Финальный кадр

– Этот угол с вазой, – начал Харпер, не тратя времени на предисловия. – Мисс Вейн обращала на него внимание? Была к нему какая-то особая… чувствительность?

Итан выглядел измотанным.

– Она… она не любила, когда там кто-то находился подолгу. На вечеринке она отчитала одну девушку, которая пыталась там сфотографироваться. Сказала что-то вроде «там нет интересного света». Но я думал, это просто… она не хотела, чтобы трогали антиквариат.

– А запах? Вы когда-нибудь чувствовали в доме странный запах? Не цветов, не еды. Что-то химическое.

Итан задумался.

– Пару раз. Я думал, это новая бытовая химия от горничной. Запах… старой аптечки. Да. Мисс Вейн как-то сказала проветрить гостиную, хотя окна были закрыты. Но это было редко.

Харпер поблагодарил его и вернулся в дом. Лаборанты как раз заканчивали работу с образцами с пола и из вазы.

– И что? – спросил он.

– Грязь с пола… странная. Органика, но сильно разложившаяся, смешанная с каким-то синтетическим полимером. Как будто… ну, как заплесневевший линолеум, который долго лежал в воде. А из вазы… кроме пыли, там есть микроскопические частицы гипсокартона и обойного клея. Современного. А вазе-то, по оценке эксперта, лет четыреста.

– Как современные стройматериалы могли попасть внутрь закрытой антикварной вазы? – спросил Харпер.

Лаборант только развел руками.

Вечером Харпер остался в доме один. Он выключил основное освещение, оставив только несколько бра. Он хотел почувствовать дом ночью, таким, каким его видела Алисия Вейн в последние минуты.

Тишина стала иной. Не просто отсутствием звука, а активной, давящей субстанцией. Он снова почувствовал тот запах, теперь чуть отчетливее. Он шел не от вазы, а, как ему показалось, из глубины дома.

Харпер пошел на звук, вернее, на его отсутствие. В доме было несколько комнат, которые он еще не осмотрел тщательно: домашний кинотеатр, бильярдная, винный погреб. Он начал с кинозала.

Комната была обшита темно-бордовым звукопоглощающим материалом. Огромный экран, два ряда кресел-реклайнеров. Полная герметичность. Он включил свет. Все выглядело стандартно. Он обошел комнату, постукивая по стенам. Все монолитно, глухо.

И тут его взгляд упал на заднюю стену, за экраном. Там, в углу, была неприметная дверца, обтянутая тем же материалом, что и стены – скорее всего, технический лаз для обслуживания проектора и звуковых систем. Харпер надел перчатку, нажал на скрытую защелку. Дверца отворилась беззвучно.

Внутри был узкий служебный отсек, пыльный и тесный. Стояло оборудование, висели провода. И была еще одна дверь. Совсем простая, деревянная, без отделки, ведущая, судя по всему, в некое техническое помещение или кладовку. Ручка была старомодная, железная.

Харпер открыл и эту дверь. За ней оказалась не кладовка, а очень маленькое, квадратное помещение, почти клетушка. Стены были грубо оштукатурены. Ни полок, ни оборудования. Пусто. И запах здесь был самый сильный – тот самый коктейль из плесени, пыли и формалина, смешанный теперь с запахом старой, нагретой проводки от оборудования в соседнем отсеке.

Детектив был разочарован. Тупик. Буквально. Он уже хотел разворачиваться, когда его фонарь выхватил из темноты деталь на противоположной стене этой клетушки.

Стена была глухой, это чувствовалось сразу. Но на ее поверхности, на высоте примерно метра от пола, проступал… контур. Едва заметный, различимый только под острым углом света. Контур, напоминавший дверь. Прямоугольник, примерно 2 на 0.9 метра. Его границы были не прочерчены, а словно проявлены разницей в фактуре и цвете штукатурки. Внутри этого прямоугольника поверхность была чуть темнее, чуть более гладкой и, как показалось Харперу, слегка влажной на ощупь (он провел пальцем в перчатке – да, влажность отличалась от остальной стены). А сбоку, на месте, где должна быть ручка, штукатурка образовывала едва заметное углубление, круглое, размером с пятирублевую монету.

Это не было дверью. Это было отпечатком двери. Как если бы дверь когда-то здесь стояла, ее сняли, заложили проем, но ее призрак остался в материале стены.

