УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 1: «БИЛЕТ»

УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 1: «БИЛЕТ»

Глава 1. Пролог

1951 год

Вы знаете, что такое счастливый билетик? Вообще, откуда появилось это понятие, почему оно закрепилось в нашем сознании?

Давным‑давно, ещё при коммунизме, в обществе всегда и все старались говорить правду, и сознательность была «эталоном» правильного гражданина. Тогда, в далёком 1951‑м, в общественном транспорте стояли такие небольшие коробочки с рулоном билетиков для права проезда. В середине прозрачной крышки была прорезь для монет — куда просто так клали денежку, медную, конечно, не бумажную, — и она падала на резиновую ленту, которая продвигала эту денежку куда‑то внутрь этой железной коробки. Продвигая денежку, одновременно выдвигался билетик — честный обмен с правом проезда.

Каждый в стране знал: оплата проезда — святое. Этого никто не контролировал, а контролировали сами же пассажиры, которые ехали в транспорте — неважно, трамвай, троллейбус или метро. Само слово «не заплатил» было сродни социальному преступлению — это как курящий подросток на остановке. Сами же граждане, ожидающие транспорт, могли отвести его чуть ли не в детскую комнату милиции и найти его родителей!

Да‑да, так было, и это правда. Хотя сейчас, уважаемый читатель, вы, возможно, восприняли это как сказку или выдумку. Нет, правда так и было — можете спросить у своих прабабушек и прадедушек! Всем огромного здоровья им и долголетия!

В один из летних дней 1951 года мальчик по имени Ваня поехал по заданию мамы на рынок — всего в пяти остановках от дома. В одной руке он гордо сжимал медный пятак — на проезд, а в другой — ещё несколько монеток. И в охапку нёс бидон для молока. Раньше именно так и покупали — в бидонах.

Обратно на транспорте молоко было не довести: слишком надёжные были рессоры у тогдашних автобусов. Долго служили, но трясли изрядно. Поэтому детишки ходили за молоком на рынок к большой бочке пешком — чтоб не расплескать в автобусе.

Ивану повезло в этот день. Мама сказала: «Доедешь до рынка на автобусе — раньше займёшь очередь, и молоко будет свежее». Ваня гордился тем, что ему выпала такая честь — ехать как взрослый в большом автобусе, да ещё и за деньги, по‑настоящему, за целый пятак! Он испытывал настоящую гордость за себя и за то, что едет за молоком, да в придачу и на автобусе, наблюдая, как его друзья и знакомые идут пешком.

Он еле дотянулся до кассы в автобусе, сам положил пятак в прорезь прозрачной крышки, а потом начал проворачивать ручку, чтоб монетка упала в ящик. И сбоку наконец показался его первый самостоятельно купленный билетик! Это было событие.

Один попутчик — пожилой мужчина — хотел помочь ему провернуть ручку, но Ваня резко, но вежливо сказал:

— Спасибо, дедушка, я сам справлюсь, я взрослый уже.

Дедушка решил подыграть:

— Да, точно, прости. Я вижу, ты сам едешь за молоком — молодец.

Иван потянулся и наконец оторвал свой билетик за проезд. Он обнаружил на билетике заветную серию — УЗ‑001. Он слышал в школе, в раздевалке после уроков, как мальчишки рассказывали о счастливых билетиках: что иногда там одинаковые цифры. «Мне папа тогда принёс — там было 007», — говорил один. А другой отвечал: «А мне принёс — там было 019». Они спорили, но Ваня запомнил одно: если две цифры повторяются, билетик счастливый. И, странно звучит, но его надо обязательно разжевать и съесть, а перед этим загадать желание!

Ваня подумал и сказал: «Вот моё желание: всегда буду ездить на автобусе за молоком, чтоб успеть раньше всех!» Его прямо засветило изнутри от счастья. Он с радостью прожевал и проглотил билетик.

На третьей остановке в автобус вошёл контролёр:

— Уважаемые пассажиры, предъявите билеты на проверку.

Ваня понял, что билета у него нет и будут проблемы. Но ещё тогда, в шесть лет, он был как‑то особенно смышлён. Седовласый мужчина всё это видел — как Ваня загадал желание и съел своё право проезда в буквальном смысле. Он обратился к кондуктору:

— Я заплачу за мальца.

