Тот самый Нематрос

Ее лобок был аккуратно пострижен, и он приятно щекотал меня. Я уже собирался потянуться к кружке, как Настя впервые поцеловала меня в губы. Этот поцелуй был очень долгим, гораздо дольше, чем два предыдущих половых акта вместе взятые (прости, читатель, но тогда я умел трахаться строго по-Чехову).

Затем она встала и начала одеваться. Сегодняшний спектакль оказался в двух действиях. Оставалось надеяться, что труппа будет давать еще представления. Настя вышла первой, и убедившись, что лишних глаз и ушей не видно, шёпотом позвала меня.

Я не знал, как попрощаться – целоваться на посту было уже нельзя, просто подержать за руку не годилось. Слов подходящих тоже не нашлось. «Ты отлично трахаешься» было правдой, но какой-то непроизносимой. Просто показать большой палец? Тоже так себе.

– Спокойной ночи, – произнесла она негромко. Искренне.

– Спокойной! – я махнул рукой, отвернулся и зажмурился. Мало что в мире в тот момент имело значение. Но спать и вправду хотелось.

Мой жизненный календарь сложился незамысловатым в то время – три серых дня и затем одна яркая ночь, в которой оргазмы взрывались на манер вражеских снарядов при ковровой бомбардировке.

Следующим днём выписали Зайцевых. Назревавший конфликт разрешился сам собой. Остальные больные были не в пример коммуникабельней и дружелюбнее. Не говоря уже про необычного деда Шитикова, который к концу второго года службы умудрялся штопать носки черпакам. На соседней шконке обитал слон Вася, повар и просто весельчак. Все руки его были покрыты экземой, и я ежился, представляя, как он всю труху с рук отшелушивает в компот или, скорее всего, в борщ.

Был еще щербатый старшина, но с ним вопрос решился быстро. От нашего училища по госпиталю дежурил патруль. Наряд считался ближе к элитным и потому ходили в него только старшие курсы и очень изредка молодежь вроде нас. Так вот еще через день, когда мы прожигали послеобеденное время за просмотром телевизора, в отделение зашел Макс, мой однокурсник. В этот раз большой наряд на нашу роту пришелся на субботу, и потому старшие курсы разбрелись по увольнениям, оставив нам даже такие вкусняшки, как патруль по госпиталю.

– Ну чё, малой, – пробасил Макс, – никто тебя не обижает тут?

В Максе было, как в электрической розетке – 220, даром, что сантиметров. Он был добрым, но мог прятать свою доброту так глубоко, что окружающим казалось, что он ест людей на завтрак.

Мне даже отвечать ничего не понадобилось – просто поднялся, и мы пошли покурить на территорию. Я был пассивным курильщиком, но и просто попиздеть на лавочке, узнать новости, было здорово. Старшину выписали дня через четыре, но в каждый из этих дней он старательно делал вид, что меня не существует в природе.

***

Настя стояла у окна спиной ко мне. Волосы спадали по плечам, и вместе с ними спадал халат, и он, в отличие от волос, очень быстро свалился на пол. Меня переполняло желание, это было видно невооруженным взглядом, но я стоял и пялился на ее формы. Это было очень красиво эстетически, но очень хотелось тактильности.

– Возьми меня! – сказала она.

Я бы и рад был, но презерватив не хотел никак натягиваться. Бывает иногда такое, то со штанинами, то с рукавами. Сейчас вот с номерным резиновым изделием. Она стояла спиной, а потому не видела моих мучений и не пыталась помочь. Надо было поторопиться, пока она не подумала чего.

Наконец, удалось. Я без прелюдий и серенад нагнул ее на подоконник и вошел сзади. Ее ноги были длиннее, и потому мне пришлось встать на носки, напрягая икры. Так я мог быстро устать, а хотелось в этот раз проявить себя настоящим героем-любовником. Поэтому смотрел поверх ее головы на пирамидальные тополя, высоченные, подпирающие небо. Их было четыре и все они в лунном свете напоминали «Восток-1». Подумал про Гагарина, о том, каким он парнем был. Да о чем угодно, только не смотреть на ее жопу и выгнутую спину. Даже за грудь не стал хватать, только бы не кончить раньше времени.

Но тут Настя подалась бедрами мне навстречу. «Он сказал «Поехали!» – успел подумать я и кончил. Настя мелко подрагивала, и я не знал, хорошо это или плохо. Решил, что хорошо. Теперь можно было прижаться к ней и помять груди. Я не выходил из нее и немного поерзал. Настя стонала и чуть не опустилась на пол – ноги не держали. Тут и пригодился я, мыча и крепко держа ее.