Харпер отступил на шаг, пытаясь осмыслить. План дома, который ему показывали, не содержал никаких указаний на помещение за этой стеной. По всем расчетам, там должна была быть либо еще одна комната (но ее не было на плане), либо несущая конструкция, либо просто пространство между внутренней и внешней стеной особняка.

Он вышел из клетушки, прошел в основной зал кинозала, затем наружу, чтобы свериться с внешней стеной дома. Согласно плану и его визуальной оценке, за той стеной, где был «отпечаток», действительно не могло быть помещения. Там была внешняя стена дома, за ней – узкая техническая зона и затем склон холма.

Вернувшись в клетушку, он снова уставился на контур. Его мозг, тренированный на поиск несоответствий, лихорадочно работал. Запах здесь был сильнейшим. Частицы гипсокартона и обоев в вазе… А что, если это не из вазы? Что, если ваза была… проводником? Ловушкой? Или своего рода «антенной»?

Он приложил ладонь к центру «двери-призрака». Штукатурка была холодной. Не обычной прохладой, а той самой, глубокой, идущей изнутри холодностью, которую он раньше чувствовал лишь в моргах или давно заброшенных подвалах.

И тогда, в абсолютной тишине крошечного помещения, он услышал. Очень-очень глухо, как будто через сто метров земли и бетона. Едва уловимое… жужжание. Низкочастотный, монотонный гул. Как работа вентиляционной системы где-то очень далеко. Но в этом доме не было таких систем, которые давали бы такой звук. Это был звук чего-то огромного, заброшенного, механического.

Харпер резко отдернул руку. Звук пропал. Вернее, он не пропал – он был так тих, что, возможно, ему просто почудился. Но детектив больше не сомневался: он почудился ему ровно так же, как запах формалина и контур двери почудились криминалистам и помощнику.

Он вышел из кинозала, его лицо было каменным. Он отдал распоряжение:

– Завтра с утра вызвать георадар. Проверить эту стену и пространство за ней. И найти подрядчиков, которые делали ремонт в этом доме, скажем, последние двадцать лет. Особенно интересны любые перепланировки в районе гостиной и домашнего кинотеатра.

– Вы думаете, там есть потайное помещение? – спросил офицер.

– Я думаю, что там есть то, чего там быть не должно, – мрачно ответил Харпер. – И мисс Вейн, судя по всему, это тоже обнаружила.

Поздно ночью, уже в своем кабинете, Харпер изучал фотографию с контуром двери, увеличенную на мониторе. Он также смотрел на спутниковые снимки района. Дом Алисии Вейн стоял на холме, который, согласно геологическим картам, был довольно устойчив. Никаких пещер, старых шахт или тоннелей под ним не значилось.

На его стол легла предварительная справка о предыдущем владельце особняка – том самом продюсере, который исчез двадцать лет назад при схожих обстоятельствах: без следа, из запертого дома. Дело было списано на вероятное бегство от долгов, хотя тело так и не нашли. Харпер почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Не один. Два таинственных исчезновения в одном месте. Это уже не совпадение. Это закономерность.

Рано утром, когда первые лучи солнца коснулись панорамных окон особняка, команда с георадаром была уже на месте. Харпер наблюдал, как оператор водит прибором по стене той самой клетушки в кинозале, а затем и по внешней стене дома снаружи.

Лицо оператора стало недоуменным.

– Детектив, тут… какая-то аномалия.

– Какая?

– По данным прибора… за этой внутренней стеной есть пустота. Небольшая, но есть. А потом… сплошная масса. Но когда я сканирую снаружи, в том же месте… там нет никакой пустоты. Там сплошные, плотные материалы на всю глубину сканирования.

– Как это возможно?

– Технически – невозможно. Если только прибор не сбоит, – оператор похлопал по корпусу аппарата. – Но он только что откалиброван. Это как если бы пространство за этой стеной… не совпадало с пространством снаружи. Как два разных здания, наложенных друг на друга в одной точке.

Харпер молча смотрел на «отпечаток» двери на штукатурке. Теперь, при дневном свете, проникавшем из служебного отсека, контур казался еще более явным. Он был похож на шрам. Или на вход.

Он не знал, что за дверь это была. Он не знал, куда она вела. Но он начинал понимать одну страшную вещь: Алисия Вейн не была похищена. Она не сбежала. Она ушла. Шагнула туда, где законы физики и здравого смысла переставали работать. И дверь захлопнулась за ней.

