Читать книгу Тени, что шепчут имена. Книга первая (Кирилл Сирутис) онлайн бесплатно на Bookz
Тени, что шепчут имена. Книга первая
Тени, что шепчут имена. Книга первая
Оценить:

5

Полная версия:

Тени, что шепчут имена. Книга первая

Кирилл Сирутис

Тени, что шепчут имена. Книга первая

Глава 1. Мертвое солнце

Когда солнце умерло, никто не услышал его последнего вздоха. Однажды над королевством Морнграйм нависла ночь, которая больше не желала уходить. Небо затянуло тяжелыми черными тучами, словно сама бездна поднялась над миром. Леса сгнили за считаные недели, реки стали густыми, как кровь, а по дорогам начали бродить создания, которых прежде знали лишь по запретным церковным свиткам. Люди называли это просто — Катастрофой. Из разломов земли выползали чудовища с десятками глаз, безликие твари из черного тумана, иссохшие великаны и мерзкие создания, чьи голоса сводили человека с ума. Деревни исчезали одна за другой. Города закрывали ворота, но даже самые толстые стены не могли остановить тьму. Королевство умирало.

Старики рассказывали, что в тот день солнце зашло — и не взошло. Ни крика, ни вспышки. Просто утро, которое не наступило.

С той ночи минул год — год, после которого никто не спрашивал, вернётся ли солнце. Свет помнили все, кто был старше пяти, но память тускнела с каждым месяцем: уже путали, куда он падал по вечерам, и спорили, какого цвета было утро.

В первый день соседи ещё стучались друг к другу и спрашивали одно и то же: «А у вас? У вас тоже?» — как будто в соседнем доме мог светиться другой ответ.

На третий день вопрос стал не нужен. На седьмой начал счёт голод.

К исходу месяца церкви переполнились людьми, что не молились никогда. Священники не гнали никого: место у алтаря брали мукой и водой, ночевали между скамьями. Впервые за много лет храмы были полны. И впервые за много лет в них просили не о душе — о хлебе.

Церковь ещё не понимала, что станет властью. Но она уже понимала, что она — хлеб.

Последние, кто видел солнце, унесли его цвет с собой. Дети больше не помнили утро как факт — только как рассказ. Матери описывали солнце чужими словами, и с каждым поколением рассказ тускнел, как фреска на морозе.

Мастера резали солнце из дерева — такие солнышки висели в каждом третьем доме. Их не продавали. Их дарили: на рождение, на свадьбу, на память об уходящих. Так свет пережил небо — в веществе, которое тьме было не съесть.

Дальше — глубже. В закрытых шкафах главного собора, куда допускаются только высшие братья, хранятся списки старше пророчества. Прочесть их нельзя: язык давно мёртв, а ключ живёт не у того, кто держит замок. Но переписчики знают: в тех свитках стоит имя, которого нет ни в одной проповеди.

Сольвейг-Эйрин. Та, что смотрела. Старые книги говорят о ней как об одном — и двух сразу: богине, чьим глазом было солнце. Когда бог умирает, Церковь не объявляет об этом. Церковь переписывает: пустой трон занимает имя, у которого нет лица. Так Господь получил свой трон — не победив, а оставшись без свидетельств.

В тех же шкафах лежит Реестр платы. Его страницы переписывают каждые десять лет — рука человека, знающего, что почерк стареет вместе с рукой. В реестре не молитвы: списки того, что забирают демоны по грехам. Простолюдинам о демонах не рассказывают ничего. Для них голод и хворь — воля Господня, и этой воли им хватает с запасом. Вера не знает того, чего не способна перенести.

Ещё дальше — лет четыреста назад — горела война рас. Люди рубили и порабощали всё, что не было похоже на них: народы гор, лесные племена, редкие народы с речами и долгими веками. Кого не убили — тех продавали. Осталось так мало особей, что имена их народов теперь помнят только церковные книги.

Города меняли имена быстрее, чем люди меняли привычки. Старые названия уходили вместе с теми, кто их носил, а новые прилипали к стенам, как копоть.

Тенебрис звался когда-то иначе. «Сумрак» — так переводили старое имя со старого языка. Слово оказалось приговором, который сам себя исполнил. Город стал тем, что о нём сказали.

Задолго до Катастрофы мир уже горел. Страна магов первой начала гонку вооружений — и остальные королевства, спасаясь, потянулись за ней. Война съела людей и хлеб; вернулся голод, и по дорогам потянулись те, кому нечего было терять.