Но Ваня снова одёрнул его:

— Не надо, я сам.

Он моментально опустил пятак из другой руки — часть денег, которые предназначались на молоко, — и быстро получил от железного ящика новый билет. Он показал контролеру:

— Вот мой билет.

На следующей остановке он вышел. Почти напротив остановки, на входе рынка, стояла большая бочка с молоком. Около неё сидела продавщица, похожая сама на молоко: в белом, как снег, халате и такой же шапочке. Ваня подошёл и сказал:

— У меня только на полбидона.

Продавщица молча налила ему литр молока, забрала его мелочь, которая упала в её бездонный фартук — как и те пятаки в железный ящик кассы автобуса.

Ваня шёл домой чернее ночи. Он понимал: была гордость и уважение к самому себе в начале его пути, потом — счастье и безмерная радость, что ему, впервые в жизни едущему на автобусе, сразу попался счастливый билетик. А теперь — безмерный стыд, досада и грусть: домой маме он принесёт только полбидона молока.

Он шёл медленно, но понял: мама затем и послала его на автобусе, чтоб было быстрее, — и ускорил шаг.

Мама встречала его дома:

— Сынок, всё хорошо?

— Нет, — ответил Иван, — не хорошо.

Потом он рассказал почти со слезами на глазах про всё, что приключилось с ним за это утро.

— Сынок, — сказала мама, — знаешь, главное, что ты цел и невредим, а молоко… Пусть полбидона, зато оно свежее‑пресвежее.

Иван снова обрадовался. На этот раз настроение у него было хорошее весь день! Но эти утренние качели настроения не давали ему покоя перед сном. Он никак не мог понять: почему вроде бы простые, обычные события, возникшие из ниоткуда фактически, — почему они несут в себе эти непонятные перепады настроения?

Пришла мама, поцеловала его перед сном, и он уснул.

29 лет спустя...

Молодой доцент кафедры психологии Иван Сергеевич проснулся, как и всегда, ровно в 6:00, и начал утро с зарядки. Он вспомнил сон, который напомнил ему его далёкое детство. И ещё он ощутил чувство странной незаконченности: что тогда, почти 29 лет назад, он, как и сейчас, задаёт себе тот же вопрос — что важнее? Чувства, которые мы ощущаем внутри, или эмоции, которые выражаем снаружи, — что главнее?

Глава 2. Волнения

1980 год был знаменательным. Вся страна готовилась к Олимпиаде. Все министерства и ведомства, включая правительство, прекрасно понимали масштаб события.

Иван Сергеевич в который раз смотрел новости и понимал: в этот раз местом проведения спортивных состязаний мирового масштаба была выбрана страна, в которой он живёт.

Всеобщая изолированность от «запрещённых» в то время веяний современной моды, зарубежных продуктов питания, жёлтой иностранной прессы несла в массы спокойствие и размеренный жизненный уклад. Резкий «вброс» инфоповодов такого размаха плодил предвкушающие настроения — заглянуть «за ширму» Запада и вкусить многое из того, что до этого было недоступным простому гражданину.

В институте давно шли разговоры о разрастающейся эйфории предвкушения данного события. И все слои общества понимали это «по‑своему». Официально вся страна готовилась к Олимпиаде. Но были и те, кто давно променял радости простого обывателя на заморские шмотки и дефицитные товары из‑за рубежа.

Предвкушение того, что скоро с Запада хлынет поток импортного разнообразия вместе с многочисленными спортивными делегациями, будоражило воображение не только простых граждан, но и «непростых». То тут, то там в стране возникали «вспышки» предвкушения и эйфории. И, как следствие, психика многих людей не выдерживала, и они зацикливались на «западной» теме.

На прошлой неделе состоялось внеочередное совещание аналитиков Центра изучения психологической обстановки в стране, на которое был приглашён Иван Сергеевич и большая часть его руководителей.

Была поставлена предельно простая, на первый взгляд, задача: определиться с методами работы с психически нестабильными гражданами, определить качественное воздействие медикаментозного и психиатрического лечения. А главное — скорректировать изучение сроков накопительного эффекта препаратов.