Захотелось чаю, и это становилось традицией. Сделал сам, пока она откинулась на кушетке, блаженно улыбаясь. А потом она положила голову мне на плечо, и мы потягивали горячее черное пойло из кружек, крепкое и без сахара. Я рассматривал комнату сестры-хозяйки, благо наконец-то было на это время. Ничего особенного, противоположная стена терялась за рядами стеллажей, но мое внимание привлекли не они, а старый шкаф, притулившийся между кушеткой и столом для глаженья и прочих дел. Он был потрёпанным временем, деревянным, местами иссохшим, перекрашенным раз двести. Створки со стеклами, отмеченными каплями краски – красили-то наверняка больные. Мне показалось, что кто-то внимательно изучает меня по ту сторону стекла. Если честно, еще во время соития у окна почувствовал на спине взгляд. Не тяжёлый, но пронзительный. Глупость, конечно, не придал значения, но теперь, в тишине ощущение нарастало.

– Не считай меня мнительным, – наконец произнёс я, – но меня не покидает чувство, что за нами наблюдают. Оттуда.

Я показал пальцем на шкаф.

Настя почему-то улыбнулась и отстранилась. Ну добрый вечер, подумалось мне, сейчас она скажет «выходите, господа журналисты», и оттуда вывалится съёмочная группа кубанского телевидения. Будут фотографировать меня с членом наперевес и брать автографы, а я на камеру как-то не очень, теряюсь, в общем.

Вместо этого она подошла к шкафу и отворила дверцу. За ней стоял одинокий скелет. Пустые глазницы, дырявые ноздри, болтается челюсть, ключицы, ребра. Все, как положено, но не до конца. На гипсовом черепе красовались бакенбарды и очки.

– Что за элтонджон? – изумился я. – Вольная интерпретация Гамлета?

Настя выкатила скелет вместе с подставкой и села рядом со мной.

– Неудивительно, что ты почувствовал его взгляд. Мы тоже чувствуем, по крайней мере я – точно. И девочки говорят…

– Пиздят ваши девочки, – неуверенно сказал я. Показалось, что скелет неодобрительно качнул головой. Он был чертовски забавным – бакенбарды огромные – натуральный Элвис, и очки с круглыми стеклами – вылитый Леннон. Казалось, он прокашляется и затянет Love Me Tenderили бахнет чаю из моей кружки и заголосит Help!

Не случилось ни того, ни другого. Вместо Элвиса Леннона заговорила Настя:

– Аскольдович ведь совсем недавно в наше отделение пришел, два года как. Откуда-то с Кемерово. А до этого начальником был Фёкл Феоктистович, мировой человек. Врач от Бога, не меньше. Мог бы стать первоклассным хирургом, да не важно – любым специалистом – дано ему было. Нам повезло, он был венерологом. Мы дважды становились лучшим отделением в те годы. Так он частенько повторял одну шутку. «Пока я жив, – говорил он, – и пока я руковожу этим отделением, у нас никто не умрёт!» Само собой, в кожвенерологии сложно умереть. Но так уж вышло, его сгубила его же страсть – разбился на мотоцикле. На Харлее. Не удивляйся, что я знаю такие слова – он нам все уши прожужжал – мой Харлей, мой Харлей. Огромный, блестящий, а громыхал так, что весь госпиталь знал, когда Фёкл Феоктистович прибывал на службу. Он шел в косухе и бандане через весь госпиталь в отделение, местные не удивлялись, а вот видевшие впервые шарахались и гадали, где у него дробовик.

И вот, после похорон Марковна стащила в терапии это учебное пособие, и мы порукодельничали немного. Да, Фёкл Феоктистович теперь не очень живой, но по-прежнему в нашем отделении, и мы надеемся, что он останется единственным скелетом, и что примета будет действовать. Глупость, конечно, но от этого спокойнее.

Глупость это или нет, я не сразу для себя решил, а потому не нашёлся с ответом. Но что я могу сказать наверняка – теперь каждый раз, когда мы с Настей уединялись на коитус, я ловил его немой укор. «Неправильно ты, дядя Федор, медсестер ублажаешь, – говорил он нараспев, – надо их клитором на язык класть». От такого можно было и половую дисфункцию получить, было б мне не шестнадцать лет.