Теократия несла веру мечом туда, где её не просили, и континент раскололся окончательно.

Права особям вернул нынешний король — в начале срока, когда вместе с Церковью одолел чуму. Тогда же он отдал всех особей под её крыло: под защиту, под опеку и под учёт. Многие так и не вышли из подполья: там, на чёрном рынке, особь без бумаг — товар, и торг ею жив.

Король Эдрик начал борьбу за власть с Церковью — и, пожалуй, проиграл бы её, если бы не Катастрофа. Церковь росла на его потерях: чем больше умирало королевских солдат, тем громче звучали проповеди о милости Господней. Орден воевал на той же войне и терял людей сотнями. Но у мёртвых солдат не было проповедников.

Его жену не убили ни чудовища, ни голод. Её убили в придворных интригах — в одной из тех политических войн, которые он не смог остановить. После её смерти король заперся во тьме дворца. Теперь он боялся одного: что дочери повторят её судьбу.

А потом умерло солнце. Король впал в панику — и Церковь этого ждала. Она взяла недовольство граждан в свои руки, повела людей к стенам и послала отряды Ордена против тварей, которых не умел убивать никто другой. Королевские солдаты умирали на стенах и голодали. А Орден процветал.

А вместе с силой Церковь дала людям то, чего не могла дать корона, — надежду. В её древних свитках хранилось пророчество: солнце вернётся, когда народ очистится от греха. Священники повторяли его у костров, на площадях и на похоронах, и толпы верили — потому что верить в рассвет было легче, чем жить в ночи. Так у Церкви оказалось главное оружие власти: обещание, которое никто не мог проверить.

На месте пекарен росли храмы. Молитву не надо было печь, и она была бесплатной — в стране, где хлеб стал выше серебра, это решило всё. К алтарю шли за тем же, за чем шли к пекарне: за тем, чтобы дожить до завтра. Только пекарня брала деньги, а Церковь брала веру.

Так Церковь стала главным землевладельцем королевства — прежде, чем кто-то успел это заметить. Король ещё сидел на троне. Но хлеб уже сменил хозяина.

Высокий каменный трон занимал король Эдрик IV. Когда-то он верил, что сумеет изменить королевство к лучшему, — теперь от той веры осталось одно высокомерие. Его лицо не выражало ни страха, ни сострадания.

Борода у него отросла с проседью, а глаза были отёкшие от бессонных ночей. Руки с тонкими пальцами, которые когда-то подписывали реформы, теперь лежали на подлокотнике неподвижно — как вещи, забытые чужим человеком.

Перед ним стоял рыцарь в тяжелых латах. Его лицо скрывал глухой стальной шлем, который он никогда не снимал при посторонних. На нагруднике сиял большой серебряный крест — символ вечного служения Святой Церкви. Его имя давно забыли. Все называли его просто Крестоносцем.

Когда король говорил с рыцарем, то смотрел не на него, а мимо — на советников. Так смотрят не на человека, а на вещь, которую Церковь одолжила короне.

— Значит...

— холодно произнес король, лениво постукивая пальцами по подлокотнику трона. — Церковь утверждает, что только ты способен исполнить это поручение.

Крестоносец молчал.

— Южные провинции потеряны. Север окружен чудовищами.

Король презрительно усмехнулся.

— А Тенебрис…

— Этот город уже давно напоминает могилу.

Несколько советников нервно переглянулись.

— Именно туда ты и отправишься.

— Пока я жив, у моих дочерей есть одно занятие — ненавидеть друг друга, — король снова усмехнулся. — Ровена уже собрала купцов, дворян и часть военных. Серафима продалась Церкви — а за Церковью стоит теократия. А младшая...

Он замолчал. Пальцы перестали стучать по подлокотнику.

— Лисандра. — Он произнёс имя так, будто оно застряло в горле. — Незаконнорожденная. Её мать убили в интригах — ту самую войну, которую я не смог остановить. А девчонка вся в меня, каким я был в её годы: уверена, что стоит выжечь гнилую власть, выгнать министров — и всё исправится. За ней идут простолюдины. И часть солдат.

— И она не молчит. Раз в месяц по Тенебрису и столице расходятся письма её руки: министры воруют. Мачеха продается послам. Король слеп. Каждое слово рассчитано, каждое имя названо вслух. Я запрещал ей. Советники требовали казни.

