Тайна Фотлейна

На козлах было холодно, и кучер, пожилой гном с трубкой, всю дорогу делал вид, что Макса не существует. Мальчик сидел, нахохлившись, и смотрел на крыши третьего кольца, по которым ползли длинные вечерние тени. Он знал короткую дорогу к Цветочной аллее, как знал все короткие дороги в городе: Нувориши веками учили сыновей находить пути туда, куда другие не ходят. Отец говорил, что это единственное, на что их род годится. Макс думал об этом каждый раз, когда видел герб Майрозов. Окошко за его спиной приоткрылось.

— Ты ведь не собирался драться, — сказала Анна. Это был не вопрос.

— Собирался, — буркнул Макс.

— Нет. Ты хотел его предупредить и не знал как. — Она помолчала. — О чем?

Макс долго не отвечал. Карета миновала мост, и внизу блеснула темная вода канала.

— Мой отец вчера продавал кому-то старые карты катакомб, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Нижних уровней, тех, что уходят под пятое кольцо. Покупатель спрашивал, в каком доме живет мальчик, который колдует до Церемонии. Отец сказал, что не знает. — Макс сглотнул. — Он врал. Он знает. Весь город скоро будет знать, если этот идиот не научится держать свои книги в сумке.

Окошко закрылось не сразу. Анна смотрела на затылок мальчика, на его упрямо выпрямленную спину, и думала о том, что дети этого города слишком рано учатся скрывать, кого они любят.

Ники проводил карету глазами и хмыкнул:

— Она точно что-то знает.

— Она знает все, — сказал Килиан. — Это ее работа.

Он и подумать не мог, что в кармане дорожного плаща Анны лежит письмо из двух строк. «Мальчик Майроз. Присмотрите за ним до Церемонии». Подписи не было, только оттиск печати: серебряный ключ, обвитый терновой ветвью.

* * *

Дома Килиан швырнул сумку у порога и захлопнул за собой дверь библиотеки так, что задребезжали витражи. Книги, вывалившиеся из сумки, сами собой поднялись и одна за другой поплыли на полки. Большой атлас магических существ мягко спланировал ему на колени и раскрылся на странице о гарпиях, а свечи на столе вспыхнули разом, хотя никто их не зажигал. Килиан посмотрел на них с тоской.

Магия больше не пряталась. Она вела себя в его присутствии как ласковое, бестолковое домашнее животное, которое не понимает, почему хозяин им недоволен. Он ушел спать рано, не дождавшись родителей, и уснул почти сразу.

Ближе к полуночи в оранжерею, по обыкновению ворча, зашел Фоукс. Садовник семьи Майроз ненавидел цветы, и Ольгерд утверждал, что именно поэтому лучшего садовника не найти во всех Цивилизованных землях: он никогда не жалеет ветки при обрезке. Фоукс обходил оранжерею каждую ночь с фонарем, проверяя, не забрался ли кто под стекло, и в эту ночь, проходя мимо мандаринового дерева, вдруг остановился. Его левая рука, которую он никогда не показывал без черной перчатки, дернулась сама собой, как дергается собака на поводке, учуяв зверя. Фоукс перехватил собственное запястье правой рукой и медленно, очень медленно отодвинул кадку.

За ней стоял горшок с голубой розой. Цветок был свеж, как утренний бриз, и по краю каждого лепестка шла бархатная черная кайма. Садовник долго смотрел на розу, и в его усталых глазах промелькнуло что-то, чего в доме Майроз не видел никто: страх. Потом он вернул кадку на место, так, чтобы горшка не было видно, и вышел, не сказав ни слова. Рука под перчаткой еще долго не могла успокоиться.

Ему снилась черная вода. Она лежала где-то очень глубоко под городом, гладкая и неподвижная, как стекло, и над ней в темноте медленно раскачивалась веревка. Веревка была старая, разлохмаченная на конце и завязанная тем самым узлом, который мальчик однажды видел на гравюре в книге о казнях. Ветра не было. Веревка все равно качалась, мерно, как маятник, будто кто-то невидимый только что из нее высвободился. А из-под воды, из такой глубины, где не бывает ни звуков, ни света, поднялся голос, низкий, бархатный и неожиданно печальный.

«Скоро», — сказал он.