Сегодня мы выдали ночную пьесу в трех половых актах. Я был готов еще, но Настя хотела спать.

– В следующий раз я покажу кое-что, – шепнула она и я поплёлся в палату.

***

– Мы тебя выписываем, – сказал Аскольдович. – Ремиссия наступила, проблем не вижу. Да, готовьте его на завтра. А лучше сегодня.

Старшая сестра записала что-то себе в тетрадь.

Это было несправедливо. Завтра дежурит Настя, и мы будем трахаться и пить чай. Она обещала фиников в шоколаде. А Фёкл Феоктистович будет поправлять очки, и рассказывать мне, что я делаю фрикции неполной амплитуды, и мой дилетантский подход зачастую не приводит к оргазмам партнерши.

На все мои доводы, что сейчас самочувствие еще паршивое, но за два дня оно стало бы намного лучше, его не убедили. Я был чертовски серьезно настроен в тот момент, ведь перед выпиской не натрахаешься, и даже старшая сестра неожиданно встала на мою сторону, но аргумент Аскольдовича перевесил все:

– Надежда Марковна, вы новости смотрите вообще? Борт будет не сегодня завтра, а то и не один. Где мы всех разместим? Дома у меня или у вас?

Сестра-хозяйка через час выдала мне форму, и я в последний раз присел на кушетку. При свете дня ее кабинет выглядел светлее, но более уныло – не было загадки, ауры лунного света, и Фёкл Феоктистович походил на обычного обитателя чулана, отгороженного от мира мутным стеклом. Я подмигнул ему, он мне – нет.

Впервые в жизни я был настолько не рад выздоровлению. Больничные, чтоб откосить от контрольных в школе – не в счёт. За мной пришел дневальный, Паша, любитель попиздеть, и класть при этом руку на плечо. Еще больше он любил только шарить по чужим тумбочкам в поисках крысиной наживы.

Из ветра средней паршивости авиадиспетчер – желто-красные кленовые листья то и дело прилетали мне в лицо, ворошились под ногами, а я пинал их в бессильной злобе.

В девяносто девятом мы были на пороге глобальной телефонной мобилизации, но этот порог простой курсант мог перешагнуть года через два, не раньше. А пока я не знал её домашнего адреса или телефона, и имел призрачный шанс заступить когда-нибудь в патруль по госпиталю. И особенно тоскливо было от того, что мы даже не попрощались.

***

– Ну и зачем ты тут такой красивый нужен? – спросил взводный. Прошел месяц с моей выписки. Я вернулся было к полноценной службе, но постепенно опять началось обострение. Ситуацию могли выправить мази, которые мне прописали, но я их не использовал, поэтому они не помогали. Кто-то мог бы подумать, что я пытаюсь откосить, но на самом деле я думал только о сами знаете чём. И вот этот день настал. – Иди в санчасть. Бля, и как же ты дальше учиться будешь?

Меньше всего я тогда думал, что если опять попаду в госпиталь, меня могут и комиссовать. Сами понимаете – манящие бессонные ночи в сестринской с Настей и всё остальное, в том числе здравый смысл – вещи взаимоисключающие.

До нового года оставалась неделя, но даже перспектива вместо увольнения провести новогоднюю ночь на больничной койке меня не пугала – вдруг Настя будет дежурить, и мы будем трахаться под громыхание салюта и есть мандарины, запивая шапманским.

Все прошло по отлаженной схеме. Я возвращался в госпиталь, как человек возвращается в родные края после многолетнего отсутствия. Подмечает изменения, сопоставляет увиденное с картинками, услужливо подбрасываемыми памятью. В кожвене из моих знакомых остались только врачи и медсёстры – с больными отношения предстояло выстраивать заново. Мои опасения, что Настя уволилась или с ней что-нибудь случилось, не оправдались – она дежурила завтра и я предвкушал встречу. Ребята в палате попались душевные, не залупастые. Явных мастеров выстраивать конфликт на фундаменте из ничего в палате не оказалось.

Старшина отделения любознательно решил провести экскурсию, а заодно поставить меня на место.

– Миша! – протянул он руку. Я пожал. Он походил на Мишу, как залупа на огурец. Но завтра я увижу Настю, а в такие моменты я всех люблю, и мир мне весь, как братья и сёстры. И даже Миша. Росту в нем было метр восемьдесят и что-то в его облике было от Пифагора. Может быть то, что он был равен во все стороны – те же метр восемьдесят в ширину. Огромное волосатое чудовище – про таких говорят «носитель первобытной силы». Про Мишу можно было добавить «носитель первобытного интеллекта». Долбоёб с претензией. Он видел, что меня знает весь персонал, и что мне рады (а чего – жопу я шторами не вытирал, с этикетом знаком, не блевал на докторов, в самоходы не ходил), а потому своим долгом посчитал показать мне, что он, сцуко, старшина отделения, и он тут сила ояебу какая. Наверное, так у них в ауле всё и происходит.

