться. Я видел, как наземные крабы бегали по могилам двух или трёх людей, которых я оставил здоровыми и полными сил. На Вест-Индии могила копается неглубоко, ровно настолько, чтобы вместить тело, а сверху только несколько дюймов земли, и вскоре всё это съедают крабы. Чернокожие едят этих крабов. Когда я спросил их, почему они едят этих отвратительных существ, один из них ответил: «Потому что они едят меня».

Я вернулся на борт без лихорадки, но очень слабым. Вскоре после этого мы взяли конвой в Англию, затем вошли в порт Портсмут и стали на ремонт. Пока я был слаб, серьёзные впечатления остались, но должен признаться: как только тело моё окрепло, переживания в душе ослабли.

Отремонтировав «Протей», мы взяли конвой в Сен-Джон, Ньюфаундленд. В этом плавании была очень сильная непогода. Носовая мачта была сломана, и мы прибыли к Сен-Джону в израненном состоянии, уставшие и изнурённые. В довершение бедствий мы три недели стояли у входа в гавань, не имея возможности зайти из-за айсберга, блокировавшего вход. За эти три мучительные недели мы не видели ни солнца, ни неба из-за густого тумана. Если бы не постоянное звучание рыбацких рожков, предупреждающих друг друга и не дающих столкнуться, можно было бы думать, что мы находимся в открытом океане в зимнюю ночь. Нос «Протея» не было видно с его кормы. Мы получали припасы и новости с берега от рыбаков. Наконец этот утомительный туман рассеялся, и мы вошли в гавань. «Протей», будучи старым кораблём Ост-Индской компании, теперь совершенно не годился для службы и адмирал приказал сделать из него тюремный корабль.

После этого меня полностью заняли на берегу, где я варил еловый напиток для флота. Под моим началом было два, а иногда и три человека, которые рубили ель и дрова для меня. Я пользовался определённым уважением даже у местных жителей, поскольку мог подарить им бутылку эссенции, а они в ответ дарили мне ром. Так я жил очень счастливо и в хороших отношениях с ними.

Ничто меня не удивляло больше, чем ранние браки женщин Ньюфаундленда. Они рожают детей уже в двенадцать лет. У меня были дела с одним купцом, и я обедал у него дома два или три раза. Я спросил про его дочь, симпатичную молодую женщину, которую видел за столом в первый раз. К моему удивлению, он сказал, что она его жена и мать трёх прекрасных детей.

Зимой холод на Бэрренсах (так называют безлесные пространства) ужасен. Через них приходится мчаться изо всех сил, чтобы добраться до леса. Там, среди деревьев, сравнительно тепло и удобно. Мысли о необходимости снова пересекать Бэрренс портят удовольствие, так как при рубке дров мы быстро потеем.

Когда выпадает первый снег, нужно оставаться дома, пока погода не прояснится. Затем люди надевают снегоступы и идут в лес рядами по три-четыре человека, расчищая тропу. В середине дня солнце уплотняет дорожку и по ней собаки тянут по саням дрова в город. Незнающий мог бы улыбнуться, увидев, как мы подгоняем собак, сами их тянем одной рукой и крутим уши другой. Уверен, такой переход зимой по Бэрренсам стал бы хорошим лекарством от лени.

Множество рыбаков, проигравших свои заработки за лето в азартные игры, вынуждены так зарабатывать на зиму. В то время большая часть рыбаков была ирландцами – дикими людьми. Азартные игры и пороки были им хорошо знакомы. Их ссоры и драки не прекращались, иногда доходило даже до убийств. День Святого Патрика – это буйство и разврат, которых не найти в других городах Ирландии. Я сам видел, как они шли колонной мимо несчастного, убитого в одной из их ссор, и каждый проходящий ударял мёртвое тело, одновременно клеймя его обидным прозвищем, связанным с его стороной. После наступления темноты было опасно что-либо носить с собой. На меня неоднократно нападали и приходилось отбиваться. Даже уважаемые жители находились в неволе у этой буйной толпы.

