Финальный кадр

Кирилл Авсеев

Финальный кадр

Финальный кадр

Глава 1: Стекло и тень

Всё было идеально. Идеально до тошноты.

Аромат белых пионов, только что привезенных из Голландии, смешивался с едва уловимым запахом пчелиного воска, которым натерли дубовый паркет бального зала. Солнечный свет, фильтруясь сквозь гигантские панорамные окна, падал на кристаллы люстры Swarovski, рассыпая по стенам радужные зайчики. Тишину особняка на холмах Беверли-Хиллз нарушало лишь мерное тиканье напольных часов XVIII века и отдаленный плеск воды в бассейне.

Алисия Вейн стояла посреди этой тишины, босыми ногами чувствуя прохладу полированного дерева. Она смотрела на свое отражение в зеркальной стене – высокую, почти слишком худую женщину в простом шелковом халате, с лицом, которое журнал Vogue на прошлой неделе назвал «совершенной симфонией скул и грусти». Ей было тридцать семь, и двадцать из них она провела перед камерами. Девочка-вундеркинд из независимого кино, превратившаяся в самого молодого лауреата «Оскара» за лучшую женскую роль, а затем – в самую дорогую и востребованную актрису Голливуда. Алисия Вейн. Бренд. Икона. Призрак.

Она провела пальцем по безупрежной линии своей челюсти. Утром был массаж, инъекции витаминных коктейлей, двухчасовая сессия с лайф-коучем. Потом три часа репетиций с оскароносным режиссером, который умолял ее сыграть в его новом философском триллере. Он говорил о «бренности бытия», глядя на ее губы, и Алисия видела в его глазах не вдохновение, а калькуляцию: ее имя в титрах гарантировало бюджет и окупаемость. Она вежливо отказала. Как отказывала последние пять проектов подряд.

Идеальная жизнь стала воздушным шаром, наполненным гелием: парящим, ярким, но бесконечно пустым внутри. Она тянулась к острым ощущениям, как к наркотику. Гонки на спортивных «Макларенах» по ночным трассам, прыжки с вертолета в Биг-Суре, покупка острова в Индонезии – все это давало лишь кратковременный прилив адреналина, который тут же растворялся в привычной апатии.

Ее предыстория была готовая голливудская драма, которую она ненавидела вспоминать, но которая преследовала ее в каждом интервью. Родилась в крошечном городке в Айове. Отец – алкоголик, сбежавший, когда ей было пять. Мать – уставшая официантка, видевшая в дочери единственный свет. Именно мать, продав фамильное кольцо, отдала десятилетнюю Алисию в местный театральный кружок. Девочка не играла – она проживала. Ее Офелию в школьной постановке заметил проезжий кастинг-директор. Потом Нью-Йорк, крошечная роль в офф-бродвейской пьесе, восторженные рецензии. В шестнадцать – первая главная роль в независимом кино, «Серебрянный лев» в Венеции. В восемнадцать – «Оскар». Потом был стремительный взлет, бесконечные предложения, переход в блокбастеры, которые сделали ее мультимиллионершей, но выгрызли из нее ту самую девочку из Айовы, которая умела чувствовать.

Мать умерла от рака за год до ее первого «Оскара», так и не увидев триумфа. Алисия купила ей самый дорогой памятник на кладбище, а потом перестала туда приезжать. Больше не к кому было возвращаться. Только к себе, в этот идеальный, стерильный особняк-музей.

Вечером должен был быть прием. Не официальная тусовка, а закрытый «собрание друзей», как она это называла. Друзья – понятие в ее мире условное. Это были такие же, как она, обитатели олимпа: режиссеры, актеры второго эшелона, жаждущие продюсеры, парочка наследников состояний и один эксцентричный художник, чьи инсталляции продавались за миллионы. Все они были деталями интерьера ее жизни, аксессуарами, подчеркивающими ее статус.

Алисия отошла от зеркала и прошла в гардеробную – комнату размером с теннисный корт, где на позолоченных вешалках висели платья от кутюр, а на полках из розового кварца лежали сумки Birkin, выстроенные в ряд, как солдаты. Она выбрала простое черное платье от Хельмута Ланга, которое стоило как хороший автомобиль, но выглядело так, будто его купили в секонд-хенде. Контраст. Ей нравился контраст. Драгоценности она надеть отказалась. Единственным украшением было тонкое, едва заметное шрамирование на левом запястье – память о падении со скалы во время съемок в Новой Зеландии восемь лет назад. Шрам она никогда не скрывала.