Под Новый Год бои в Чечне стали ощутимо более ожесточёнными, раненых было много, в большинстве отделений койки ставили в коридорах, и только кожвен не трогали – санитарные нормы и репутация. Концертов стало совсем много, а гуманитарная помощь текла рекой.

После обеда побывал на четырех выступлениях. В качестве подмоги для фронта нёс в палату огромную головку сыра. И это после первого концерта. Затем были три палки шикарной копчёной колбасы. Я столько сервелата в одном месте не видел никогда, если честно.

Но ярче всего в память врезался другой эпизод того дня. Кроме детишек, водивших хороводы и мини-казачьих хоров в колоритных одеждах, распевающих про шашки, бурки, коней и нагайки, приехала почти настоящая рок-группа из Афипского. Пели говно про говно, унылым голосом и не утруждая себя попаданием в ноты.

А в первом ряду сидел парень, которого я помнил по своему первому лечению. Тогда он передвигался в коляске, сейчас уже на костылях. Вскарабкался на сцену и попросил гитару. И пел он ни разу не про уезжают в родные края и не про река жемчужная течёт. Вообще, та песня имела весьма опосредованное отношение к армии, к российской – тем более. Он пел «Rape me» притом настолько точно попадал в интонации Кобейна, а электрогитара в его руках звучала инструментом чистого искусства, а не Афипской бензопилой, что хотелось просто сидеть и слушать. Что я и делал в общем-то.

Вечером в палату откуда-то притащили гитару. Играли все чуть хуже, чем хуево, поэтому хедлайнером выпало быть мне. Конфликт спроса и предложения родился быстро. Дембеля хотели Петлюру, я пел Васильева и Самойловых. В итоге сошлись на Фантоме. Аюпов, контрактник с посеченной осколками спиной, разливал деликатесы – одеколон и воду с вареньем. Это был первый (и единственный в таком роде) мой тесный контакт с отечественной парфюмерией, а всем понравилось. Далее наступало время традиций. Например, у Кинчева последней песней концерта частенько можно услышать «Мы вместе», а мой друг Толик всегда заканчивал словами «Всё, блядь», клал голову на стол и спал до утра. Я решил исполнить «Генерала», тогда он был мне особенно близок, ведь между припевом и вторым куплетом мы впервые соприкасались с Мариной на детской площадке.

Утром пришла Настя. Она задорно рассказывала на посту какой-то утренний случай в троллейбусе. Я просто лежал на койке в палате и радовался тому, что слышу ее голос. Последний раз я так рад был слышать чей-то голос, когда мне было четыре года, и мама задерживалась на работе, а отец пошел отмечать вечер пятницы с друзьями, потому что распорядок дня в армии – святое.

– Сиди, сынок, смотри телевизор, – улыбнулся он, и закрыл дверь.

Мне четыре, за окном чернь декабря, в телевизоре «Сказка странствий». Миронов отгоняет горящей веткой Чуму, и я понимаю, что вот-вот обосрусь.

И мамин голос из коридора (я даже не слышал, как она открыла дверь – такой саспенс, мать его). Бросился к ней на шею, и долго не слезал. И вот сейчас второй случай – я слушаю Настин возбужденный и возбуждающий голос и хочу выскочить из палаты и обнять, и расцеловать, но вместо этого чешу яйца и представляю ее лицо, когда она просмотрит список вновь прибывших больных.

Это случилось быстро, минут через десять. Настя заглянула в палату и оглядела находившийся там сброд – меня, усатого контрактника Аюпова, и спящее тело, с которым я не успел познакомиться.

– Опять к нам? – не подав виду, спросила она. – Не вылечился?

– Не отпускает, – пожал плечами я. Мы оба поняли, о чем я. Аюпов вдевал нитку в иголку, одновременно ковыряя в носу мизинцем, эстет. Я же смотрел на Настю, и видел ровно то, что хотел – ничего не изменилось.

– Вечером на клизму! – она вильнула задом, выходя.