Летом меня сильно досаждали комары и жёлтые мошки – ещё более злобные насекомые, потому что кусают жестоко. Ночью они создавали такой гул и шум, что я не мог сомкнуть глаз без дозы рома с еловым настоем.

Глава 3. Сражение между «

Сюрприз»

и «

Джэйсон»

– Анекдоты – Разные события – Наказание за невыполнение приказов – Автор получает расчёт.

Я провёл уже восемнадцать месяцев на берегу, когда адмирал Монтагью приказал мне перейти на борт «Сюрприза», фрегата на 28 пушек под командованием капитана Ривза. Его бондарь был убит несколькими днями ранее в тяжёлом бою с американским судном. На «Сюрпризе» команда была куда грубее, чем на «Протее»: девяносто человек ирландцы, остальные из Шотландии и Англии. Мы всё время крейсировали, захватывая множество американских каперов. После короткого, но ожесточённого боя мы взяли «Джэйсон» из Бостона под командованием знаменитого капитана Мэнли, который был коммодором в американской службе, затем попал в плен и нарушил своё слово чести. Когда капитан Ривз окликнул его и приказал спустить флаг, тот ответил: «Огонь! У меня столько же пушек, сколько у вас». Орудия у него были тяжелее, но людей меньше, чем на «Сюрпризе». Он долго сражался. Я подавал порох сколько мог, а вокруг летели ядра и щепки, когда услышал, как ирландцы кричат мне с одного из орудий (они дрались как бесы, и капитан их за это любил): «Эй, Бангс (так они звали бондаря), где ты?»

Я посмотрел на их пушку и увидел два рожка моей небольшой наковальни поперёк её дула. Следующий миг и наковальня пробила борт «Джэйсона». Так прохвосты распорядились моим инструментом, который я использовал перед боем и, как думал, спрятал в безопасное место. «Бангс навсегда!» – закричали они, увидев ужасную дыру в борту противника.

Когда капитан Мэнли поднялся на борт «Сюрприза» вручить шпагу капитану Ривзу, половина его шляпы была снесена ядром. Наш капитан вернул ему шпагу, сказав: «Вам повезло, Мэнли». «Если бы Бог этого хотел, то это была бы моя голова», – ответил тот.

Когда мы поднялись на борт «Джэйсона», там оказались тридцать один кавалерист, служившие ранее под командованием генерала Бургойна, теперь действовавшие как морская пехота на корабле.

Морской пехотинец по имени Кеннеди, служивший на «Сюрпризе», умный и хорошо воспитанный юноша, был любимцем хирурга. Они всё время были вместе, читали и учились. Они были из одного места, ходили в одну школу и были близкими друзьями. Родственники Кеннеди занимали приличное положение, и я так никогда и не узнал, как он оказался в таком низком звании. Вышло так, что бедный Кеннеди был назначен в караул над спиртовым отсеком американца. Он был, как я уже сказал, бесхитростным парнем, недавно покинувшим дом. Он позволил людям утащить спирт, и те быстро опьянели, когда приз-мастер (офицер, назначенный на захваченный корабль) это заметил. Кеннеди сменили, отправили на «Сюрприз», а на следующее утро в кандалах на флагман «Европа», где военно-полевой суд приговорил его к повешению на реи фока. Его вина была велика, люди вскоре были бы так пьяны, что американцы легко отбили бы «Джэйсон». Но все мы жалели его и сделали бы всё, чтобы спасти от гибели. Его друг хирург был безутешен, составил прошение адмиралу, указывая прежнее хорошее поведение, юность, приличное происхождение, но всё было напрасно. Его привели к месту казни, на шее петля, фитиль подожжён, священник на месте. Мы все были на реи и на палубе, чтобы видеть, как его подбросят вверх залпом – сигналом смерти. Когда все ожидали команды к выстрелу, адмирал даровал ему помилование. Его вернули на борт «Сюрприза» в почти бездыханном состоянии. Он едва мог ходить и казался безразличным ко всему, как будто не знал, жив он или мёртв. Таким он оставался долго, почти ни с кем не говоря. Он был свободен от службы и жил как пассажир.