Он смотрел мимо Крестоносца — куда-то в темноту за окнами зала.

— Я не казнил. Не потому что прощаю. А потому что каждое её письмо читают вслух на площадях — и толпа аплодирует.

Он усмехнулся — но на этот раз криво.

— Знаешь, что самое смешное? Она говорит моими словами. Теми, что я говорил до того, как понял: королевство нельзя починить. Его можно только удержать.

Он постучал пальцами по подлокотнику трона.

— Пока они ненавидят друг друга, трон в безопасности. Как только перестанут... Впрочем. Это уже не моя забота.

Крестоносец медленно опустился на одно колено.

— Если такова воля Господа… я исполню ее.

Король закатил глаза.

— Конечно.

— Ты ведь скорее послушаешь своего Бога, чем собственного короля.

Рыцарь не ответил. Ему было безразлично человеческое высокомерие. Пока существует зло — его долг уничтожать его.

Глава 2. Разбойник

Крестоносец поднялся с колена и, не произнеся больше ни слова, развернулся и ушел. Тяжелые двери тронного зала с глухим стоном закрылись за его спиной. Советники облегченно выдохнули, словно вместе с рыцарем из зала ушло нечто куда более страшное, чем сами чудовища за стенами замка. Коридоры дворца были почти пусты. Слуги опускали головы, завидев серебряный крест на его груди, а стражники молча расступались. Никто не осмеливался заговорить с человеком, которого сама Церковь отправляла туда, откуда никто не возвращался. Но Крестоносец не направился к конюшням. Его путь лежал в главный собор Морнграйма. Высокие шпили церкви терялись во мраке вечной ночи. Сквозь витражи пробивался слабый золотистый свет сотен свечей — один из последних огоньков надежды в умирающем королевстве. Внутри царила тишина. Несколько священников читали молитвы над ранеными, женщины стояли перед алтарем со слезами на глазах, а дети сжимали деревянные крестики. Крестоносец медленно подошел к огромному распятию. Он снял с пояса меч и опустился на колени. Долгое время он не двигался. Никто не слышал его слов. Лишь тихое потрескивание свечей нарушало тишину. Когда молитва закончилась, старый архиепископ подошел к нему.

Старик был сух, как пергамент, и держался так же плотно, как его слова. Длинные пальцы переписчика, привыкшие к перу, и глаза, которые не смотрели на собеседника — они его читали.

Над алтарём висела потемневшая фреска — солнце над полем колосьев. О ней напоминали на каждой проповеди: солнце вернётся, когда народ очистится от греха.

— Ты знаешь, что можешь не вернуться.

Крестоносец поднялся.

— Каждый мой поход может стать последним.

Старик печально кивнул.

— Да хранит тебя Господь.

Рыцарь лишь слегка склонил голову и покинул храм. У западных ворот уже ожидала небольшая военная повозка. Две крепкие лошади нетерпеливо били копытами по каменной мостовой.

Возница поправлял поводья, а рядом стояли двое королевских солдат. Но внутри повозки уже сидел человек. Он был одет в потертую кожаную куртку, поверх которой лежал длинный плащ, сшитый из волчьих шкур. На поясе висели кремневый пистолет и длинный кинжал. За плечами болтался потертый дорожный мешок. Мужчина лениво улыбнулся.

Волосы у него были каштановые, растрёпанные ветром трактов, а над левой бровью тянулся шрам — первая взятка дороги. Улыбка появлялась на полсекунды раньше, чем он решал, стоит ли улыбаться.

— Значит, это ты тот самый церковный рыцарь?

Крестоносец ничего не ответил. Он лишь забрался в повозку и сел напротив. Незнакомец усмехнулся.

— Ха. Немногословный.

Один из солдат вздохнул.

— Его зовут Роран. Бывший разбойник.

Король временно даровал ему помилование. За головы чудовищ платят хорошие деньги, а таких стрелков сейчас немного. При слове «разбойник» взгляд Крестоносца стал холоднее. Для него преступник оставался преступником. Даже если тот решил сражаться против тьмы. Роран заметил этот взгляд.

— Не переживай, святой воин. Кошелек я у тебя не украду.

Ответом снова стало молчание. Повозка тронулась.

Дорога проходила через погибшие поля. Сухие деревья тянули к небу почерневшие ветви, а над землей стелился густой серый туман.