Килиан закричал во сне, но крика не услышал никто, кроме одного человека. Гелен как раз поднимался по лестнице, вернувшись с позднего приема, где весь вечер слушал, как магистры спорят о переносе Церемонии.

Он остановился у двери кузена и долго стоял, положив ладонь на дверную ручку и не решаясь ее повернуть. Из-за двери доносилось неровное дыхание. Наконец Гелен отпустил ручку, вынул из кармана мелок из Архива печатей и начертил на дверном косяке маленький знак, похожий на запертый замок. Знак вспыхнул голубым и погас. Дыхание за дверью стало ровным.

— Глупец, — едва слышно сказал Гелен, и в его голосе не было ни капли злости.

Он ушел к себе, а в галерее на втором этаже безымянный оруженосец на портрете еще долго смотрел на дверь Килиана, и голубая лента на его рукаве едва заметно колыхалась, хотя в доме не было ни одного открытого окна.

Глава 2. Шепот теней

Раз в году Фотлейн открывал ворота, и раз в году город, который считал себя тихим и ученым, на неделю превращался в ярмарку. Обычно в столицу магических искусств не пускали никого, кроме торговцев с подорожной грамотой и родственников учеников.

Но в дни перед Церемонией Становления сюда съезжались королевские послы, присматривающие будущих придворных чародеев, настоятели храмов в поисках жрецов и главы орденов, которым всегда не хватает талантливых новичков. Так было веками. В этом году, однако, гостей приехало столько, что трактирщики второго кольца сдавали уже не комнаты, а углы, и все равно не успевали.

На рассвете у внешних южных ворот спешилась свита кронпринца королевства Крови Дракона и двинулась по Гостевому тракту. Дагоны, наследники древних драконов, шли за его каретой пешком, и под их сапогами шипела роса, словно булыжник мостовой был им не по нраву. Стражник у ворот, проверяя грамоты, старался не смотреть им в глаза, в которых тлели вертикальные зрачки.

Немного позже по главной улице прошествовали белые паломники Храма Света с пением и колокольчиками, а ближе к полудню на площади Девяти приземлилась свита Короля фей, и цветы на всех клумбах вокруг разом повернули к ней головки, как придворные, заметившие государя. Даже старожилы, видевшие сотни Церемоний, не могли вспомнить, когда в последний раз в город одновременно приезжали морской народ, Архонты с ангельской кровью и охотники на чудовищ из двух кланов, которые обычно не выносят друг друга.

Город делился не на кварталы, а на девять колец, вложенных друг в друга, как годовые кольца дерева, и каждое было обнесено собственной стеной, причем ни одна ограда не походила на другую: одни сверкали камнем, другие звенели, третьи, если верить старожилам, по ночам тихо тикали, как часы.

В самом сердце стояла Академия, вокруг нее теснились мастерские и лавки второго кольца, третье принадлежало Храму и ритуальным площадкам, а четвертое занимали поместья старых родов. Пять внешних колец гости видели только мельком.

От городских ворот к четвертому кольцу их вел Гостевой тракт, прямой, как стрела, коридор между высокими стенами, и сворачивать с него не дозволялось никому. Над стенами тракта виднелись крыши, шпили и темные сады, но что происходит за ними, приезжим не рассказывали, и в путеводителях, которые бойко продавали у ворот, о пятом кольце и всех, что лежали дальше, писали одну строчку: «Закрыто к посещению по распоряжению Совета».

У каждого кольца, кроме того, была вторая, подземная половина, и о ней путеводители молчали вовсе. Живые спускались туда редко и неохотно. Внизу, под мостовыми и садами, жили те, кто не выносит солнца, и в Фотлейне, городе, где магов больше, чем булочников, таких набиралось немало.

Под вторым кольцом держали свои лавки вампиры-ростовщики, под третьим молились те, кому закрыт вход в Храм Света, а под четвертым, под поместьями старых родов, тянулись катакомбы, где лежали мертвые этих родов и где, по слухам, не все они лежали спокойно.

Весь город гудел от слухов. Говорили, что оракулы разных народов в одну и ту же ночь увидели один и тот же сон и что на этой Церемонии решится судьба мира.

* * *

— Оракулы ошибаются через раз, — сказал Ольгерд Майроз, отодвигая тарелку с таким видом, словно та распускала сплетни. — Истинных прорицателей за всю историю Риалока можно пересчитать по пальцам одной руки, и ни один из них не жил в этом столетии. Если все это нашествие из-за снов, гостей ждет большое разочарование.

