Там, где застыл июль

Кира Ройман

Там, где застыл июль

Глава 1. Водяной

— Доброе утро, класс. Ну что, как отдохнули?

Елизавета Олеговна звонко процокала каблуками к учительскому столу и с глухим стуком бухнула на него тяжёлый классный журнал. С парт пронеслось нестройное, тоскливое гудение девятого «В».

— Ну-ну, притихли. — Учительница хмыкнула, перелистывая страницы. — Лето прошло, а сейчас самое интересное. Открываем тетради, записываем число и тему: «Как я провел это лето».

Марат тоскливо скривился и открыл новую, хрустящую чистыми листами тетрадь в линейку.

«Как я провел лето...»

Он тупо уставился на пустую страницу, а потом повернул голову к окну. Там, за пыльным школьным стеклом, старый клён медленно скидывал свои первые жёлтые листья. Они, словно крошечные кораблики, плавно опускались на невидимых ветряных волнах. Марат прикрыл глаза, и перед мысленным взором вместо школьного двора вдруг с удушающей отчётливостью всплыла совсем другая картина.

Полосатый поплавок медленно покачивался на водной глади местной речки-вонючки, которая огибала деревню и где-то далеко впадала в Волгу. От июльского жара противоположный берег покрывался маревом, и воздух, казалось, едва заметно дрожал над ним. Где-то вдалеке замычали коровы — пастух гнал скотину на водопой. Марат лениво осмотрелся по сторонам: осоку, что резала пальцы босых ног, иву, которая вглядывалась в своё отражение и касалась кончиками ветвей речной глади. Легкий ветерок пробегал по верхушкам деревьев, щекотал воду, и она покрывалась редкими мурашками ряби. Поклёвки так и не было. Хотя чуть поодаль Марат видел разбегающиеся круги от игравшей рыбы, где-то в кустах под кувшинками виднелись силуэты чего-то покрупнее мелкой плотвы. Он протяжно вздохнул и оглянулся на сестру. Анютка, то и дело отмахиваясь от назойливой мошкары, не забывала откусить от краюшки хлеба, что бабушка положила ей в котомку. В одной руке — кусок, в другой — палка, которой она ковыряла перловицу, не вовремя попавшуюся ей на глаза.

— Ну же, открывайся, я знаю, у тебя там жемчуг прячется. Так деда говорит, что в ракушках жемчуг. Тебе жалко, что ли?

Но та не слышала просьб девочки.

— Маратик, — жалобно протянула Анютка, — может, пойдём уже?

Марат, скривившись, отвернулся к поплавку.

— Ты же сама просилась на рыбалку. А сейчас хнычешь, рыбу пугаешь.

Утром пришлось торговаться с бабушкой: либо полоть грядки, либо на рыбалку, но с Анюткой. Грядки полоть хотелось меньше всего, и он предпочёл меньшее из зол. Хотя как посмотреть, конечно.

Он снова оглянулся на сестру. Белёсые прядки выбились из-под светлой косынки, а курносый нос уже был в чём-то измазан. Перловица ей наскучила, да и кусок хлеба она доела и принялась исследовать берег.

— Стой! — Марат дёрнулся к сестре, но маленькая ножка в жёлтом сапожке уже утопала в густом илистом берегу.

— Мара-а-ат!..

Где-то захлопали крыльями вспугнутые птицы, залаяла собака.

Марат рванул к сестре — но было поздно. Пытаясь удержать равновесие, Анютка покачнулась на одной ноге, не устояла и повалилась в прибрежную осоку. Светлое платьице в мелкий горошек моментально промокло и покрылось грязными разводами. От неожиданности девочка охнула, и по округе разнёсся её плач.

— Да тихо ты, не ори. Давай сюда руки.

Стараясь не увязнуть сам, Марат схватил сестру под мышки и с хлюпаньем вытянул из речной жижи. Сапожок остался на месте, одиноко торча из грязи чёрной воронкой. Анютка стояла босая на одну ногу, всхлипывала и размазывала слёзы с соплями по лицу.

