Тайна Фотлейна

— Он спрашивал, где живет мальчик, — тихо сказал отец. — Я не ответил. Это все, что тебе нужно знать. А теперь послушай меня, Макс. Через неделю Церемония, и этот дом наконец перестанет быть посмешищем, если твой дар окажется таким, как я думаю. У нас долги. Майрозы могут позволить себе принципы. Мы — нет.

Макс ничего не ответил. Он ушел к себе, сел на подоконник и долго смотрел на старый белый шрам над локтем. Потом достал из ящика стола огрызок карандаша и на клочке бумаги, печатными буквами, чтобы никто не узнал почерк, вывел: «Кто-то ходит в нижних катакомбах. Не спускайся туда». Записку он так и не отправил. Утром она оказалась в печке, и Макс сам не помнил, когда успел ее туда бросить.

* * *

Вечером у ворот поместья Майроз остановилась карета. Она была черной и лакированной, запряженной парой вороных, таких неподвижных, что их можно было принять за статуи, а на дверце блестел серебряный ключ, обвитый терновой ветвью. Никто из дома не вышел ей навстречу, и никто из кареты не постучал в ворота. Она просто стояла в сумерках у кованой решетки, как будто кого-то ждала.

Леди Анна подошла пешком, со стороны Цветочной аллеи, кутаясь в дорожный плащ. Дверца открылась перед ней сама, и она, помедлив, забралась внутрь. В карете пахло сандалом и лекарствами. Граф Байрон Черный сидел на бархатных подушках, укрыв колени пледом, и выглядел гораздо старше своих сорока девяти лет.

Рядом с ним Анна казалась его дочерью, хотя всякий, кто знал их обоих, сказал бы, что на самом деле все обстоит ровно наоборот. Он был красив той суровой, изящной красотой, какая бывает у старых портретов, но под глазами у него залегли тени, и когда он улыбнулся гостье, улыбка вышла усталой.

— Анна. Вы все такая же рыжая. Я рад.

— Вы прислали мне записку, — сказала она, не здороваясь. — Через ребенка. Двенадцать лет вы ничего не просили, а теперь присылаете записку через ребенка.

— Я никогда ничего не просил, потому что мне ничего не было нужно. — Байрон закашлялся, прижав к губам платок с черной каймой, и Анна невольно наклонилась к нему, но тут же остановилась. — Теперь нужно. Присмотрите за мальчиком Майрозов до Церемонии. Это все.

— Зачем он вам?

Граф посмотрел на окна поместья, где в самой высокой башне флигеля горела одинокая свеча.

— Затем же, зачем когда-то были нужны вы, — тихо сказал он. — Чтобы он остался жив.

Анна долго молчала. Ее рука сама собой коснулась груди, там, где под плащом и под платьем ничего не было, но где ей всегда чудилась тяжесть чужого медальона.

Двенадцать лет назад, в руинах на краю Темных Земель, этот человек, тогда совсем еще молодой рядом с ней, держал ее голову на коленях и говорил то же самое. Она тогда поверила ему, и он не солгал. Она жила. Но ни на один день с тех пор не забывала, чем за это заплачено и кто остался лежать в тех руинах вместо нее.

— Я присмотрю, — сказала она наконец. — Не ради вас.

— Я знаю, — ответил Байрон. — Поэтому и прошу именно вас.

Она вышла, и дверца закрылась. На запятках кареты, все это время неподвижный, как вороные кони, стоял мальчик в черной ливрее без герба. Когда Анна прошла мимо, он не поднял на нее глаз. Байрон постучал в стенку, и карета тронулась, но, прежде чем она скрылась за поворотом, граф опустил окно и протянул наружу свой шерстяной шарф.

— Холодно, — коротко сказал он. — Надень.

Мальчик на запятках взял шарф и обмотал его вокруг шеи. Всю дорогу до поворота он не сводил взгляда с той единственной свечи в окне башни, и в его глазах не было ничего, кроме внимательного, терпеливого ожидания.

* * *

Килиан вернулся к себе поздно. У двери спальни он остановился, потому что на дверной ручке была завязана голубая шелковая лента. Узел был аккуратный, бантом, каким завязывают подарок. Килиан точно знал, что не повязывал его сам. Он развязал ленту, подержал ее в пальцах и, сам не зная почему, не выбросил, а сунул под подушку.