— Сны видели не один и не два оракула, — спокойно возразила Юлианна, разливая чай. Фарфоровый чайник при этом держался в воздухе сам, но наклонялся только тогда, когда хозяйка едва заметно кивала. — Эльфы, морской народ, жрицы Храма. Они не сговариваются даже о погоде.

— Тем хуже. Значит, им что-то нужно от нас, и я хотел бы знать что. — Ольгерд посмотрел на сына, который сидел над остывшей кашей, почти не притронувшись к ней. — Лучше бы детям держаться подальше от всех этих послов.

— Твоя семья нажила состояние, продавая эликсиры этим самым послам, — заметила Юлианна, и в ее голосе мелькнула насмешка.

— Наши эликсиры спасают жизни, — возразил алхимик, слегка покраснев, и снова взялся за чашку.

Килиан слушал их вполуха. Ночью ему снились черная вода и веревка, но утром он проснулся неожиданно спокойным, словно кто-то ночью укрыл его вторым одеялом. Он не знал, что на косяке его двери до сих пор светится маленький голубой знак, похожий на запертый замок, и что тот, кто его начертил, сейчас входит в столовую, на ходу застегивая чистую мантию.

Гелен сел напротив кузена, налил себе чаю и посмотрел на него поверх чашки.

— Ты похож на утопленника, недоразумение. Тебе снились кошмары, или ты всю ночь сочинял, как бы опрокинуть на меня еще что-нибудь?

Килиан покраснел и уткнулся в кашу. Юлианна укоризненно взглянула на племянника, но тот уже повернулся к дяде.

— Отец тоже говорил, что оракулы ошибаются через раз, — небрежно сказал Гелен, намазывая хлеб маслом. — А потом в одну ночь они не ошиблись.

За столом стало тихо. Ольгерд поставил чашку на блюдце так осторожно, будто она могла взорваться, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— У меня эксперимент в лаборатории, — сказал он ровным голосом и вышел, не взглянув на племянника.

Гелен проводил его взглядом и продолжил есть, но Килиан, который хорошо умел замечать то, что от него прятали, увидел, как у кузена дрогнула рука с ножом. Он знал, что отец Гелена погиб тринадцать лет назад, в тот самый год, когда родился сам Килиан.

Больше он ничего не знал. В доме Майроз об этом не говорили, и даже слуги, которые обожали сплетничать о соседях, становились немыми, стоило кому-нибудь упомянуть старшего, сводного брата Ольгерда.

Юлианна вздохнула и вынула из рукава конверт из плотной бумаги.

— Раз уж вы оба так прекрасно ладите, — сказала она, — у меня для вас поручение. На Церемонии каждая семья приносит в храм семена первоцвета Эстиры, и я всегда покупаю их у старого Бертрама на храмовом рынке. В этом году на ярмарке будет давка, так что пойдете вместе. Гелен, ты присмотришь за кузеном.

— Я? — Гелен поднял бровь. — Тетя, у меня обход в Архиве.

— Обход подождет, — мягко сказала Юлианна тем особым голосом, после которого в доме обычно больше не спорили.

* * *

До третьего кольца было полчаса пешком, и Гелен шел так быстро, что Килиан едва за ним поспевал. Город в этот день казался тесным и чужим. Над мостовой плыли запахи жареных каштанов и драконьего перца, у каждой лавки толпились гости, говорящие на десятке языков, и даже кристальные бабочки, которые обычно лениво дремали на клумбах, нервно кружились над головами прохожих, не находя себе места. Гелен прокладывал путь сквозь толпу и всю дорогу не умолкал.

— Не глазей на дагонов, они это ненавидят. Не трогай ничего на прилавках, тут половина товара проклята, а вторая половина фальшивая. И, во имя всех Семерых, не вздумай сделать что-нибудь своими руками, — он выразительно покосился на кузена. — В прошлый раз пострадала моя лучшая мантия.

— Это вышло случайно, — пробормотал Килиан.

— У тебя все выходит случайно. Это и удручает.

Килиан хотел огрызнуться, но заметил странную вещь. Гелен все время шел со стороны улицы, по которой катились телеги и гарцевали всадники, а Килиана держал у стены. Когда мимо проносилась особенно лихая карета, кузен, продолжая язвить, будто невзначай отодвигал его плечом подальше от колес. Килиан решил, что это случайность. В конце концов, у Гелена все выходило случайно.

