Тот самый Нематрос

На обед я не ходил – хватало вкусностей в палате – а после обеда вызвался помочь Насте с переносом таблиц из одного журнала в другой. Мы сидели рядом и думали каждый о своем.

Точно так же спустя десять часов мы в комнате сестры-хозяйки на кушетке трахались каждый о своем. Я пытался найти выход из ситуации, но не мог. Она жила с мамой и маленьким сыном. Я – сопляк, курсант, который кроме каждой четвертой ночи мало что мог ей предложить. Даже просто трахаться теперь было неосуществимо. Не вести же ее на хату, которую мы снимали впятером – такое даже предлагать не хотелось. А кроме этого нас ничего не связывало. Разве что я любил Марину, с которой у меня был шанс построить нормальные отношения, а она была вылитой копией Насти или наоборот.

Это был светлый, грустный секс, неторопливый, как жующий ленивец, и мелодичный, как творение Леграна из «Шербурских зонтиков». И даже Фёкл Феоктистович, казалось, пустил скупую мужскую слезу.

Не попили даже чаю, как она выпроводила меня спать. Перед самой дверью остановила и впилась губами.

Мы целовались, жадно хватая воздух носом, чтоб не прервать образовавшуюся душевно-ротовую связь.

А потом меня ждала палата и крепкий, но короткий сон. Так мне казалось.

На моей кровати кто-то сидел. Третий час ночи. Заблудился он, что ли? Да их тут двое!

Да, это были сестры. Они поднялись, оба. В этот раз я не совершил ошибки и держал их в поле видимости.

– Прятался? – спросил один. – От нас не спрячешься.

Сопалатники просыпались. Пока молча наблюдали за развитием событий.

– Забыл? – спросил второй. Лучше бы не спрашивал – я никогда ничего не забываю. К равнодушию и меланхолии присоединилась злость. Я никогда никого не бил первым – везло, просто не попадал в такие ситуации, когда не оставалось выбора – и до сих пор могу этим похвастаться. Но тогда был готов.

– Ты никто, и звать тебя никак! – вновь взял слово первый и подкрепил его ударом в грудь. Воздух куда-то делся, я сделал шаг назад. Зрители проснулись окончательно. Зайцевых было больше количественно, и суммарной массой тоже, но качество не всегда измеряется в этих величинах. Я почти без замаха, но по хорошей дуге засадил ему правой в ухо. Чванк! Мясистый отросток на его голове принял мой удар благосклонно. Второй оторопел, и я замахнулся на него. Тот отступил – реальность менялась на его глазах, руша стереотипы. Это долго не продлится, очухается первый и второй придет в себя, так что действовать надо было быстро.

Но не сложилось. В палату влетел Миша и раскидал Зайцевых к разным стенам. Простые тычки ощущались ими, наверное, как удары дизель-молота для забивания свай. Кто-то включил свет.

– Чо за хуйня? – спросил волосатый старшина. – Тут заняться нечем больше вам? Драться ночью захотелось?

Я стоял и улыбался. Грустно, наверное, когда никто, да еще и зовут которого никак, берёт и лопает вам барабанную перепонку. Один Зайцев присел у стены, как артиллерист у орудия, или радист в окопе, обняв ухо в недоумении. Звенело у него там или была полная тишина, было неважно. Второй по пути к противоположной стене наткнулся на стол и потирал теперь содранный бок.

– Миш, – обратился к нему я, – это называется – ночное воспитание дебилов. Можешь ограничить им передвижение на ночь? А то поубиваю их к хуям…

Главное в тот момент, когда даёшь невыполнимые обещания, делать это спокойно и уверенно. Спросите у того же Порошенко, если не верите. Зайцевы, превозмогая боль, душевную и физическую, сверлили меня злобными глазками из-под пышных ресниц. Но между нами стояла машина-опиздюлитель «Мухаддин» в комплектации «Bear edition» с пакетом для тупых голов, и это гарантировало перенос дебатов. У меня был козырь в виде утренней выписки, у них – многие дни сожаления, что не пришли тогда же под утро и не отхуячили меня.

– Не болей, – сказала Настя утром. Я стоял в шинели и шапке, ждал дневального, который меня заберёт. Часто происходят вещи, которых бы нам не хотелось. Иногда два человека делают такое, чего им не хочется обоим. Но даже в таких мелочах закаляется характер.