Несколько минут они ехали в полной тишине. Первым ее нарушил Роран.

— Так откуда ты?

Молчание.

— Семья есть?

Никакого ответа.

— Хотя бы имя скажешь?

Крестоносец смотрел вперед.

— Оно не имеет значения.

— О, заговорил.

Роран усмехнулся.

— Значит, имя все-таки есть.

Молчание.

— Ты всегда такой угрюмый?

* * *

— Любишь молиться?

* * *

— Хоть раз улыбался?

Крестоносец повернул голову.

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Любопытство, моя дурная привычка.

— Избавься от нее.

Роран только пожал плечами.

— Хотя вот ответь, святой, — Роран кивнул на небо. — Отчего солнце сдохло? Только не про грехи заводи: про грехи я слыхал сто раз, и от попов, и от тех, кто любого попа хуже.

— Солнце вернётся, когда народ очистится от греха.

— «Вернётся, вернётся», — Роран отмахнулся. — Только это не ответ, святой. Это проповедь. Я спросил: отчего?

Молчание.

— Пути Господа неисповедимы.

— Ага, пути, — Роран откинулся на борт. — Запомни, святой: когда церковник заводит про «пути», значит, либо не знает сам, либо знает — да не может сказать.

— Скучно же ехать.

— А у меня семья есть. На всякий случай, святой.

Крестоносец не повернул головы.

— Сестрёнка, Лика. Рыжая. И бабка при ней — старая, но живучая. Деревня наша на юге, за последней заставой. Обозом до столицы — неделя.

— Южные провинции потеряны.

— Не все. Наша пока держится.

— Лика дерево режет. Солнышки вырезает — деревянные, с лучами, на ярмарку носит. Бабка ворчит: небо мёртвое, кому твои солнышки. А Лика режет. Говорит: вернётся солнце — мы первые его встретим.

— Когда отработаю помилование, вернусь к ним. Не с пустыми руками.

Крестоносец не спрашивал. Роран рассказал бы и так.

— А стал я разбойником не по злобе. Лике тогда было шесть. Бабка в тот год слегла — не померла, но встать уже не могла. Я рыбачил. Река к тому времени сделалась тёмной и густой: сеть не тянет, рыба не идёт. Что выручал на ярмарке — на хлеб и на бабкины травы. Зимой съели последний мешок.

— На юге тогда голодал каждый второй. Я пошёл на тракт. Сначала воровал. Потом грабил. Так и дожил до помилования.

— И обещал ей вернуться, пока солнце не взойдёт. Лика свет помнит — но уже не верит в рассвет. А я верю. Хочу, чтобы первый был дома.

Крестоносец промолчал.

Повозка продолжила путь.

За Ликой дорога пошла через мёртвые деревни. Избы стояли с вынесенными дверями: кто уходил — забирал их с собой, на дрова или на гробы. На колодце висел ржавый замок, но самой крышки не было.

У околицы одного села на столбе ещё держалось грифельное солнце — вырезанное, с кривыми лучами. Роран смотрел на него, пока столб не скрылся за поворотом.

— Тьма убивает быстро, — сказал он ровно. — Голод — медленно. Быстрых хотя бы не надо хоронить по отдельности.

Под вечер на границе фонарного света появилась тварь. Она не подходила — стояла и смотрела, шевеля тем, что раньше было челюстью.

— Чего она не подступается? — тихо спросил Роран.

— Потому что не успеет.

Роран больше не спрашивал. Он понял то, что в Тенебрисе понял бы каждый: Церковь везёт не человека. Оружие, которое держат на расстоянии вытянутой руки. Даже свои.

Но спустя несколько часов лошади внезапно заржали. Из кустов раздался свист.

Стрела вонзилась в деревянный борт.

— Засада! — крикнул возница.

На дорогу выскочили вооруженные люди в грязных плащах.

Возница дернул поводья, пытаясь развернуть повозку. Вторая стрела догнала его раньше.

Бандиты. Их было около десяти.

— Деньги! Оружие! — заорал главарь. — И тогда, может быть, останетесь живы!

Крестоносец поднялся. Его меч с металлическим лязгом вышел из ножен. Роран лишь усмехнулся.

— Ну вот, хоть какое-то веселье.