Молодой доцент держал в руках исписанный листок, вырванный из блокнота, и детально изучал самолично написанный протокол собрания.

«Если они не знают, когда закончить терапию, и всем нужно знать уровень, базовое состояние пациента, при котором в медицинской карте можно с уверенностью поставить штамп „здоров“, обычными беседами, тестовым тестированием и карточками Роршаха однозначно не обойтись», — подумал он и затем повторил вслух:

— Пациент может притвориться, в конце концов!

Он встал, подошёл к стеклянному шкафу с большим количеством медицинской и научной литературы, стоявшему у него за спиной. Открыв стеклянную дверь, он обратил внимание на одну из изрядно потрёпанных книг: Ганс Бергер «Об электроэнцефалограмме человека» (1929 год).

Он открыл книгу, затем медленно начал перелистывать уже знакомые страницы.

«Да, альфа‑ритм, всё верно. Но каким образом можно определить с помощью аппарата ЭЭГ то, что мне нужно?» — задумавшись уже в который раз за день, Иван Сергеевич посмотрел на часы, затем на окно. Был полдень — пора обеда.

В прошлом обед был ритуалом не только для научной элиты. В стране старались соблюдать такие, никому не понятные традиции, как «среда — рыбный день», «первое, второе и… компот» — обязательно из сухофруктов. Ну и, конечно, пришедшее из детсадов и надёжно закрепившееся в головах населения понятие «полдника»: это третий лёгкий приём пищи в конце рабочего дня, состоящий из чая, бутерброда и яблока, как правило, взятого работником с собой из дома.

Обычаев, истоков которых никто уже не помнил и над которыми не задумывался, было множество. Жизненная политика того времени была устроена просто: на всё был один ответ — «Так принято и заведено». А кем принято, когда и как — не спрашивать, не обсуждать: «Было не принято». Вот такой замкнутый круг.

Мысли о предстоящем обеде и лёгкое чувство голода немного отвлекли внимание Ивана Сергеевича от научных размышлений, и он спустился в столовую.

Взяв поднос, встав в очередь за раздатком, он рассматривал одинаковые тарелки с одинаковым супом, одинаковым пюре с гуляшом и одинаковым капустно‑морковным салатом. В конце раздатка он взял словно клонированный сотни раз стакан с компотом и пару кусочков чёрного хлеба. Положив горстку мелочи кассиру, он невольно подумал: «Зато здесь полная стабильность, предсказуемость и однообразное спокойствие».

Обедая, он обнаружил, что большинство сидящих за столами одеты на удивление однообразно. В магазинах продавалась одна и та же одежда с главной фабрики страны, у многих на руках были похожие часы.

Снова посмотрев на циферблат, он поймал себя на мысли: «А почему я не замечал этого всего раньше?»

В свои 35 лет, имея уже несколько научных трудов на тему «Психология поведения человека, зависящая от внешних факторов», Иван Сергеевич не заметил, что, описывая внешние воздействия окружающих факторов на психику других людей, он не замечал внешних факторов, которые выделялись бы на фоне всего того, что окружало именно его самого.

Ответ на его раздумья родился так же, как и остальные мысли, — спонтанно.

«Так нет же никаких ярко выраженных факторов, всё слилось», — подумал он.

Часы сливались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы. Окружающее его однообразие поражало стабильностью и со стороны воспринималось как окружающий фон, фон самой жизни, который не менялся.

Глава 3. Цикады

Выходной.

Он не выходил из дома целый день. Тридцать пять лет были неким жизненным рубежом. Посвятив всю свою сознательную жизнь науке, дожив до сегодняшнего дня, Иван Сергеевич так и не обзавёлся семьёй. Его вторым домом был институт, в стенах которого он остался после учёбы. Пройденный путь от аспиранта до доцента кафедры психологии занял дольше положенного времени.

«Нужных» связей в учёных кругах на заре своей учёной деятельности у него не было. Теперешнее звание доцента было пределом его карьерных возможностей. Давно смирившись со своим статусом, он считал однокомнатную квартиру — награду за выдающиеся научные труды и педагогическую работу — максимальным апогеем своих личных достижений. Что‑то глобально изменить или привнести в свою жизнь он не мог, а может, и не хотел.