***

Хорошо, что я не дебил. Это правда прекрасно. Несмотря на почти половину пропущенных занятий, я без проблем сдал сессию. Оставался последний экзамен, и привет дом. Две недели, из которых шесть дней предстояло провести в поезде.

Я увижу Марину.

– А знаешь, как я классно трахаюсь теперь? Настоящий мачо, как в кино или пошлых книгах! – скажу я ей. – Хочешь пробник?

Ну, или что-то в этом роде.

Я многократно вспоминал наше прощание. Да, это было сложно – состояние «в говно» не способствует улучшению памяти, но тот поцелуй стоит особняком. Это, как выиграть джек-пот, не покупая лотерейного билета.

Но в дело опять вмешался фатум. Несколько дней назад в карауле меня продуло, пока я бдел на посту, спя на бронежилете. Воспалился лимфоузел. Из бравого и бодрого курсанта я превратился в такого же, но с недекларированной возможностью обморока, что и продемонстрировал на одном из построений. Я, конечно, вовсе не хотел ни в какие санчасти, ибо три дня до отпуска. Дома и стены лечат, говорил я всем, хотя шишка под основанием нижней челюсти достигла размеров кулака. И вот, после крайнего экзамена, на котором, к слову, я ничего кроме темноты уже не видел, и слабо ориентировался в пространстве, но всё же сдал на «хорошо», Андрюха, он же совесть взвода, он же шило в жопе взвода, под руки потащил меня к врачу. Тот, целый капитан медицинской службы, умел ставить клизмы и лечил любые болезни двумя мазками зеленки, Дали недоделанный.

– Я не могу так сразу поставить диагноз, – хмыкал он, – тут нужны анализы, обследования…

– И нормальный врач, – закончил негромко Андрюха.

– Так что чеши в госпиталь, – представил свою версию окончания мысли глуховатый медик.

В этот раз радости не было, ибо отпуск – это отпуск.

– Тебе, сынок, светит небольшой пиздец, – это уже отоларинголог в госпитале, – неужели не ощущается?

То ли я внушаемый, то ли звёзды так легли, но по спине именно в этот момент действительно прошелся холодок пиздеца.

– Да-да, – говорю, – что-то ощущается такое. Дайте мне таблеток от него, родимого, я в отпуске буду их принимать.

– Какой тебе отпуск?! – даже воскликнул он, – ты натурально сдохнуть можешь по дороге. Интересная перспектива?

– Нет, если честно, – мотнул головой я.

– Гланды надо удалять срочно, – уже не глядя на меня, он что-то писал в карте, – и мозг заодно.

Вот за это мне и не нравится юмор медицинских работников – вроде и смешно, но только им. В медицинскую книжку записали мудренее, но по-научному – лимфаденит.

От досады и бессилия опустились руки. Автор сценария моей жизни показался мне в тот момент злым гением, а его творение было похлеще «Ёжика в тумане». Я столько всего хотел рассказать Марине, а еще больше – показать.

– Извини, братан, – Андрюха пожал плечами, – я пойду. Надо сумку собирать.

Хуле сказать – друг.

Разместился со всеми удобствами в палате на шестнадцать человек. Сделал вид, что мне очень трудно говорить, чтоб не лезли с расспросами. После сдачи анализов залез на свою койку и уснул.

Так уж выходило, что отпуск мне придется проводить с Настей. Проблема только в том, что в кожвен ночью мне хода не было. Подумал, что новым местом встреч могла бы быть комнатушка ниже по лестнице, в которой я впервые сделал Насте предложение поставить клизму. Надо будет обсудить это, но завтра – даже если она дежурит сегодня, в таком виде с несуразной опухшей шеей показываться на глаза не хотелось.

Ночью пару раз заходила медсестра, проверить, далек ли я от состояния «при смерти», а оно от меня. Наутро натощак посадили в каталку и повезли в операционную. Мне представлялось, что меня положат на стол, дадут нюхнуть что-то, а потом я проснусь без гланд и побегу к Насте.

На деле же, я так и остался сидеть. Накрыли передником, чтоб кровищей не забрызгать больничный прикид, да еще на глаза натянули маску, в каких придворные дамы вертели лицами перед кавалерами на балах, а особо чувствительные люди до сих пор в них засыпают, или надевают некрасивым подругам перед соитием.