К семи вечера особняк ожил. Прибыли повара и бармены, бесшумные, как тени. Зазвучала приглушенная электронная музыка, подобранная личным диджеем. Первыми приехали Лео и Марго. Лео – режиссер арт-хауса, прославившийся одним культовым фильмом двадцать лет назад и с тех пор живущий на его остатках и субсидиях богатой жены. Марго – его новая муза, девятнадцатилетняя инфлюенсерша с лицом ангела и пустым взглядом.

«Алис, дорогая! Ты сияешь!» – Лео расцеловал ее в обе щеки, пахну дорогим коньяком и табаком. Марго молча улыбалась, снимая всё вокруг на камеру своего смартфона.

Потом подкатил на серебристом «Роллс-Ройсе» Саймон Грей, продюсер, известный своей железной хваткой и умением заключать контракты с дьяволом. С ним была его «ассистентка», рослая блондинка в слишком обтягивающем платье.

Вечеринка покатилась по накатанным рельсам. Разговоры о новых ролях, сплетни о провалах конкурентов, обсуждение курса биткоина, пафосные рассуждения об искусстве, которые тут же прерывались смехом над чьей-то неудачной пластикой. Алисия парила над этим, как над скучным спектаклем. Она пила дорогое шампанское, почти не чувствуя его вкуса, улыбалась в нужных местах, кивала.

Она заметила, как Марго, скучая, щелкает камерой телефона, направляя ее в темный угол комнаты, где стояла огромная, в человеческий рост, напольная ваза династии Мин – подарок от одного азиатского магната.

«Не надо там снимать, солнышко», – голос Алисии прозвучал тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что Марго вздрогнула и опустила телефон.

«Извини, Алисия, я просто… свет интересный».

«Там нет интересного света», – Алисия повернулась к ней спиной. Этот угол, эта ваза… она не любила, когда внимание заострялось на ней. Не потому, что это была невероятно ценная антикварная вещь, а потому, что она казалась Алисии инородным телом в доме. Слишком старой, слишком пропитанной чужими историями. Иногда ей мерещилось, что из ее темного нутра доносится едва уловимый запах тлена и старой пыли, не перебиваемый даже ароматом пионов.

К полуночи гости, достаточно напившись и наговорившись, начали разъезжаться. Алисия осталась одна в сопровождении двух помощников, которые бесшумно собирали бокалы и следы вечеринки. Она вышла на террасу, выходящую на ночной Лос-Анджелес. Город лежал внизу ковром из огней, немым и бесконечно далеким. Шум вечеринки затих в ушах, оставив после себя звонкую, давящую тишину.

Именно тогда она это услышала.

Сначала это был просто звук. Не из города, а из самого дома. Глухой, влажный щелчок, как будто лопнул пузырь в стене. Потом еще один. И еще. Он доносился изнутри. Алисия нахмурилась, обернулась. Помощники уже ушли через служебный вход. Она была одна.

«Кто здесь?» – ее голос, привыкший к тишине съемочной площадки, гулко прокатился по пустым залам. Ответом была лишь тишина, ставшая теперь слишком густой, натянутой, как струна.

Щелчки продолжались. Они шли из гостиной. Алисия медленно прошла обратно. Включила основной свет. Безупречная комната сияла стерильным блеском. Все было на своих местах. И все же что-то было не так. Воздух казался тяжелее. И запах… слабый, но неуклонно усиливающийся запах старой влажной штукатурки, плесени и чего-то еще, химического, сладковатого – как формалин или дешевый освежитель воздуха.

Щелчки вели ее. Они исходили оттуда – от угла с вазой династии Мин. Алисия подошла ближе, сердце начало стучать где-то в висках. Ваза стояла как обычно, темным силуэтом вырисовываясь на фоне светлой стены. Но звук шел не из нее, а из-за нее. Из самой стены.

Она обошла вазу. Стена за ней, оклеенная шелковыми обоями с золотым узором, казалась целой. Алисия прикоснулась к ней ладонью. Обои были… чуть влажными. И холодными. Не той приятной прохладой камня, а мертвенным, глубоким холодом, идущим изнутри. И щелчки стали громче, словно что-то трещало и ломалось в самой структуре дома.