Теперь ему предстояло решить, что делать с этим знанием. Сообщить начальству? Его поднимут на смех. Закрыть дело? Его профессиональная гордость не позволила бы. У него было только одно логичное, безумное решение: продолжать копать. Даже если копать придется в направлении, которого на картах не существовало.

А в новостях в это время ведущий с деланно-серьезным лицом говорил: «Полиция сообщает о новых деталях в деле об исчезновении Алисии Вейн, но пока воздерживается от комментариев. Родственники и коллеги актрисы предлагают награду в пять миллионов долларов за информацию о ее местонахождении…»

Глава 3: Стрелки в желтом аду

Время потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а приступами паники, короткими периодами истощения и бесконечным, монотонным гулом, который пронизывал всё. Этот звук был теперь фоном ее существования – низкое, вибрирующее жужжание заброшенной инфраструктуры, в котором иногда проскальзывали обрывки голосов, музыки, смеха, превращаясь в леденящую душу какофоническую насмешку.

Алисия Вейн сидела посреди комнаты. Не комнаты даже – зала? Пространства? Оно было примерно такого же размера, как ее гостиная в Беверли-Хиллз, но вместо шелковых обоев и паркета здесь были те же жуткие желто-коричневые пузырящиеся панели на стенах, тот же влажный, ворсистый ковер цвета запекшейся крови под ногами. Люминесцентные лампы на потолке мигали с неровной аритмией, отбрасывая дергающиеся тени.

Она была одета в то самое черное платье Хельмута Ланга, теперь грязное по подолу, с распоровшимся швом на боку. Шелк впитал запах этого места: пыль, сырость, металл. Она сидела, поджав под себя ноги, словно ребенок, заблудившийся в универмаге после закрытия, и плакала. Слезы текли по ее грязным щекам, оставляя блестящие дорожки. Она не всхлипывала истерично – это были тихие, безнадежные рыдания, выходившие из самой глубины, из той самой девочки из Айовы, которая так и осталась жить внутри иконы. Она плакала о своей кровати с шелковым бельем, о чашке дорогого кофе, который ей приносили по утрам, о тепле солнечного света на террасе. О том, как она все это ненавидела и как отчаянно хотела вернуть.

«Помогите… – ее голос был хриплым от крика и беззвучным от страха. – Пожалуйста. Кто-нибудь. Я заплачу любые деньги. Любые.»

Ответом был лишь гул. И треск одной из ламп где-то в углу.

Она била кулаками по мягкому, пружинящему ковру. «Я не хочу! Я не хочу здесь быть! Верните меня!» – кричала она в пустоту, обращаясь к невидимому похитителю, к дому, к самой реальности, которая ее предала. Ее маникюр, стоивший сотни долларов, был сломан и испачкан грязью.

Приступ отчаяния прошел, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Она подняла голову. Сидеть здесь и ждать смерти – не вариант. Она была Алисией Вейн. Она преодолела нищету, потерю матери, жесткость индустрии. Она выживальщица. Пусть в другом, гламурном аду, но выживальщица.

Она встала, пошатываясь. Ноги затекли. Она осмотрела пространство. Четыре одинаковые стены, два одинаковых прохода в противоположных концах, ведущих в такие же коридоры. И на одной из стен, прямо на мерзкой панели, на уровне ее глаз – рисунок.

Это было нарисовано чем-то темным, возможно, углем или высохшей грязью. Стрелка. Неровная, но четкая. Указывающая в левый проход.

Сердце Алисии екнуло. Знак. Чей-то знак. Другой человек? Надежда, острая и болезненная, уколола ее.

«Эй! – закричала она, глядя в направлении стрелки. – Ты здесь?»

Только эхо ее собственного голоса, поглощенное мягкими стенами. Она подошла к стрелке, прикоснулась к ней. Краска (или что это было) осыпалась, оказавшись сухой и старой.

Выбора не было. Она пошла в направлении, указанном стрелкой. Коридор был бесконечным, с одинаковыми дверями по бокам, которые никогда не открывались, и все тем же мерцающим светом. Через несколько десятков метров – развилка. На стене у развилки – снова рисунок. На этот раз не просто стрелка. Это был грубый рисунок глаза. Не человеческого – он был слишком вытянутым, с вертикальным зрачком, как у рептилии. И стрелка, исходящая от него, указывала на правый коридор.

Алисия замерла. Глаз смотрел на нее. Он был нарисован с такой уверенной, почти злобной линией, что ей стало не по себе. Кто это рисовал? И для кого? Для таких, как она? Или для чего-то другого?