Беда в том, что ассистент был рукожопым, и надел ее соответствующе. Я всё видел – и шприц с иглой в полметра для местной анестезии, и такие же полуметровые щипцы, которыми доктор дистанционно держал мои миндалины в моем же горле, пока другой Бахметьев очумелыми ручками отпиливал мне их малюсенькой ножовкой-скальпелем на такой же длинной ручке. Потом первый, Эдик – руки-ножницы, выронил одну из миндалин, пока вытаскивал, и она упала мне в рот. Хорошо, мои руки были закреплены, как на электрическом стуле. Это разрядило ситуацию.

Потом была резиновая перчатка со льдом и улыбающаяся медсестра с рассказом, что мне повезло и обычно лёд подают в гондонах. Потом непродолжительный сон.

В послеоперационной палате лежать было не в пример спокойнее, но и скучнее – никаких пьяных дембелей с философией найти и отпиздить зёму, а то так по малой родине соскучился. Ни храпа, ни вони, да почти вообще ничего.

Второй плюс – никаких камбузов. Всё приносят на подносе, правда жидкое, как аплодисменты Петросяну.

Палата была рассчитана на четверых, но кроме меня там обитал всего один пациент – Генка. Из отличительных особенностей Гены выделить можно было только косноязычие и тупость. В свободное от госпиталя время он строил яркую, но непродолжительную карьеру танкиста-срочника. Говорил он односложно и почти бессвязно, потому вести диалоги с ним было сколь неинтересно, столь и бессмысленно. У него было какое-то осложнение гайморита (а может быть, геморроя). Он приглашал меня посетить как-нибудь его село под Хабаровском, я с улыбкой отнекивался в стиле «данунах»

Но мой день сделал Андрей, как и подобает друзьям.

– Вот и ты, инвалид! – ворвался он в палату. Он всегда норовил делать резкие телодвижения, шевелиться стремительно и хаотично. – Ничего не отрезали по ошибке?

– Хочешь, проверь! – я потянулся к штанам с намерением приспустить, но он отказался.

Надо сказать, что день сегодня выдался грустным – отличники первыми уезжали в отпуск. Завтра начнут отпускать хорошистов, а послезавтра троечников. По всему выходило, что меня в отпуск будут отпускать примерно никогда.

Андрей извлёк из пакета коробку конфет.

– Тебе, раненый! Будешь грызть и меня вспоминать.

И это было правдой. Каждый, кому посчастливилось удалять гланды, знает, что несколько дней потом слизистая там, где были миндалины, а теперь дыры, очень чувствительная. Открытая рана, считай. И в то же время, многие в курсе, какие восхитительные конфеты – «Родные просторы». Да-да, это такие конусы, обсыпанные вафельной крошкой. Был ли в его действиях умысел, сейчас сказать сложно, но конфеты я в итоге съел, жадное чудовище. Откусывал по кусочку и мусолил во рту. На каждую конфету уходило минут по десять, а коробки хватило бы до самой выписки.

Ближе к обеду я решился. Сюрприз – это не только две полоски.

Весь пролёт перед входом в кожвен был заставлен барахлом. Именно так идентифицировал бы груду хлама любой непосвященный. Но я прикоснулся к тайне, и видел, что среди прочего был и шкаф сестры-хозяйки. Тот самый, перекрашенный и рассохшийся. А перед ним в коробке вместе со старой настольной лампой и остатками стула лежал Фёкл Феоктистович.

Что-то случилось. Что-то определенно случилось.

Я присел на корточки и поздоровался с ним. Он не ответил. С моей стороны выглядело глупо, но я не мог этого не сделать. С его стороны было невоспитанным, но он, наверное, тоже не мог поступить иначе.

Вышла сестра-хозяйка, придержала дверь, и следом два больных вынесли стол.

– Вон туда! – показала она на единственное свободное место. Увидела меня, узнала. – Пэхэдэ наводим, генеральную уборку. Аскольдович новую мебель пробил, а от этого приказал избавиться.

– И от Фёкла? – спросил я.

– В первую очередь, – грустно кивнула она.

Я был уверен, что Аскольдович давно хотел от него избавиться, да не мог найти подходящего повода. Историю наверняка знал, и испытывал ревность, что ли. Хотя что можно не поделить с гипсовым скелетом, для меня оставалось загадкой.