Он мгновенно выхватил кремневый пистолет. Выстрел. Грохот раскатился по дороге. Первый разбойник рухнул на землю, схватившись за грудь. Не теряя времени, Роран отбросил разряженный пистолет за пояс и выхватил кинжал. Тем временем Крестоносец уже оказался среди врагов. Первый удар разрубил меч противника вместе с рукой. Второй — отбросил другого бандита в дорожную канаву. Главарь попытался ударить рыцаря топором, но Крестоносец легко отбил удар и одним точным движением выбил оружие из его рук. Роран тем временем ловко уклонялся от выпадов, пользуясь скоростью. Его кинжал несколько раз сверкнул в темноте, и двое нападавших упали на землю.

Один из бандитов зашел рыцарю со спины, замахнувшись топором. Выстрел Рорана сшиб его раньше, чем опустилось лезвие. Крестоносец не обернулся. Но следующий удар нанес уже с расчетом на стрелка за своей спиной.

Увидев, как их товарищи погибают один за другим, оставшиеся бандиты дрогнули.

— Назад! Назад!

Они бросились в лес. Крестоносец не стал их преследовать. Он убрал меч в ножны. Роран поднял с земли свой пистолет и усмехнулся.

— Неплохо дерешься, церковник.

Ответа не последовало. Но впервые Роран заметил, что рыцарь хотя бы не смотрит на него с таким явным презрением.

Крестоносец задержал на нем взгляд на секунду дольше обычного. Для Рорана этого было достаточно.

Повозка оказалась повреждена. Одно колесо было расколото, а возница лежал там, где упал, с вожжами в мертвых руках.

Оставшиеся солдаты решили вернуться в столицу с телом товарища. Приказа идти в Тенебрис у них не было, как и целой повозки. Зато оставался долг: донести королю о засаде в дне пути от столицы — и доставить тело домой.

До Тенебриса оставалось около дня пути. Крестоносец закинул дорожный мешок за спину. Роран поправил волчий плащ.

— Значит, дальше пешком.

Рыцарь коротко кивнул. Они двинулись по старой дороге.

По обочинам попадались беглецы — целыми семьями, с узлами и детьми на руках. Завидев доспехи, они уходили с дороги, в туман. Крестоносец не задерживал их и не жаловал. Люди были для него как погода: явление, которое нужно принять, а не обсуждать.

Он шёл ровно, как механизм. Не из осторожности. Он просто не умел иначе.

— Ты хоть слышал, как этот город смеётся?

— Нет.

— А он умел. Давно.

К вечеру впереди показались полуразрушенные стены Тенебриса. Город выглядел так, словно умер много лет назад.

Большинство домов стояли с выбитыми окнами, улицы были почти пустыми, а ветер гонял по мостовой обрывки ткани и пепел. Лишь изредка где-то вдали слышались приглушенные человеческие голоса.

Крестоносец оглядывал улицы. В редких окнах дрожал тусклый свет — люди берегли свечи. На площади догорал костер, вокруг которого грелись те, кому больше некуда было идти. Город жил, как раненый зверь: еще дышал, но уже не вставал.

Возле городских ворот их встретил уставший стражник.

— Вы прибыли по приказу короля?

Крестоносец показал церковную печать. Стражник кивнул.

За спиной стражника, под навесом, дремала вторая смена. На пеньке у входа лежала просаленная книга учёта: каждого входящего записывали, каждого ушедшего за стену — обводили кружком, чтобы к утру знать, кого ждать, а кого поминать.

— Тогда сначала идите в таверну «Последний Приют». Там сейчас собирают всех прибывающих охотников и ведут учет. После отметки получите дальнейшие распоряжения.

Глава 3. Встреча в таверне

Крестоносец и Роран направились по пустынной улице. Вскоре они увидели таверну. Когда-то это было добротное двухэтажное здание, но теперь крыша местами обвалилась, вывеска висела на одной цепи, окна были заколочены неровными досками, а стены покрывали глубокие трещины. Даже отсюда было слышно, как внутри скрипят старые балки. Роран тихо присвистнул.

— Если это лучшее место в городе… страшно представить худшее.

Крестоносец молча открыл тяжелую дверь. Из темного зала пахнуло дымом, сыростью и дешевым элем. Именно здесь начиналось их настоящее испытание.