На подходе к храмовому рынку толпа стала гуще, и у Килиана вдруг перехватило дыхание: кто-то крепко дернул его за пояс, где висел кошелек с маминым конвертом. Он обернулся и увидел мальчишку лет десяти, тощего, чумазого, в слишком большой куртке с чужого плеча. Мальчишка уже нырял в толпу, но не успел. Гелен поймал его за запястье, одним плавным движением, даже не повернув головы, будто ждал этого с самого начала.

— Второе кольцо? — холодно спросил он, разглядывая добычу.

Мальчишка зажмурился и кивнул. Он был так худ, что пальцы у него едва не просвечивали. Килиан ждал, что кузен позовет стражу: от такого правильного Гелена ничего другого ждать не приходилось. Но Гелен разжал пальцы мальчишки, забрал кошелек, а потом, к изумлению Килиана, вложил в грязную ладонь серебряную монету.

— На кухне храма сегодня раздают похлебку для гостей, — сказал он тихо. — Скажешь, что от Майрозов. И если я еще раз увижу тебя на этом рынке, Инквизиции понравится твое лицо. Иди.

Мальчишка исчез, будто его и не было. Гелен бросил кошелек кузену так, что тот едва его поймал.

— Держи крепче, недоразумение. Или привяжи к поясу морским узлом, раз уж мозгов не хватает.

Килиан смотрел на него во все глаза, но Гелен уже шел дальше, и лицо у него было такое же скучающее, как всегда.

Старый Бертрам торговал семенами на одном и том же месте у храмовой ограды последние шестьдесят лет. Он был так стар, что казался вырезанным из корня, и при виде Гелена расплылся в беззубой улыбке. Семена первоцвета Эстиры хранились у него в глиняных горшочках, запечатанных воском, и он отсчитывал их по одному, как монеты. Последнее зернышко, отдавая Килиану, старик вдруг задержал в его ладони и прищурился.

— Теплое, — удивленно сказал он. — Надо же. Майрозам всегда доставались лучшие, но чтобы семя грелось в руке… Такого я со времен вашего деда не припомню.

Гелен взял кузена за плечо и увел, прежде чем Бертрам успел сказать что-нибудь еще.

* * *

Обратно Гелен повел другой дорогой. Он сказал, что так короче, и Килиан не стал спорить, хотя прекрасно знал, что через Площадь Покаяния без нужды никто не ходит. Площадь лежала у нефритовой стены, которой четвертое кольцо отделялось от пятого. В стене были ворота, которых никто не помнил открытыми.

Здесь никогда не торговали и не играли дети. Посреди площади, на каменном помосте, стояла виселица. Ею не пользовались уже три года, и все же городской совет почему-то каждый год приказывал смолить ее столбы заново, отчего они блестели на солнце, будто после проливного дождя.

У подножия помоста лежал букет вереска. Не засохший, не прошлогодний, а свежий, перевязанный простой бечевкой, с капельками росы на лиловых цветках. Гелен на мгновение замедлил шаг, совсем немного, так что любой другой ничего бы не заметил. Но Килиан заметил, потому что сам почему-то остановился как вкопанный и смотрел на вереск, не в силах отвести глаз.

— Кого здесь повесили? — спросил он.

— Того, кто сунулся куда не следует, — ответил Гелен, не оборачиваясь. — Не глазей.

Он никогда не смотрел наверх, туда, где на перекладине когда-то висела петля. Об этом не знал никто: ни тетя, ни дядя, ни тем более этот бестолковый мальчишка, который сейчас таращился на помост, будто увидел привидение. Каждую неделю, в один и тот же день, на рассвете, Гелен приносил сюда вереск, клал его у подножия помоста и уходил, не поднимая головы. Так продолжалось три года. Сегодня был не его день, и вереск принес не он. Гелен смотрел на чужой букет, и что-то холодное медленно поднималось у него от желудка к горлу.

— Гелен, — позвал кто-то от стены, и он обернулся с облегчением.

К ним шел стражник в синем плаще Совета, начальник караула у закрытых ворот. Гелен кивнул кузену на лестницу у стены, которая вела вниз, к заброшенному входу в катакомбы.