Сестра-хозяйка скрылась за дверью, хотя какая она хозяйка, если не смогла сберечь реликвию? Настроение чуть потускнело, но не до критичной отметки конечно же. Что-то случилось, кольнуло в сознании еще раз. Чуть громче.

Настя появилась через несколько минут. Она обернулась, говорила с кем-то, потому не сразу увидела меня.

Остановилась в нерешительности. Я тоже заробел. Мир сдвинулся с места, сказал бы об этом Роланд Дискейн.

Я очень плохо читал тогда по глазам, разве что жесты чуть-чуть, но она совсем не жестикулировала. Мы стояли и смотрели друг на друга, может минуту, может две. Затем она, явно стесняясь, посмотрела нет ли кого поблизости. Поднесла указательный палец к тубам, сначала своим, а потом моим.

– На этом всё.

Хуёвое какое-то получалось всё. Хуёвое и неправильное. Я стоял, всё понимая, но не принимая. Какое всё?!

Она улыбнулась самыми уголками губ. Чуть-чуть, и теперь её взгляд стал чуть более читаемым, словно киномонтёр догадался включить субтитры. Она смотрела на меня, как на племянника, что ли. Или на очень младшего брата. Но я-то воспринимал её, как женщину. Мою женщину.

Надо было что-то сказать, пренебрежительно-красноречивое или наоборот обнадёживающе-мягкое, но я не был ни Реттом Батлером, ни мистером Бигом, ни хер его знает кем.

– Он позвал меня замуж, – добавила она.

Я себе такой роскоши позволить не мог, и мне стало интересно, кто он. Наконец нашел в себе силы улыбнуться. Все так же молча показал глазами на отделение. «Он тут»?

Кивнула в ответ. «Да, пациент».

Фёкл Феоктистович наверняка был свидетелем и не таких сцен, а потому не выказывал эмоций. Стало очевидным, что прощального секса не будет, но и уходить сразу не хотелось.

– Ну ладно, мне пора, – пожала плечами она, – анализы забрать надо, пока лаборатория не закрылась.

Я провожал её взглядом. Очень досадно что-нибудь терять. Грустишь, бывает, даже по забытым в общественном месте перчаткам. От меня же вниз по лестнице уходила женщина, подарившая мне путевку в большой секс. Она никогда больше не будет моей, а я, кажется, и так никогда не был её.

***

Спать не получалось. Усталый организм хотел отрубиться, но мозг не сдавал позиций. По-разному я представлял неизбежное расставание, но не так. И оказался к нему совсем не готов. Как пионерский лагерь, который кажется вечным и только в последний вечер смены на тебя накатывает откровение, что все блядь, сказка закончилась. Баста, карапузики.

Я ворочался, слушал храп Гены, пердел немного и сам. Вытащил из коробки конфету и ел её, не торопясь. Завтра непременно пойду в кожвен, посмотреть на того, кто опередил меня в этом соревновании. Хотя, узнай он, чем мы занимались с Настей в последние месяцы, наверняка думал бы обо мне то же самое. Но он не узнает. Не от меня.

За окном шум. Приближалось покашливание двигателей, скрип ворот, свет фар во внутреннем дворе. Очередной борт, машины привезли раненых. Встал с кровати, напялил больничное тряпьё – сон всё равно в дефиците.

– Ну ёбвашумать! – расстроилась дежурная сестра. Сострадания в ее голосе я не расслышал. Наверняка хотела поспать, а тут раненые, и полночи коту под хвост.

– Я помогу? – неумышленно подкрался я.

– Ой! – подпрыгнула она. – Ты рехнулся, так пугать?

Я понимал её раздражительность, потому снисходительно отнёсся к жуткому сквернословию из уст служительницы Асклепия, или кому там они поклоняются.

– Нет, – ответил я. И помолчав, добавил. – Залупа.

Я должен был найти с ней общий язык.

Она внимательно осмотрела меня, оценивая, не сбегу ли, если выпустить из отделения и заодно из поля зрения, и вообще, позволит ли мне здоровье что-либо делать.

– Пошли!

Раненых принимали в большом холле на первом этаже. Сидело подобие комиссии – дежурные врачи, их было обычно трое, и медсёстры. Обязательно дежурил кто-то из хирургии, реанимации, а третьим, как правило был, дежурный врач всея госпиталя, вне зависимости от знаний, умений и принадлежности к отделению. Его величество график дежурств.