Алисия отдернула руку. Она вспомнила, как три года назад, покупая этот особняк, она спрашивала у риэлтора о странных слухах – будто предыдущий владелец, также кинопродюсер, бесследно исчез именно здесь, в этом доме. Ей тогда это показалось пикантной деталью, добавляющей месту истории. Теперь эта история обретала плоть и звук.

Она отступила на шаг, намереваясь позвонить охране или хотя бы своему помощнику. Но в этот момент узор на обоях прямо перед ней дрогнул. Не так, как дрожит бумага от сквозняка, а так, как дрожит поверхность воды, если под ней проплывает что-то большое. Золотые линии поплыли, исказились, и на их месте проступило пятно. Сначала просто темное, затем оно стало обретать форму и текстуру.

Это была дверь. Не настоящая дверь с ручкой и косяками, а ее тень, ее отпечаток на обоях. Контуры были размыты, будто нарисованы углем по мокрой бумаге. А в центре, на месте ручки, обои будто втянулись внутрь, образовав углубление – темную, идеально круглую дыру размером с кулак. Из нее и шел теперь запах – концентрированный, удушливый: пыль, плесень, гниющее дерево, что-то металлическое и едкое.

Алисия замерла, парализованная смесью ужаса и нездорового, щекочущего нервы интереса. Ее жизнь давно не предлагала ей ничего настоящего. А это было настоящее. Глубоко, иррационально неправильное.

Щелчки прекратились. Воцарилась тишина, еще более зловещая, чем звуки. И в этой тишине из черного круглого углубления в стене послышался новый звук. Далекий, многоголосый, на грани слуха. Это был не шепот, а скорее гудение, жужжание. Как будто где-то далеко, в километрах за этой стеной, работало огромное, заброшенное оборудование: вентиляторы, генераторы, лифтовые шахты. Монотонный, механический звук заброшенности.

Ее рука, сама по себе, потянулась к черному отверстию. Разум кричал «нет», но тело, изголодавшееся по острым ощущениям, по чему-то, что выбьет ее из этой идеальной клетки, действовало на автономии. Кончики ее пальцев коснулись края углубления. Холод был обжигающим, почти электрическим. И в тот же миг жужжание усилилось, превратилось в навязчивый, зовущий гул.

Она отпрянула, наконец испугавшись по-настоящему. Это был уже не экстрим, это была ловушка. Она развернулась, чтобы бежать, позвать на помощь, но ее нога скользнула по внезапно ставшему липким паркету. Алисия упала, ударившись локтем о пол. Боль пронзительная и реальная. Она попыталась подняться, и ее взгляд упал на вазу.

Темно-синий глазурованный рисунок на ее поверхности – традиционные драконы и фениксы – шевелился. Не мерцал в свете, а именно шевелился, как в мультфильме. Драконы извивались, их когтистые лапы царапали поверхность керамики изнутри. А из горлышка вазы, медленно, как черная патока, стало выползать нечто. Не дым, не жидкость – нечто плотное, тенеподобное, но материальное. Оно струилось вниз по боковой поверхности, капля за каплей падая на пол и растекаясь темным, вязким пятном, которое тут же впитывалось в дерево, оставляя после себя лишь жирный, желтоватый налет.

Алисия вскрикнула. Звук собственного голоса, полного паники, вернул ей способность двигаться. Она вскочила и бросилась прочь из гостиной, в сторону главного входа. Ее босые ноги шлепали по холодному мрамору прихожей. Она схватилась за массивную ручку двери, дернула. Дверь не поддавалась. Замок щелкнул, но створка будто намертво вросла в коробку. Она дернула сильнее, потом стала бить по ней ладонями, крича.

За ее спиной, из гостиной, донесся звук ломающейся керамики – глухой, окончательный удар, и звон множества осколков. Потом тишина. И в этой тишине – влажное, шаркающее звучание, как будто что-то большое и неуклюжее вылезало из-за разбитой вазы и волочилось по полу, оставляя липкий след.

Алисия отбежала от двери. Паника сжимала горло. Она метнулась на кухню, к служебному выходу. Дверь там тоже не открывалась. Все электронные панели управления домом погасли. Даже свет теперь горел тускло, с неприятным желтоватым оттенком, и лампочки начинали мерцать с той самой частотой, что вызывает приступы мигрени.