***

Никакой клизмы не было, но ждать пришлось долго. Миша-утырок, посланец гор, сидел на посту и пытался заигрывать с Настей. Мне было неприятно, но смешно. Он складывал известные ему двадцать русских слов в комплименты, путая падежи и очередность частей предложения.

Он то и дело поглядывал на меня искоса. Пару раз на тарабарском пытался отправить меня спать. Я делал вид, что не понимаю его, и это было почти правдой, и что мне индифферентно, что оказалось тоже недалеко от истины. Наконец, он сдался, и ушел в палату.

Я успел прочитать еще две главы, прежде чем Настя решилась.

Меня ждал сюрприз. Едва мы оказались за закрытой дверью сестринской-хозяйской, как Настя опустилась на колени и, спустив с меня больничные штанишки, заглотила мой член. У каждого из нас, есть любимые писатели или поэты, но даже в их творчестве нам, как правило, какие-то произведения нравятся больше остальных. Так и здесь – сразу было понятно, что из меня нравилось Насте больше всего. Ни здрасьте, ни до свидания – ам, и все дела.

И тут меня ждал второй сюрприз. Бывают такие автомобили, которые внутри оказываются гораздо более просторными, чем кажутся снаружи. Так и с Настиной головой – никогда бы не подумал, но мой член поместился в ней целиком, по самые яйца. Я даже чуть наклонился и с недоверием посмотрел на ее затылок – ничего, все внутри. Как ни крути, а техникой монгольского горлового пения она владела в совершенстве.

Еще я, как ни стараюсь оставаться серьезным, когда мне очень смешно, быстро начинаю ржать. Аналогично, как ни держался оминечиваемый я, оргазм пришел быстро. Я не был уверен, надо ли предупреждать об этом Настю, а потому не стал, и кончил ей в рот. Настя, по-моему, обиделась. Но обиду не проглотила, а сплюнула в умывальник.

Момент становился неловким, и ее надо было отвлечь, но у меня в тот момент не было ничего примечательного, кроме члена и чувства юмора. Шутки в голову, как назло, не шли. Пришлось болтать членом.

– Дурак! – сказала она и рассмеялась. – Чай будешь?

Чай был вкусный, краснодарский, байховый, низший сорт.

А потом она лежала на животе на кушетке, а я, пристроившись сверху и совершая фрикции, вспоминал слова Марсельезы, чтоб продлить акт. Неожиданная идея сама пришла в голову, и я запел. Не Марсельезу, конечно, а Трофима.

– Ветер в голове, а я влюблённый!..

Получилось так себе, хоть и неожиданно для нас обоих. Её взгляд сказал всё без слов об уровне моего интеллектуального развития, но я был сверху.

А потом мы опять пили чай.

Отдохнув, я надумал взять ее на руки, как видел в одном фильме, Геракл недоделанный. Трахаться было неудобно, но и сказать, что она тяжелая было нетактично. Сноровки хватило на то, чтоб донести ее до подоконника и посадить.

– Ай! – вскрикнула она. Не оргазм – заноза.

Я думал про Фёкла Феоктистовича в шкафу, не стыдно ли ему за мою технику и самоотдачу? Потом вспомнил вчерашний концерт, Rape me, поразмышлял на тему взаимоотношений Кобейна с Кортни Лав, и не пела ли она в его член по накурке? Этого хватило почти на двадцать минут, и Настя посмотрела на меня другими глазами.

Конечно, в госпиталях это в порядке вещей – когда старые медсестры, которым через несколько лет стукнет тридцать, используют для плотских утех юных мальчиков, только-только перешагнувших шестнадцатилетний рубеж, но всё же мне в каком-то роде повезло. Настя не только пользовалась мной, как трахометром, но и давала сексуальное образование – что надо делать с клитором, куда давить, что тереть, где водить языком.

Так неоконченное высшее каждый раз становилось оконченным.

Мы трахались, планета вертелась.

***

Декабрь за неимением снега поливал город дождём, минорный плакса.

К Новому Году носители гуманитарной помощи как с цепи сорвались и приносили столько жрачки, что бедные бойцы, уцелевшие после вражеских пуль и гранат, могли погибнуть от обжорства. В порядке вещей было, когда в палату заходили люди в белых халатах и спрашивали:

– Сколько вас?

– Шестеро, – следовал ответ.

Они молча ставили шесть блоков с шоколадками – марсами, сникерсами и прочей ересью – и уходили. Даже Аскольдович, иногда проводивший шмоны, в первое время отбирал все ништяки, потом только лучшие, а в итоге забросил совсем.