Я был не одинок в своем стремлении помочь – то тут, то там сонные рожи больных – срочники. Ни контрактников, ни прапорщиков, ни офицеров. Подумал, а вот если бы я уже закончил училище и был бы лейтенантом (тогда старшие воинские звания были сродни желанию заглянуть за горизонт), пошел бы вниз или остался дрыхнуть в палате?

Решил, что пошел бы. Самые тяжелые больные летели в окружной госпиталь, в Ростов, но и здесь были серьёзно раненые. Один, с развороченной ступнёй, которую ни чемпион кубика-рубика, на мастер «лего» уже не приведет в порядок. Другой, с ранением в живот, с насквозь пропитавшейся кровью повязкой, сразу в операционную. Оружия при них уже не было, но патронов дохрена. При желании легко можно было насобирать на два рожка и никуда не сдавать. То ли распиздяйство, то ли просто усталость тех, кто должен за этим следить.

К нам в отделение всего один. Лежал и почти не шевелился. Аккуратно переложили его на каталку и подняли в отделение, в нашу палату. Если вы представляете себе космонавта в скафандре или водолаза в трёхболтовке, то именно таким был наш новый сосед. В пропорциях, но без шлема. Его голова опухла, казалось, в разы, и шея тоже. Будто посадили огромный шар прямо на плечи. Ему угодил крупный осколок куда-то между затылком и правым ухом. Он почти не двигался, и каждое слово давалось с трудом.

– О-хо-хоюшки, – поставила диагноз сестра. Мы с санитарами аккуратно переложили его на кровать.

В хирургии за него браться побоялись, а вызывать нашего врача посчитали нецелесообразным. Я пообещал медсестре, что будем присматривать за ним до утра по очереди с Генкой, и она с чистой совестью ушла спать.

Раненый лежал и смотрел в потолок. Умные, живые глаза на огромной одутловатой голове.

– Тебя как звать? – спросил я.

– А-ге-кхе… – промолвил он. Хрен его знает, что имел ввиду. Может, спрашивал «а где все?», бывает такое – после ранения в госпиталях часто спрашивают про своих боевых товарищей.

– Не знаю, – честно ответил я. Хоть и говорят, что для душевного равновесия тяжелобольных и раненых надо наёбывать, я придерживался иного мнения.

– Гё-кха… – добавил он. Тут меня осенило.

– Алексей? – спросил я. – Лёха?

Он закивал. Движения, даже такие незначительные, давались ему с огромным трудом. Генка, непорочная душа, сказал, что с удовольствием подежурит во вторую смену, и уже храпел.

Я не буду запутывать вам мозги и передавать все звуки, которыми изъяснялся Лёха, только суть.

– Мамке бы не позвонили только, – он, не мигая смотрел в потолок. – У неё сердце слабое. А меня комиссовать обещали, не хочу обратно туда.

Я кивал и слушал.

– Вот приеду домой, то-то она обрадуется. А курить нет у тебя? Курить охота страшно.

Курить не было – только «Родные просторы». Предлагать конфеты не стал, сходил к соседям, разбудил там всех, но нашел «Родопи» и спички.

Лёха всё так же лежал и смотрел в потолок. Я прикурил сигарету и дал ему затянуться. Так мы и провели следующие десять минут – он курил сигарету из моих рук, и я готов поклясться, что он улыбался в этот момент.

– Нас свои накрыли, – неожиданно сказал он. Так себе расклад, конечно. Я затушил окурок и бросил его Генке под кровать. Там всё равно чего только не было.

Сидел у Лёхиной кровати и ждал, что он скажет ещё что-нибудь. Не дождался – он уже уснул. Я сидел так до самого утра и слушал его дыхание. Генку будить не стал – из распиздяев плохие сиделки. Около пяти утра заглянула медсестра, я показал большой палец, и она облегчённо удалилась в полумрак коридора.

Я сидел, смотрел на Алексея, и думал, что прямо сейчас становлюсь взрослее. Это приятно – делать хоть что-то полезное кому-то кроме себя. Думал, как он приедет домой, в Ростовскую область, и ждёт его там Маша или Даша. Они заведут детей и построят дом, и когда-нибудь я приеду в гости. Мы будем сидеть на террасе и пить холодный виски, Леха будет рассказывать, как я его спас, а дети – завороженно заглядывать нам в рот, то ли увлекшись историей, то ли желая отведать односолодового напитка заманчивого цвета.