Шаркающий звук приближался. Он был уже в холле. Алисия, прижавшись к холодной поверхности стального холодильника, заглянула в проем двери. В мерцающем свете она увидела это.

Сущность не имела четкой формы. Это была сгущающаяся тень, чернее самой темной ночи, с вкраплениями того самого желтоватого налета, что оставался на полу. В ее очертаниях угадывалось нечто от огромной, бесформенной гусеницы, но вместо множества ног были щупальцеобразные отростки, которые с мягким хлюпающим звуком прилипали к стенам и потолку, подтягивая массу вперед. В центре, где должно было быть «лицо», зияла не дыра, а нагромождение чего-то – обломков темного дерева, обрывков тех же шелковых обоев, осколков фарфора, – все это было слеплено вместе в мерзкую, абстрактную маску. И из этой маски исходил тот самый запах – формалина, плесени и смерти.

Сущность остановилась, будто почувствовав ее взгляд. Масса дрогнула, и «лицо» развернулось в ее сторону. Алисия не увидела глаз, но ощутила на себе давление взгляда, тяжелого, липкого, безумно любопытствующего.

Она рванула прочь, вглубь дома. Единственное место, куда можно было спрятаться – ее частный кинозал, комната без окон с дверью, которая запиралась изнутри. Она влетела в него, захлопнула тяжелую дверь и щелкнула засовом. Комната погрузилась в абсолютную темноту и тишину. Алисия, задыхаясь, прислонилась к двери, слушая.

Снаружи было тихо. Ни шарканья, ни звуков погони. Только мерцание в ее ушах от адреналина.

Прошло пять минут. Десять. Тишина была оглушительной. Может, это был срыв? Галлюцинация от переутомления и алкоголя? Она медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. В кромешной тьме кинозала она потянулась к стене, нащупывая выключатель.

Щелчок. Свет не включился. Но что-то другое – экран, огромный полотняный экран во всю стену, – медленно начал светиться. Не ярким светом проектора, а тусклым, болотным, самосвечением. На нем проступило изображение. Это была она сама. Кадр из ее старого, первого фильма, где она играла девочку-подростка, потерявшую мать. Она смотрела в камеру своими настоящими, шестнадцатилетними глазами, полными неподдельной боли.

Алисия застыла, глядя на свое прошлое. А потом изображение дрогнуло. Углы рта девочки на экране неестественно дернулись вниз, глаза закатились, оставив только белки. Изображение стало зернистым, как испорченная пленка, и поплыло. А из динамиков, тихо-тихо, донесся не ее голос, а тот самый механический гул, жужжание заброшенного места, но теперь в нем проскальзывали обрывки других голосов, чужих, искаженных страданием или безумием.

Она поняла, что ошиблась. Это не убежище.

Она рванулась обратно к двери, стала дергать засов. Он не поддавался, будто прикипел. Алисия стала бить по двери кулаками, кричать, но ее крики поглощалось мягкой обивкой стен и нарастающим гулом из динамиков. Изображение на экране теперь полностью исказилось, превратившись в абстрактную мешанину лиц, комнат, лестниц, дверей, наложенных друг на друга в бесконечной, бессмысленной последовательности.

И тогда дверь позади нее – не та, через которую она вошла, а служебная дверь для техники в задней стене кинозала, которую она никогда не использовала, – со скрипом приоткрылась. Из щели повалил тот самый знакомый запах: пыль, плесень, формалин. И слабый, желтоватый свет, явно не электрический, а какой-то другой, больной.

Шаркающий звук раздался снаружи основной двери. Сущность нашла ее. Дерево двери прогнулось под тяжестью наваливающейся на нее массы.

Выбора не было. Остаться – означало встретиться с тем, что было за дверью. Войти в щель – означало шагнуть в неизвестность, от которого веяло тем же кошмаром, но хотя бы другим.

Алисия Вейн, королева Голливуда, женщина, которая могла купить все, что угодно, кроме счастья, сделала шаг. Она проскользнула в приоткрытую служебную дверь.

Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Исчезли звуки, исчез запах дома. Она стояла в узком, низком коридоре. Стены были обшиты дешевой, пузырящейся от влаги деревянной панелью желто-коричневого цвета. На потолке гудели и мигали длинные люминесцентные лампы, часть из которых была погашена, создавая зоны глубокой тени. Под ногами – мокрый, ворсистый, грязно-коричневый ковер, испещренный невыводимыми пятнами. Воздух был спертый, насыщенный запахом старой пыли, сырости и чего-то химического, сладковато-тошного.