К вечеру, ощутив излишнюю сонливость от бесценно прожитого дня, он подошёл к зеркалу, установленному на массивном трюмо, доставшемся от родителей. Это трюмо он привёз из другого города по настоянию матери. Каждый раз, смотрясь в зеркало, он вспоминал, что родители тоже смотрели в него. Когда он долго смотрел в своё отражение, невольно вспоминал отца — и, казалось, видел его.

На этот раз он рассматривал своё безэмоциональное лицо и пытался сам себе изобразить странные гримасы: открывал рот, морщился, хмурился, поворачивал в сторону голову. Со стороны это смотрелось совершенно нелепо.

На улице начало смеркаться, но фонари ещё не включились. Он продолжал гримасничать перед зеркалом, словно маленький ребёнок. Неожиданно для него самого на кухне засвистел закипевший чайник. Сомов поморщился от неприятного свиста и неспешно пошёл на кухню.

Выключив чайник, он избавился от режущего уши звука. Иван Сергеевич почувствовал лёгкое облегчение: снова воцарилась благодатная тишина выходного дня, нарушаемая лишь тихими трелями стрижей, вездесуще снующих вокруг массивных берёз напротив открытой двери на балкон в комнате.

Машинально взгляд упал на одну из ладоней — она была вспотевшей.

— Из‑за чего я нервничал? — сам себя спросил он. — Неужели из‑за этого резкого свиста?

Насыпав в чашку щепотку мяты и чая и заварив кипятком, он вернул чайник обратно на плиту. Удобно сев в кресло‑качалку из плетёной лозы, Сомов с довольным лицом выдохнул и глотнул ароматной жидкости из кружки. По телу пробежала приятная расслабляющая волна, и на душе стало спокойно и комфортно.

— Так что же происходит? — вслух произнёс он.

Кресло непроизвольно начало раскачиваться.

— Я что, снова нервничаю? — Заметив непроизвольные раскачивания, он резко поставил ногу на пол — движение взад‑вперёд остановилось.

— Всё смешивается… Почему всё смешивается? — Иван Сергеевич буквально завалил себя вопросами. И бесконечно спокойный вечер плавно трансформировался в анализ алгоритма восприятия обыденных вещей и реакций его самого на происходящее вокруг.

— Мы не замечаем обыденности, мы не отдаём отчёта… Мозг не отдаёт отчёта, мозг не замечает… Или… — Он наконец замолчал.

За окном солнце окончательно скрылось, звуки с балкона сменились вечерними звонами цикад.

— Откуда они в средней полосе? Или это из‑за такой сильной жары? — Вставать с кресла не хотелось.

Посмотрев на остатки уже совсем крепкого чая с мятой, он всё же сделал очередной глоток. На этот раз довольно прохладный напиток подействовал на него иначе: в голове появилась ясность, а свежесть уличной прохлады после захода солнца добавила ясности мыслям. Ни о каком сне не могло идти и речи.

Посмотрев на часы, медленно тикающие в такт движению секундной стрелки, Иван Сергеевич всё‑таки встал с удобного кресла и вернулся в комнату, машинально выйдя на балкон. На ещё чуть освещаемом закатом небе появились первые звёзды, в домах напротив почти синхронно зажигался свет в окнах.

«И засыпает, и просыпается», — подумал Иван Сергеевич.

Он пытался специально отвлечь свой пытливый ум от научных размышлений в этот прекрасный выходной. Но мысли уложить всё в единый алгоритм не уходили, а, наоборот, обрастали информацией, которую он раньше не замечал и не придавал ей значения.

Взявшись за поручень балкона обеими руками, он посмотрел вниз с пятого этажа — и в ноги ударила знакомая дрожь от ощущения высоты.

— Так… Достаточно. — Развернувшись и шагнув в комнату, он прилёг на диван и закрыл глаза.

— Внешние воздействия… Они действуют на нас, на наш мозг. Та волна от горячего чая, та дрожь от высоты… Что это? Что это такое? Почему мы ощущаем этот «голос», эти воздействия изнутри, а потом совершаем действия, желая продлить это или, наоборот, остановить?