Теперь от бабушки точно попадёт. Марат помнил, как в прошлый раз ему влетело, когда Анютка свалилась с багажника велосипеда. Никаких гулянок и телевизора.

— Ну аккуратней никак нельзя? — начал было он, но осекся, стоило ему увидеть, как глаза сестры снова наполняются слезами, а лицо становится похоже на сморщенное яблоко. — Ладно, ладно, не реви. Отстираем, а тебя в бане отмоем. Испугалась?

— Угу, может, домой пойдём?

Он не ответил, лишь хмуро посмотрел на спокойную рябь над поплавком, на рыбу, что плескалась под кувшинками.

— Стой здесь, — сказал он строго. — Рыбалки всё равно сегодня не видать.

Он вернулся к месту ловли и принялся сматывать снасти. Поплавок качнулся, дёрнулся и в тот же миг резко ушёл на глубину. Засвистела леска, разрезая толщу воды, а удилище выгнулось дугой, сопротивляясь силе, тянущей на дно. Пришлось судорожно перехватывать рукоять поудобнее. Дерево дрожало и ходило ходуном в ладонях.

Даже Анютка умолкла, забыв про грязь и слёзы, и смотрела, как брат борется с невидимой рыбиной, упираясь ногами в илистый берег, сжимая зубы и бормоча ругательства.

Добыча шла тяжело, упрямо, будто Марат тащил со дна чугунный утюг. Он подтягивал её к берегу, руки колотила мелкая дрожь, а сердце ухало где-то в горле. В момент, когда она показалась из воды, он невольно отшатнулся. В мутной глубине мелькнуло голое, склизкое тело — без чешуи. На широкой, плоской голове выпирали две чёрные горошины глаз. Два уса, как антенны, шевелились из стороны в сторону, словно существо пыталось ощупать тех, кто рядом. Марат замер — он никогда не видел такого вживую, только на картинках в дедушкиной книге.

Вдруг туша выгнулась. Испугавшись, что она выскользнет, парень дёрнул что было сил. Улов с глухим шлепком упал на траву. Налим, или что-то похожее на него, забился мускулистым телом, то и дело разевая пасть с мелкими зубами.

— Фу, какая гадость! — сморщился Марат, с трудом отцепляя крючок. Добыча извивалась, то и дело опутывая пальцы белесой слизью. Марат держал налима на вытянутой руке, борясь с отвращением. Анютка наконец опасливо подошла и, увидев, как рыба снова забилась, замахала ладошками и закричала:

— Ой, убери, убери!

Налим оказался небольшой, но довольно увесистый — чёрный, в мелкую крапинку. Марат собирался заглянуть в раззявленную пасть, но сразу отдёрнул улов от лица — пахло от него тоже не шибко приятно. Надо бы его обмыть, а то налепил на себя всякой грязи. Не нести же домой эти комья.

Присев на корточки, Марат осторожно опустил налима в воду. Тот, коснувшись прохлады, внезапно ожил — мускулисто, упруго выкрутился, и парень почувствовал, как рыба выскальзывает, вытекает из пальцев, оставляя на коже белесую густую слизь. Марат попытался ухватить ее за жабры, но жёсткие, как наждак, плавники прочертили по ладоням. Налим ушёл. Мелькнув тёмным боком, он растаял в мутной глубине, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги да колыхнувшуюся кувшинку.

— Да чтоб тебя! — шлёпнул ладонями Марат. — Твою ж…

И оглянувшись, замолк.

Анютка, прижав перепачканные руки к груди, наблюдала во все глаза за братом.

— Пошли домой, — уже было развернувшись и встав с колен, буркнул Марат, но скользкий илистый берег именно сейчас поплыл под ногами. Под ступнёй что-то хлюпнуло — мягко, влажно, словно земля вздохнула и разжалась, выпуская из себя скопившийся воздух.

Нога провалилась в пустоту, не встретив дна. Марат качнулся, отчаянно замахал руками, силясь удержать равновесие, но ил под ногами просел, и парень завалился на спину, шлёпнувшись в тёплую речную муть.