Она обернулась. Там, где должна была быть дверь, теперь была просто стена, такая же обшитая панелями. Ни щели, ни ручки.

Вдалеке, в бесконечной перспективе одинаковых коридоров, гудел тот самый звук. Звук огромных, заброшенных систем. И в этом гуле ей почудились уже не просто голоса, а что-то знакомое. Обрывки диалогов из ее же фильмов, произнесенные не ее голосом. Смех ведущих ток-шоу. Шум толпы на красной дорожке. Все это было смешано в единую, бессмысленную какофонию, эхо ее собственной, оставшейся где-то там жизни.

Алисия Вейн сделала шаг вперед по скрипящему, влажному ковру. Ее идеальный мир остался позади. Теперь начиналось Закулисье.

(За кадром. Фрагмент новостного выпуска CNN):

«…по-прежнему никаких вестей от актрисы Алисии Вейн, пропавшей три дня назад из своего дома в Беверли-Хиллз. Полиция, изучив записи камер наблюдения, утверждает, что никого не видно покидающим особняк после отъезда гостей. Внутри не обнаружено следов борьбы или насилия. Личный помощник звезды сообщил, что ее мобильный телефон и кошелек остались на месте. Загадочное исчезновение одной из самых знаменитых и узнаваемых женщин планеты ставит в тупик власти. В социальных сетях уже появились теории заговора, а поклонники устраивают бдения у ее дома…»

Глава 2: Эхо исчезновения

Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько должно было пройти, чтобы дело об исчезновении Алисии Вейн перешло из разряда сенсационных новостей в категорию леденящего душу профессионального вызова для полиции Лос-Анджелеса.

Особняк на холме превратился в осажденную крепость. За черно-желтой лентой оцепления толпились репортеры с камерами, словно стервятники. В небе с утра до вечера зависали телевизионные вертолеты, их лопасти разрезали тишину элитного района назойливым гулом. Поклонники с плакатами «Верните Алисию!» и «Мы с тобой!» дежурили у ворот, создавая дополнительные проблемы для немногочисленных соседей, ценивших прежде всего свою приватность.

Внутри дома царила напряженная, почти клиническая тишина, нарушаемая лишь приглушенными разговорами полицейских и щелчками фотоаппаратов криминалистов. Все было застыло, как в музее восковых фигур. Часы на каминной полке показывали 2:17 – время, когда, согласно показаниям последних уходивших гостей и помощников, Алисия осталась одна. Они утверждали, что она была уставшей, но в своем обычном, слегка отстраненном состоянии. Никаких признаков беспокойства, никаких намеков на то, что она планировала куда-то уйти.

Личный адвокат актрисы, сухой и невозмутимый Себастьян Кроу, уже успел провести пресс-конференцию, категорически отрицая версии о добровольном исчезновении, психическом срыве или проблемах с наркотиками. «Мисс Вейн – рациональный и ответственный человек. Ее исчезновение – не ее выбор», – заявил он, и эти слова разнесли все мировые СМИ.

Первоначальный осмотр ничего не дал. Ни следов взлома, ни капель крови, ни признаков борьбы. Даже пыль на полках лежала нетронутой. Охрана, патрулировавшая периметр, не видела ничего подозрительного. Камеры наружного наблюдения зафиксировали только отъезд гостей и персонала, затем – никого. Камер внутри дома, по настоянию Алисии, не было. Она ненавидела слежку.

Дело пахло либо гениально спланированным похищением без требования выкупа (что само по себе было абсурдно), либо чем-то гораздо более странным. И тогда шефу детективов из отдела особо тяжких преступлений пришла в голову мысль вызвать его.

Детектива Леонарда «Лео» Харпера доставили к особняку на черном внедорожнике без опознавательных знаков. Он вышел из машины, сморщился от вспышек камер и, игнорируя крики репортеров, прошел под ленту. Харпер был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, которое когда-то могло быть привлекательным, но теперь было изрезано морщинами усталости и скептицизма. Он носил слегка помятый костюм, и в его глазах не было ни тени благоговения перед роскошью, которая его окружала. Он был специалистом по «тихим» делам – исчезновениям, которые не имели логики, местам, где не оставалось следов. Его коллеги шептались, что у Харпера есть нюх на «не то». Сам он эту характеристику ненавидел.