Внутри таверны было людно. За столами сидели наемники, охотники, солдаты, паломники и те, кто пришел сюда лишь потому, что больше идти было некуда. Кто-то пил, кто-то перевязывал свежие раны, а кто-то с пустым взглядом смотрел в кружку, словно уже смирился со своей скорой смертью. Крестоносец направился прямо к деревянной стойке. Роран, не желая отставать, пошел следом. За стойкой стояла молодая девушка с длинными рыжими волосами, заплетенными в косу. Несмотря на усталость, она сохраняла приветливую улыбку, хотя темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. Перед ней лежала толстая книга, куда заносили имена всех прибывших.

— Новые охотники? — спросила она.

Крестоносец положил на стойку церковную печать. Роран достал королевский документ. Девушка быстро просмотрела бумаги и вернула документы.

За отметку в книге полагалась плата — не серебром, а свечами: горсть огарков, ком стеарина. С вечной ночью свет стал дороже металла.

— Крестоносец... Роран... Добро пожаловать в Тенебрис.

Она открыла книгу и аккуратно записала их прибытие.

Пока девушка листала книгу, Роран оглядел зал.

В дальнем углу, за опрокинутым стулом, дремал старик в истрепанном дорожном плаще. Пустая кружка валялась у него под ногами.

— Медные... — вдруг пробормотал старик, не открывая глаз. — Медные лица... за болотом... они слышат, как кровь стучит...

— Дед, ты не там напился, — хмыкнул Роран.

Старик не отреагировал. Только пальцы, висевшие над кружкой, сжались, словно он держал оружие.

Девушка проследила за его взглядом и тихо вздохнула.

— Не обращайте внимания. Старый охотник. Говорит, тринадцать лет бродил за болотом. Вернулся один и с тех пор пьет.

— Это еще одна причина не выходить за стены без надобности.

— Сразу введу вас в курс дела. Днем здесь относительно спокойно, но с наступлением ночи… — девушка невольно усмехнулась. — Хотя какая теперь разница. Здесь ночь никогда не заканчивается.

Она вздохнула.

— Жители почти не выходят из домов. Монстры появляются неожиданно, утаскивают людей прямо с улиц. Иногда находят только кровь. Иногда — вообще ничего.

— Люди тут вообще ходят? — спросил Роран.

Она перевернула страницу книги.

— Из-за вечной ночи поля почти перестали давать урожай. Еды становится все меньше. Многие уже голодают.

Ее голос стал тише.

— А некоторые... просто сходят с ума.

— С ума сходят? — переспросил Роран. — Серьезно?

— Неделями сидят в темноте, начинают слышать голоса. Потом либо исчезают, либо сами идут навстречу чудовищам. Неделю назад пропал пекарь с Восточной улицы — вышел со свечой в руке и улыбкой. Больше его не видели.

Роран открыл было рот — и передумал.

На несколько секунд повисло молчание.

Крестоносец медленно оглядел зал. Теперь он внимательно рассматривал людей. Некоторые носили еще чистые доспехи и новую одежду. Они громко разговаривали, смеялись и были уверены в собственных силах. Новички.

Другие выглядели совсем иначе. Их броня была покрыта царапинами и ржавчиной, одежда — пропитана кровью и грязью, лица осунулись, а глаза стали пустыми и уставшими. Такие люди уже давно жили в Тенебрисе. Они больше не смеялись. Они лишь ждали очередного задания. Девушка закрыла книгу.

— Для вас уже есть распоряжение.

Она посмотрела сначала на Крестоносца, затем на Рорана.

— Вы будете работать в одной команде.

Роран усмехнулся.

— Значит, теперь он от меня никуда не денется.

Крестоносец промолчал.

— Но вас должно быть четверо, — продолжила девушка.

— Четвертый участник уже в пути. Пока можете познакомиться с тем, кто уже назначен в ваш отряд.

Она указала в дальний угол таверны. За одним из столов сидела молодая женщина в бело-золотом одеянии весталки. Ее когда-то золотистые волосы заметно выцвели, словно сама вечная ночь лишила их прежнего блеска. Рядом на столе лежали тяжелая булава и толстая книга с молитвами. Перед ней стояла почти пустая кружка. Она выглядела настолько уставшей, будто не спала несколько суток. Роран невольно задержал на ней взгляд. «Когда-то она была красивой, но усталость стерла то, что было красотой», — промелькнуло у него в голове. Крестоносец направился к ее столу. Роран последовал за ним. Женщина подняла голову.

Глаза у неё запоминали лица так, как другие запоминают имена, а руки были в мелких шрамах — почерк лекаря, который учился быстрее, чем успевал осторожничать.

123...8
bannerbanner