В этот момент он зажёг спичку, посмотрел на пламя, медленно поднёс к ладони и резко убрал руку.

— Даже если я не захочу, мозг всё равно даст команду, тело её выполнит.

— Хорошо, это рефлексы… Не буду же скатываться в своих рассуждениях до собаки Павлова. Меня интересуют долгие, планомерные воздействующие факторы, их эмоциональный отклик, отклик мозга… Нервные импульсы?

— Нет, это в моменте… Тогда что? От чего остаётся шлейф?

Он резко открыл глаза.

— Гормоны! — произнёс он. — Значит, виною всему гормоны, которые быстро не выходят из организма. Если рефлекс — это нервный импульс, то гормоны — это шлейф, это ключ…

Одновременно с этими словами он почувствовал глубокое облегчение и удовлетворённость своими собственными выводами. Звон цикад стал стихать, и он погрузился в сон.

Глава 4. Ректор

Утро выдалось на удивление бодрым. Иван Сергеевич крепко сжимал свой повседневный портфель и с чувством особой ответственности вкладывал в каждый свой шаг максимум энергии. Казалось, что он пытается утрамбовать под собой асфальт на тротуаре — с таким аккуратным и выверенным, каждым очередным перекатыванием пятки на носок он старательно, метр за метром, приближался к входным дверям своей работы, к своему научному «второму» дому.

В какой‑то миг ему казалось, что его ноги не успевают за его мозгом и телом. Он не просто торопился — он сгорал от нетерпения сообщить то, что лишило его утренних ритуалов и завтрака. Он видел перед собой единственную цель — сообщить срочную информацию самому ректору института психологии. По крайней мере, ему так очень правдоподобно казалось. На самом деле могло случиться, что его умозаключения окажутся не принятыми руководством, и жизнь вернётся в обыденное русло. Но на данный момент в его сознании не было и тени сомнения, что его идея «гениальна».

Иван Сергеевич никого не замечал. Зайдя в холл института, он слышал, как с ним здоровались, но, увидев его стеклянный взгляд, направленный куда‑то вперёд, люди оборачивались и, перешёптываясь, некоторое время смотрели ему вслед.

Наконец он оказался у приёмной ректора. Постучав, открыл дверь. Увидев Сомова, секретарша сообщила, что ректор занят и ещё «некоторое» время придётся подождать.

— Сколько? — резко бросил Сомов, не здороваясь.

— Ну, знаете… Иван Сергеевич, — продолжила секретарша, — мало того что вы не здороваетесь, вы ещё и требуете от меня отчёт о регламенте рабочего времени моего руководителя.

— Понятно, — кратко буркнул Сомов в ответ, взял двумя руками портфель и сел рядом с кабинетом.

Время шло предательски медленно. Постоянные взгляды на часы не помогали. Иван Сергеевич даже постучал пальцем по циферблату — ему показалось, что минутная стрелка вообще остановилась.

Наконец он понемногу успокоился. Сознание начало замечать потёртость паркета, чуть увядшие листья монстеры, отсутствие преподавателей и студентов в коридоре — шла вторая пара лекций. До этого два часа ожидания были настолько сосредоточенными и долгими, что он не заметил звонков между парами.

Неожиданно открылась дверь, и в коридор вышел сам ректор — высокий седовласый мужчина в белой рубашке, жилетке и с аккуратными нарукавниками — обязательным атрибутом его каждодневного наряда.

— Иван Сергеевич? — удивлённо посмотрел он на взъерошенного Сомова. — Что вы тут делаете? А как же ваши лекции? Что случилось?

Сомов поднял голову, немного растерявшись от сказанного, медленно поднялся, не сводя взгляда с ректора, и, практически не моргая, вымолвил, запинаясь:

— В… пятницу… На собрании… Вы говорили о волнениях… о том, что нужно узнать, где… где грань…

Он замолчал. Сильное волнение сыграло с ним злую шутку.

— Так. Иван, успокойтесь для начала, — ректор похлопал его по плечу и, спрятав курительную трубку обратно в карман жилетки, жестом пригласил в кабинет. — Пойдёмте, пойдёмте, у меня есть немного времени.