«Вот и наш призраколов», – усмехнулся один из офицеров у входа, но быстро замолк под тяжелым взглядом Харпера.

Ему провели краткий брифинг. Он молча выслушал, изредка задавая короткие, точные вопросы.

– Телефон?

– На тумбе у кровати. Последний звонок – помощнику о подтверждении заказа цветов за день до исчезновения.

– Компьютеры?

– Личный ноутбук в кабинете. История браузера – статьи о медитации, аукцины современного искусства, прогноз погоды. Ничего.

– Финансы?

– Никаких крупных или подозрительных транзакций после исчезновения. Счета активны, но не используются.

– Состояние ума?

– Помощник говорит: «Как обычно. Отстраненная. Скучающая, возможно».

– Скучающая, – повторил Харпер без интонации.

Он начал обход один. Это был его метод – почувствовать место без лишних глаз. Он прошелся по гостиной, где проходила вечеринка. Осмотрел бар, террасу, гардеробную. Его поражала не столько роскошь, сколько ее безжизненность. Этот дом не был жилым. Он был витриной, инсталляцией под названием «Идеальная жизнь Алисии Вейн». Не было ни завалявшейся на столе книги с загнутым уголком, ни случайно брошенного свитера, ни забытой чашки. Все было на своих местах с музейной точностью.

И тогда он почувствовал это. Очень слабый, почти неуловимый запах, забиваемый ароматом пионов и чистящих средств. Что-то химическое. Сладковатое. Как в старых больницах или… в похоронных бюро. Формалин.

Харпер остановился, принюхался. Запах был неуловимым, будто просачивающимся из стен. Он сделал несколько шагов, пытаясь определить источник. Запах то появлялся, то исчезал. Он привел его в угол гостиной, к той самой массивной темной вазе. Криминалисты уже осмотрели ее, сняли отпечатки – ничего. Ваза стояла, величественная и молчаливая.

Но запах здесь был чуть сильнее. И Харпер заметил то, что могли упустить другие, глядя на вазу как на предмет искусства. На идеально отполированном паркете вокруг вазы, на расстоянии примерно метра, был едва заметный, почти прозрачный налет. Не пыль, а что-то вроде жирной пленки. Если смотреть под определенным углом при свете, она давала легкий желтоватый отблеск. Он присел на корточки, но трогать ничего не стал. Вместо этого он снял на камеру своего служебного телефона.

«Что-то нашел, призраколов?» – сзади раздался голос офицера, отвечавшего за место преступления.

– Возможно, – буркнул Харпер. – Этот налет на полу. Его брали на анализ?

Офицер покраснел.

– Это… вероятно, след от полировки. Или от цветочной воды.

– Цветочная вода так не сохнет, – отрезал Харпер. – Отберите образец. И от вазы тоже. Соскоб с внутренней поверхности.

Далее Харпер отправился в спальню. Царство белого и бежевого. Все стерильно. На тумбочке лежал телефон Алисии. Он надел перчатку, включил его. Фоном была стандартная картинка. Ни новых сообщений, ни подозрительных приложений. Он открыл галерею. Последние фото – снимки цветов, вида с террасы, селфи с какой-то девушкой (помощник опознал Марго, подругу режиссера) в день вечеринки. На всех фото Алисия улыбалась той самой идеальной, выверенной улыбкой, которая ничего не выражала.

Потом он наткнулся на скрытую папку. Защищена простым паролем – 0410, дата рождения ее матери. Внутри было не порно и не компромат, как он ожидал, а… странные изображения. Фотографии заброшенных заводов, тоннелей метро, пустых коридоров больниц. Картины Эдварда Хоппера, изображающие одиночество в общественных местах. Скриншоты из каких-то сюрреалистичных видеоигр с лабиринтами. И одна, последняя по дате, фотография этого самого угла гостиной с вазой, сделанная ночью. Качество было плохим, смазанным, будто снято на скорую руку с увеличением. Под фото стояла пометка: «Интересный свет? Нет. Интересная тень? Да.»

Харпер почувствовал холодок вдоль позвоночника. Не страх, а азарт. Здесь была предыстория. Актриса что-то замечала. Что-то, что ее беспокоило или привлекало.

Он спустился вниз, разыскал помощника актрисы, молодого человека по имени Итан, который сейчас жил в гостевом доме на территории, будучи не в силах уехать.