Тридцать первого после обеда провернули очередную аферу. Нарядили наиболее ответственных лохов в парадно-выходные убогие халаты. Далее они лезли через забор, прикидывались ранеными в боях, ходили по соседним девятиэтажкам и выпрашивали вкусности, чтоб другие больные, лежачие, могли достойно отметить светлый праздник. Лежачие авторитеты, к коим затесался и ваш покорный слуга, в итоге получили три бутылки отличного коньяка, шампанского, один неплохой коньяк, сервелата столько, что можно было вооружить полк колбасных войск, если бы он существовал. Мандарины и виноград, окорок, фисташки. Это был пир.

Телевизор показывал один канал круглосуточно. MTV совсем недавно распахнул свои двери для всех желающих на российских широтах на российских же частотах, и больные не хотели слышать и видеть хоть чего-то другого кроме клипов, сисек и жоп, всевозможных двадцаток, тридцаток и пятидесяток.

Скажу по себе – это и вправду было свежо и интересно – много музыки, хорошей и разной, Бивис и Батхед и чёрт его знает, что ещё.

Мы начали бухать около семи вечера, как только все врачи разошлись. Дежурный по госпиталю приходил в десять, обозначил время отбоя – полночь.

– Ровно в двенадцать, и ниибёт. – сказал он.

Миша был ответственный, и попытался всех разогнать. Спорить с ним никто не хотел, но и спать уходить – тоже.

И неожиданно он набросился на меня. Устно, конечно, но всё равно неприятно.

– Моряк, иди спать бля!

– Схуяле? – спросил я. Формулировку выбирал тщательно, политкорректно.

– Я так сказал!

– М-м… – понятливо кивнул я и продолжил пялиться в телевизор.

Сегодня дежурила не Настя, иначе я был бы заодно с Мишей в стремлении разогнать толпу. А так – всё равно. Двадцать пять или около того рыл пялились на нашу полемику.

– Пойдем, выйдем! – наконец выпалил он.

Стало грустно. Я уже описывал Мишу – волосатый шкаф с большим лбом и маленькими глазками. Русским языком он владел в разы хуже, чем кулаками – однажды, когда Настя на посту сексуально заполняла журнал, я листал истории болезней, и видел его карточку. Мишу звали Мухаддин. Вот на Мухаддина он был похож, и сейчас этот Мухаддин хочет со мной выйти из отделения, чтоб один на один обсудить накопившиеся проблемы.

Мы оказались на лестничной площадке слишком быстро – не прошло и десяти секунд. Он тщательно закрыл дверь, будто я попытаюсь забежать обратно в отделение. Если вам когда-нибудь доводилось выходить на бой с бульдозером, вы понимаете мои тогдашние ощущения. Муха мог просто обнять меня и сломать все ребра. Бить его кулаком, например, в лоб – извращенный метод самоубийства.

И тут он вправду заговорил:

– Ты чего творишь? – коряво, но лексически правильно спросил он.

– Телевизор смотрю, – решил я брать логикой.

– Эээ, не телевизор дело, – махнул рукой он. В лицо резко посвежело, ибо ладонь напоминала волосатую лопасть. – Они все, – он еще раз махнул лопастью, – смотрят на тебя и делают, как ты. Иди спать, и они пойдут.

Диалог с Мухой был сродни диалогу с Фёклом. В том смысле, что каждый оставался при своём, и при этом – никакого мордобоя.

– Полчаса. – сказал я. Или он будет меня бить, или теперь всё будет так, как я скажу.

– Хорошо, моряк, но через полчаса ты сам всех отправишь спать.

Это было торжество разума над волосами, покрывавшими сто десять килограммов мяса.

Через полчаса я сам выключил телевизор, и все молча разбрелись по палатам. Занавес.

***

В этот раз меня вылечили быстрее. Календарь был к нам благосклонен – последнюю ночь в кожвене я провел с Настей. Правда, здесь надо упомянуть еще об одном случае. Выписка случилась во вторник, а утром понедельника поступили новые больные. В коридоре я столкнулся с двумя из них, и особого энтузиазма мне это не добавило. Сестры Зайцевы, похоже, даже болели всегда вместе.

Два бородатых младенца неприязненно смотрели на меня, я отвечал им взаимностью. Говорить первым не хотелось, и я пошел по своим делам. На самом деле никаких дел (простите за тавтологию) у меня не было, но если бы были, то очевидно в другом месте.