Он посмотрел на секретаршу:

— 15 минут никого не пускать ко мне.

С этими словами он зашёл в свой кабинет вместе с Сомовым.

Зайдя в кабинет, ректор взял графин с водой и стакан, стоявшие на подносе на переговорном столе, налил Ивану Сергеевичу и, усаживая его на стул, сказал:

— И положите, наконец, свой портфель.

Он посмотрел на Сомова, затем на его порядком смятый временем портфель. Ректор сел за свой стол:

— Теперь я вас слушаю, Иван Сергеевич, внимательно.

Немного успокоившись, Сомов выпил всю воду в стакане, поставил стакан на поднос и начал:

— Я… я знаю, как узнать, когда препараты подействовали на эмоционально нестабильных, и как определить, что пациент «здоров», точнее, «не опасен» для общества.

Ректор понимал, что сейчас Сомов начнёт очень долгий монолог, и решил проявить сноровку руководителя: ещё раз смягчить беседу, одновременно дав ему «зелёный свет» и параллельно давая понять, что ему сейчас ох как не до фантазий Ивана Сергеевича.

— Давайте поступим так… — Он достал листок бумаги и протянул Сомову. — Пишите, пишите заявку на моё имя: что вам необходимо для исследований.

Иван Сергеевич схватил листок, достал ручку и быстро начал писать: «Помещение не менее 50 м², аппарат ЭЭГ, графопостроитель, медицинское кресло». Затем быстро передал всё это ректору.

Посмотрев на написанное, ректор на секунду задумался, но всё же подписал, понимая, что это очередная несостоявшаяся идея новоиспечённого деятеля науки. Но опыт и мудрость не позволяли лишать шанса молодых сотрудников проявить себя.

— Зарегистрируйте это у моего секретаря и можете уже сегодня обратиться в службу снабжения института. Но смею вас заверить, всё то, что вы описали, есть в подшефной нашему заведению клинике, где проходят практику наши студенты. Я бы посоветовал сначала обратиться к нашему лаборанту, Александру Петровичу Волкову, который проводит занятия в клинике. И передайте — это моё распоряжение.

Сомов быстро встал, взял портфель:

— Спасибо, товарищ ректор, спасибо вам огромное! Я… я не подведу!

С этими словами он быстро вышел из кабинета, даже не закрыв за собой дверь.

— В его годы мы были более смиренными, — философски подметил ректор и погрузился в ежедневные преподавательские отчёты.

Глава 5. Молодой деятель

Белый забор, каких было множество в стране, — высокий, напоминающий стену белокаменного кремля. Сомов шёл вдоль него уже почти 15 минут. Справа росли могучие тополя, а слева высился бескрайний четырёхметровый белый монолит.

Да, именно сюда привозили тех, кого общество сочло «лишними», «не такими, как все». Центральная больница психиатрической помощи населению не славилась чем‑то негативным. Наоборот, большая часть общества относилась к «жителям» заведения с долей сострадания. «Им тяжело договориться с самими собой, не говоря уже об окружающих», — так считали многие. И порою сами привозили в это место, где «лечат душу», своих родных, друзей и близких.

Формально курс лечения или реабилитации — тут уж каждый трактовал терапию по‑своему — проходил строго определённое количество дней. Но после возникал вопрос: вылечился ли «пациент» или он стал «таким, как все»? Именно этим вопросом был сейчас занят мозг Ивана Сергеевича.

Путь вдоль стены казался для него само собой разумеющимся, и нескончаемая белая полоса продолжала то увеличиваться, то уменьшаться с каждым его шагом. Поток мыслей неожиданно остановился — так же, как и возникшие перед Сомовым ворота и КПП.

Без лишних разговоров, молчаливо он предъявил пропуск работника института психологии охраннику на КПП. Тот молчаливо кивнул в унисон.

Внутренний двор был на удивление просторным и приветливым: округлые клумбы с разноцветными цветами напоминали пейзаж южного курорта. «Жители» в нейтральных серых костюмах контрастировали с разноцветным пейзажем намного меньше, чем работники, которые были одеты в белые халаты.