Отшельница

– Ах ты, сука! – комиссар с размаху вмазал монаху по лицу – Ты мне еще проповеди читать будешь!? Присмотрите за ними, я пойду гляну, что там и как в их гадюшнике – приказал он армейцам и направился в монастырь.

Кант беспомощно бродил меж телами убитых, все так же тщетно пытаясь как-то повлиять на события. В помещение заходить он побоялся, да и видеть происходящее там ему не хотелось. Один из монахов, тот что до этого отмалчивался, внезапно набросился на охранника, что стоял ближе к нему. Он успел повалить его на землю, началась борьба. Пользуясь моментом, второй монах кинулся было на другого военного, но тот успел отскочить и вскинув винтовку, выстрелил в нападавшего, попав ему в живот. Тот схватился за рану и прислонившись к стене, осел на землю. Армеец помог сослуживцу, схватив душившего его монаха за шкирку и оттащив в сторону. Они вновь принялись избивать беднягу сапогами, пока из монастыря не выбежал комиссар:

– Что случилось!? – глядя на происходящее спросил он.

– Напали на нас, товарищ Нарком! – ответил военный, перестав пинать священника и отряхивая шинель – Пришлось подстрелить одного.

– Второго тоже валите. Надо собрать все ценное в баулы и нагрузить лошадей. И затаскивайте всех жмуров во внутрь, а монастырь подожжём нахер!

Один из армейцев достал нож и цинично перерезал горло раненому монаху:

– Чтоб не повадно было на советскую власть рыпаться! – пояснил он.

Второго священника пристрелили. Красноармейцы зашли в монастырь, послышался звон посуды, какая-то возня, их переговоры меж собой. Кант стоял на берегу в полнейшем отчаянье. Такого ужаса он никогда не видел. То, что ему доводилось смотреть с экранов, не воспринималось так близко к сердцу и не шло ни в какое сравнение. У него на глазах только что было убито семь человек, среди которых был невинный младенец, хладнокровно задушенный без какого-либо замешательства красноармейцем. А сейчас они еще издеваются над бедной женщиной. Конечно молодой работник с топором тоже отличился особой жестокостью, но его поступок можно было оправдать – он защищал своих друзей и малыша. Откуда в людях такая ненависть и злоба? Да и можно ли их назвать людьми? Ведь это же не война, не самооборона, а бедные монахи-отшельники, по сути, даже не были их врагами. А у ж тем более беззащитный младенец. Да, они жили по своим правилам, да мыслили иначе, придерживались других взглядов, но ведь они не навязывали их кому-либо. Наоборот они ушли от социума подальше, дабы не взаимодействовать с ним. И что же? Большевики сами пришли сюда, в такую даль, что бы совершить такое насилие над ними! Во имя чего? Кому и что они доказали своим поступком, придя со своим уставом в чужой монастырь? Это было насилие – ради насилия, только так Андрей мог это объяснить. И от этого становилось тошно и страшно. Страшно, что такие выродки существуют. Почему всемогущий Бог допускает такое? Почему он дарует жизнь таким ублюдкам и разрешает им так не справедливо поступать по отношению к другим? Как он мог это допустить!?

Двое красноармейцев тем временем вынесли из монастыря по два мешка наполненных чем-то и принялись навьючивать лошадей. Двое других стали перетаскивать трупы. На берег вышел комиссар, встал недалеко от места где находился Кант, прикурил папиросу и оглядывая озеро и окрестности, как ни в чем не бывало, произнес:

– Эх, какая красота!

У Андрея вскипела кровь и сжались кулаки. Он набросился было на комиссара, но пролетел сквозь него, все так же оставляя за собой легкий фантомный след.

– Падла! – кричал он, тщетно пытаясь ударить его – Какие же вы суки!

Вскоре он обессиленно опустился на колени. Злость, обида, горечь – всё перемешалось в нем. Даже слезы невольно потекли из глаз.

«Ну где же справедливость!?» – думал он.

Тем временем на небе сгущались тучи, заметно потемнело.

– Пошевеливайтесь! – прикрикнул комиссар, бросая в воду окурок.

Армейцы обкладывали стены монастыря хворостом, некоторые затаскивали его во внутрь.

– Изнутри главное подожгите! И побыстрей!

– Жаль ничего горючего нет – сетовал армеец, чиркая спичками и пытаясь поджечь в разных местах.

Комиссар запрыгнул в седло и направил коня в сторону поселка. Подчиненные последовали его примеру, последним своего коня оседлал поджигатель. Военные удалялись, а огонь медленно занимался, охватывая стены монастыря.

Кант вдруг вспомнил о женщине, которую увели внутрь. А вдруг она еще жива? Он из последних сил поднялся и направился к монастырю. Он не смог в него войти, но через окно и дым, валивший изнутри, сумел разглядеть, как женщина в разодранной одежде, еле стоявшая на четвереньках, тушит огонь, накрывая его шерстяным одеялом. Кажется, ей удалось его потушить, но она, задыхаясь в дыму, была уже не в силах выбраться наружу. Женщина обняла своё дитя, лежащее на полу неподалеку, вместе с другими убитыми и рыдая, закашлялась. Андрей отвернулся, не в силах смотреть на все это и проклиная себя за то, что не способен ей помочь. Как же отвратительно и больно было на душе! Где же ты, Бог!? Неужели ты мог все это допустить!? Он почувствовал жар в груди. Жар всё усиливался и усиливался, будто к груди приложили раскаленный камень с целью оставить клеймо. Кант дотронулся ладонью до этого места и не сразу понял, что это оберег, подаренный Дарией, обжигает его. Он вдруг вспомнил, что всё, что с ним происходит – не реально. Это иллюзия, ловушка для разума. Сознание начало покидать его. Тело обмякло, и он медленно опустился на землю, чувствуя, как с неба полился проливной дождь.