— Стой здесь и никуда не лезь, — сказал он. — Мне нужно перекинуться словом с капитаном. Пять минут. Если за пять минут ты умудришься что-нибудь сотворить, я лично сообщу об этом твоей матери.

* * *

Килиан не успел обидеться, потому что из темноты под лестницей бесшумно поднялся Орсон. Он вынырнул из подземного хода так, словно сам был частью катакомб, с маленьким масляным фонарем в руке и паутиной на плече, которую даже не потрудился стряхнуть. Бледный, с бесцветными волосами и черными глазами, которые казались еще больше в полутени, он остановился в двух шагах от друга и молча оглядел его с головы до ног. Килиан знал этот взгляд и заранее приготовился оправдываться.

— Ты рассказал Ники, — сказал Орсон.

— Он сам догадался. Я даже не кивнул.

— Но и не отрицал. — Орсон помолчал. — Килиан, если о тебе узнает кто-то, кроме нас троих, тебя не накажут. Тебя заберут.

— Ники никому не скажет.

— Ники — нет, — согласился Орсон и посмотрел в сторону стражника, с которым разговаривал Гелен. — Но Макс вчера слышал. И не только он.

Килиан хотел спросить, откуда Орсон это знает, ведь вчера его не было на Цветочной аллее, но друг уже понизил голос и подошел ближе, почти вплотную, как делал всегда, когда говорил о том, что слышал внизу. Он знал, что Килиан не любит, когда его касаются, и потому никогда не касался. Только становился рядом, плечом к плечу, так близко, что можно было чувствовать холод подземелья, который пропитал его куртку.

— Я спрашивал духов о тебе, — сказал Орсон. — Внизу, под нашим кольцом. Еще неделю назад. Дядя не знает, он бы запретил. Духи старых магов обычно болтливы, они жалуются на сырость и на потомков, которые забыли их имена. А теперь они перестали жаловаться. Они говорят только одно.

— Что?

— Мертвые внизу начали считать дни. — Орсон смотрел на него, не мигая. — Не годы, не столетия. Дни. Как будто чего-то ждут и знают, когда оно придет.

Под лестницей тянуло сыростью, и Килиан вдруг почувствовал, что ему холодно, хотя весеннее солнце над площадью впервые за эту весну грело по-настоящему.

— И еще, — добавил Орсон. — Позавчера на нижнем уровне, за решеткой, где катакомбы уходят под пятое кольцо и куда триста лет никто не ходил, я нашел следы сапог. Свежие. Человек шел уверенно, нигде не сворачивал и ни разу не заблудился. Как будто у него была карта.

Килиан думал о вереске, о закрытых воротах, о голосе из своего сна, сказавшем «Скоро», и мысли его кружились все быстрее, как те испуганные бабочки над рынком. В груди поднималось что-то горячее и тяжелое, и он не мог понять, что это: страх, обида на Орсона за упрек или на себя за то, что он такой, какой есть. На Площади Покаяния потемнело.

* * *

Туч не было. Еще минуту назад небо над Фотлейном было высоким и чистым, а теперь оно стремительно наливалось свинцом прямо над нефритовой стеной, будто кто-то пролил в небесную воду чернила.

Ветер ударил в лицо, сорвал с головы Орсона капюшон и швырнул на мостовую букет вереска, а через мгновение по камням застучали первые тяжелые капли. Стражник у ворот задрал голову, и даже отсюда было видно, как у него отвисла челюсть. Орсон посмотрел на друга и все понял.

— Килиан, — сказал он спокойно, как говорят с лошадью, которая вот-вот понесет. — Это ты. Остановись.

Килиан знал, что это он. Он чувствовал, как гроза тянет из него силу, как нитку из клубка, и чем сильнее он пытался ее удержать, тем быстрее разматывался клубок. Молния ударила в нефритовую стену в каких-нибудь тридцати шагах от них, и мир на мгновение стал белым.

В этой белизне, прежде чем зрение вернулось, Килиан увидел то, чего никто, кроме него, заметить не успел. Вдоль стены, от земли и до самого гребня, проступила тонкая светящаяся трещина, будто за нефритом горел огонь и наконец нашел щель. Она вспыхнула и погасла, а за ней, глубоко-глубоко, на самом пределе слуха, что-то тяжело вздохнуло.