Она свернула направо, следуя указанию. Теперь она замечала рисунки чаще. Стрелки, простые геометрические фигуры, схематичные изображения дверей. А однажды, в нише, она увидела целую фреску. Грубые, детские фигурки, держащиеся за руки. Но у всех фигурок вместо лиц были те же вертикальные зрачки. Рисунок был обведен чем-то липким и желтоватым, похожим на тот налет, что она видела дома на полу.

Она шла, слепо повинуясь указаниям. Это давало хоть какую-то цель, иллюзию движения к выходу. Она кричала, звала на помощь, слушала, не откликнется ли кто. Однажды ей показалось, что из-за одной из дверей она услышала тихий плач. Она стала колотить в дверь, кричать, что она здесь, что она поможет. Плач мгновенно прекратился, сменившись напряженной, зловещей тишиной. Алисия отпрянула и побежала прочь, больше не останавливаясь.

Она не знала, сколько прошло времени. Часов не было. Чувство голода, сначала призрачное, стало настоящим, болезненным спазмом. Жажда сушила горло. Ее роскошное платье теперь было тряпкой, волосы спутаны, ноги в дорогих, но абсолютно не предназначенных для этого туфлях покрылись волдырями.

И тогда стрелки привели ее в другую комнату. Она отличалась. Она была… почти уютной.

Размером со среднюю гостиную, она была лишена окон, но свет здесь горел ровно, без миганий. В центре стоял стол – обычный, пластиковый, серый, как из дешевого офиса. И два стула. А вдоль одной из стен стояли два металлических шкафчика, похожих на школьные, из потертой жести. На них не было замков.

Сердце Алисии забилось чаще. Она бросилась к шкафчикам. Первый открылся со скрипом. Внутри лежали, аккуратно разложенные: несколько банок с тушенкой без этикеток, пластиковые бутылки с чистой, прозрачной водой, пачка сухарей в вакуумной упаковке, шесть батареек типа АА, простой, крепкий фонарик на светодиодах.

Во втором шкафчике лежала стопка грубых, серых одеял, пачка влажных салфеток (обычных, с запахом дезинфектанта) и… книга. Обычная, в мягком переплете, без названия на обложке. Алисия с жадностью схватила бутылку, открутила крышку и сделала несколько огромных глотков. Вода была тепловатой, безвкусной, но она показалась ей нектаром богов. Затем она впилась взглядом в еду. Голод боролся с брезгливостью. Кто оставил это здесь? Для кого? Неужели здесь есть… служба спасения? Или это приманка?

Осторожность уступила животному инстинкту. Она открыла банку тушенки с помощью приделанного кольца (оно поддалось с трудом, будто банка пролежала здесь годы). Внутри было темное мясо в желе. Пахло… просто мясом. Без специй. Она съела его пальцами, стараясь не думать, из чего оно сделано. Потом сухари. Еда успокоила спазм в желудке, вернула к жизни часть мозга, отвечающую за логику.

Она взяла фонарик, вставила батарейки. Яркий луч прорезал полумрак комнаты, и Алисия вздохнула с облегчением. Теперь у нее был собственный свет. Она взяла книгу. Перелистнула страницы. Они были чистыми. Совершенно чистыми. Ни единой буквы, ни пометки. Пустая книга. Возможно, чей-то дневник, который так и не стали вести. Или просто часть обстановки, как эти стулья.

Она укуталась в одно из одеял – оно пахло пылью и казалось бесконечно уродливым, но было теплым. Сидя на стуле, при свете фонарика, она почувствовала первую, хрупкую крупицу безопасности с момента своего исчезновения. Это место было оазисом. Запланированным. Кто-то знал, что сюда будут приходить такие, как она. И подготовил это.

Кто? И что было дальше?

Она заснула прямо за столом, положив голову на руки. Сон был тяжелым, беспокойным, полным образов: мать звала ее из-за одной из дверей, лицо детектива Харпера (она не знала его, но ее подсознание уже сконструировало образ спасителя) мелькало в толпе на красной дорожке, а по стенам ползали нарисованные углем глаза.

Ее разбудило не звуки, а чувство. Чувство, что за ней наблюдают. Она резко подняла голову. Фонарик, который она не выключила, лежал на столе, освещая стену напротив. В комнате ничего не изменилось. Но тишина была другой. Гул вентиляции куда-то исчез. Воцарилась абсолютная, глухая тишина, настолько плотная, что в ушах начинало звенеть.