Горло болело, лёд в перчатке растаял еще вечером. Подумал было тоже закурить, но не стал.

Сон кружил надо мной, как Паночка в гробу, но я сдюжил. Пришел один доктор, второй. Моя смена подошла к концу, и я плюхнулся на кровать. То, как Лёху перекладывали на каталку, слышал сквозь жирную непрозрачную пелену сна.

***

Разбудил неугомонный солнечный луч. Настырно пробивал мои веки снаружи, сволочь. Она сидела напротив, на Лёхиной кровати. Я узнал её, никогда не видев прежде. Алексею было не меньше восемнадцати, значит ей должно было быть около сорока, но выглядела она на тридцать. Даже без косметики, бледная, как тень отца Гамлета, с опухшими глазами. Заметила, что я проснулся и внимательно посмотрела.

– Вы – Лёшина мама? – спросил я.

Она кивнула.

– Вы видели его? Как он? – принялась засыпать меня вопросами.

– Все хорошо, – уверенно солгал я. Не люблю пиздеть, но она не оставила мне выбора. – Пустяки.

Я посмотрел на часы – половина второго. Ничего себе, пустяки. Сколько же его там оперируют уже?

– Вы гордитесь им. – Я слез со своей кровати и сел рядом с ней. И это был не вопрос. – Он молодчина.

– Да он же мальчишка совсем… – горестно и как-то потерянно вздохнула она.

Я сидел рядом и смотрел на нее, взрослый блядь, на два года младше ее мальчишки-сына.

– Он – мужчина. Я бы гордился таким сыном.

Лёшина мама смотрела на меня с надеждой. Она верила мне, и я ещё раз подумал про силу слова. Наверное, она просто хотела верить, и мои слова легли на благодатную почву. Но ещё наш тренер говорил, что надо верить в успех или сдохнуть. Мы верили, и занимали последние места на областных соревнованиях.

– Я боюсь. – Она на мгновение закрыла лицо руками. Я пытался передать ей свою уверенность. Огромную порцию, больше, чем было у меня самого.

– Он звал меня в гости, – опять наврал я. – На свадьбу. И я собираюсь приехать.

Я улыбнулся, и она тоже, самыми уголками губ, но это была победа.

– Я схожу на процедуры, а когда вернусь, вы уже будете с ним болтать, как ни в чем не бывало. Обещаю.

Взял полотенце и пошел в кожвен. Надо было посмотреть на избранника Насти. Интересно, с чем он поступил в госпиталь? Представил картину, как он делает предложение:

– Анастасия, у меня гонорея, но это временно. Выходите за меня!

Хмыкнул негромко.

В кожвене дежурила Майя. Миловидная адыгейка, насколько это возможно. Человеком она была хорошим, мне обрадовалась. Пока болтали за жизнь, выведал, что офицер в отделении лечится всего один, поступил с дерматитом.

Все возвращались с обеда, и я узнал его. Майор с кафедры, преподавал какую-то специальную дисциплину. У него были красивые аристократические усы и тонкие губы.

– Хороший выбор, – пробормотал я вслух.

– Чего? – переспросила Майя.

– Да пошло оно всё, – говорю, – пойду я к себе.

– А, ну да, иди, – согласилась она, не отрываясь от телевизора.

Там Земфира кого-то искала в новом клипе. Я вообще открыл для себя много новой музыки благодаря MTV. Остановился и досмотрел. Понравилось, и решил, что куплю кассету в ближайшем увольнении.

Настроение было паршивым, и я вышел из отделения. Новый хахаль Насти мне заочно не понравился, а зря. Отличным мужиком оказался, получил подполковника через год. Они с Настей поженились, а еще через три года он стал моим дипломным руководителем. Без пафоса и пренебрежения, что редкость для офицеров училища, он заслужил уважение курсантов, и мне завидовали однокурсники – многие хотели писать диплом у него.

Как-то раз, перед выпуском, я передал через него привет Насте, сказал, что лечился у неё четыре года назад. На следующий день вместо обратного привета он передал мне, что она меня не помнит.

– Не обижайся, это неудивительно – четыре года прошло, а сколько там людей в госпитале лечится…

Я не стал его ни в чем переубеждать. Представил только, как мы сидим у них на кухне втроём. Борис Захарович (а его так звали) рассказывает, что в своей жизни не трахался ни с кем лучше Насти.