А потом на него опустилась темнота. Теплая, пахнущая чернилами, воском и мокрой шерстью. Это был плащ. Гелен, который в мгновение ока оказался рядом, накрыл кузена с головой и прижал к себе, крепко, почти до боли, закрывая его от ветра, от дождя и, кажется, от всего города.

— Дыши, недоразумение, — сказал он ему прямо в макушку тихим, совершенно незнакомым голосом. — Медленно. Вдох. Еще один. Вот так. Я здесь. Ничего не случилось.

Килиан дышал. Сначала рвано, со всхлипами, потом ровнее. Сердце Гелена колотилось у него над ухом так быстро, что было удивительно, как кузен вообще может говорить спокойно. Гроза над площадью захлебнулась, ветер, словно устыдившись, улегся у стены, а последний раскат грома ушел куда-то вниз, в землю, и затих под ногами.

Когда Гелен откинул плащ, небо снова было чистым. Мостовая блестела от воды, капли падали с карнизов, и только черная полоса на нефритовой стене, там, куда ударила молния, дымилась, как погасшая свеча. Гелен уже стоял в двух шагах от кузена, отряхивая мантию, и выглядел как человек, которого бесконечно утомил весь этот день.

— Прекрасно, — сказал он своим обычным ледяным тоном. — Теперь у тебя мокрые семена, а у меня мокрый плащ. Пошли домой, пока ты не наколдовал нам наводнение.

Орсон, который все это время стоял рядом, не сказал ни слова. Он смотрел не на Килиана и не на дымящуюся стену. Он смотрел на Гелена. В тот короткий миг, когда Гелен откидывал плащ и думал, что никто на него не смотрит, Орсон успел разглядеть его лицо. Такого лица у Гелена он не видел никогда.

На краю площади, под навесом, стояли двое паломников Храма Света. Один из них медленно, не отрывая взгляда от младшего Майроза, начертил в воздухе знак, отгоняющий зло. Другой достал из рукава маленькую книжку в кожаном переплете и что-то в нее записал.

* * *

Домой они вернулись мокрыми и мрачными. Оскар встретил их в холле, бросил взгляд на промокший плащ молодого господина Гелена, на бледное лицо юного господина Килиана и, не задав ни единого вопроса, приказал подать в малую столовую горячий шоколад. Розалин принесла его сама.

Кувшин был такой большой, что доставал бы маленькой горничной почти до пояса, поэтому он плыл перед ней по воздуху и так старательно наклонялся к чашке Килиана, что налил ее до краев и еще добавил сверху горку взбитых сливок, хотя сливки никто не просил.

— Он за вас переживает, — смущенно объяснила девочка, кивнув на кувшин. — Мы все видели тучу над стеной. Из сада было видно.

— Это была обычная весенняя гроза, — сказал Гелен, прежде чем Килиан успел открыть рот. — Ничего не случилось.

Оскар, стоявший у буфета, чуть заметно наклонил голову, и в этом движении было столько вежливого недоверия, что Розалин уронила ложку. Гелен допил шоколад одним глотком, поднялся и уже в дверях, не оборачиваясь, бросил:

— Оскар, у юного господина мокрые ноги. Проследи, чтобы он не слег перед Церемонией. Не хватало еще, чтобы Майроза на ритуал несли на носилках.

Дворецкий проводил его взглядом и, когда дверь закрылась, произнес в пространство, ни к кому особенно не обращаясь:

— Молодой господин Гелен сегодня удивительно многословен.

Килиан не понял, что он имел в виду. Розалин спрятала улыбку в передник.

* * *

В это же время на другом конце четвертого кольца, в доме, который соседи называли не иначе как «лавкой старьевщика», Макс Нувориш стоял в дверях отцовского кабинета и смотрел, как Эрнест Нувориш пересчитывает золото. Монеты были новые, незнакомой чеканки, и отец складывал их в столбики с той нежностью, с какой другие люди гладят собак.

— Кто он? — спросил Макс.

— Покупатель, — не поднимая головы, ответил отец. — Честный покупатель, который платит вперед. Таких в этом городе мало, если ты не заметил.

— Он спрашивал про Майроза.

Эрнест наконец поднял глаза. Он был крупным, загорелым, с руками, покрытыми мелкими шрамами от ловушек в древних гробницах. В его взгляде не было злости, только бесконечная усталость человека, который всю жизнь доказывает, что он не хуже других, и всю жизнь проигрывает.