Бултых!

Вода сомкнулась над головой, тёплая, мутная, с привкусом тины и гниющих листьев. В уши моментально набилась ряска, в нос полезла жидкая зелень, и он на мгновение потерял ориентацию, чувствуя, как штаны тяжелеют, наливаются влагой и облепляют ноги. Ладони уткнулись в скользкое дно. Оттолкнувшись, парень вынырнул, хватая ртом воздух, кашляя и отплёвываясь. Марат попытался протереть лицо, но пальцы только размазывали склизкую жижу, которая и без того плотно покрывала кожу, волосы и футболку.

Он попытался нащупать опору, но зыбкое дно уходило из-под ног, и парень снова проваливался, пока наконец, ухватившись за пучок осоки, не выбрался на сушу. Кое-как поднявшись, он опустился на траву, тяжело дыша.

Обтерев краем футболки лицо и отлепив от шеи зеленую нитку водорослей, Марат оглянулся. Гладкая, спокойная река уже сомкнулась над тем местом, где он только что барахтался, и лишь несколько пузырей лениво поднимались из глубины, лопаясь у поверхности.

— Братик! — донёсся до него испуганный всхлип.

Парень сидел, низко опустив голову и пытаясь отдышаться. Вода ручьями сбегала с мокрой футболки, во рту стоял вкус тины, а в ушах всё ещё хлюпало. Рядом зашуршало. Анютка подошла совсем близко, на цыпочках. Она опустилась на колени, заглядывая снизу вверх прямо в лицо брату. Нижняя губа девочки всё ещё мелко дрожала, а в огромных глазах блестели непролитые слёзы. Она робко протянула руку, но прикоснуться к мокрому плечу не решилась, так и оставив ладошку в воздухе.

— Маратик... ты живой? — тихо-тихо спросила она, округлив глаза. — Ты туда зачем полез? Тебя рыба за собой потащила?

Марат только тяжело и сердито выдохнул сквозь зубы, отлепляя от ладоней скользкую тину. Он мотнул головой, и в этот момент длинный зелёный лоскут ряски, зацепившийся за ухо, склизко мазнул по щеке.

Анютка замерла. Шмыгнула носом, во все глаза разглядывая эту зелёную ленту на его ухе. Огромные испуганные глаза девочки вдруг смешно округлились, губы сами собой расползлись в улыбке, и она робко ткнула пальчиком прямо в сторону его лица:

— Ой... Марат... у тебя там это... болтается! — Анютка согнулась, зажав рот ладошками, но хохот всё равно со свистом рвался наружу. Она прыснула, задыхаясь от смеха, и победно выкрикнула прямо ему в лицо:

— Водяной-болотный! Марат теперь водяной!

Он мрачно смотрел на неё — мокрый, грязный, обвешанный тиной. Ему хотелось прикрикнуть, заставить сестру замолчать, но её смех был таким звонким, что парень только обречённо выдохнул и невольно дёрнул уголком губ.

— Весело тебе? — ухмыльнулся он, безуспешно пытаясь стянуть через голову потяжелевшую мокрую футболку. — А кто сам минуту назад чуть на дно не ушёл?

Анютка испуганно ойкнула и мгновенно зажала рот ладошками.

— Точно! — Она важно подняла указательный палец, словно раскрыла мировой заговор, и тут же упёрла руки в бока. — Это потому что он меня не смог утащить! Вот и разозлился. Думал, с Маратиком справится. Да-да!

Над ухом девочки противно и тонко зазвенело.

— Ай! — Анютка замахала руками, мелко и смешно топая ногами на месте. — Фу, фу, опять эти жужжалки! Ой...

Вдруг она резко замолчала и уставилась вниз. Правая нога всё так же была в жёлтом сапожке, а вот левая, перепачканная грязью и налипшей травой, весело шевелила пальцами.

— Мой сапожо-о-о-ок! Мара-а-а-ат! Мы забыли про сапожок! — Анютка заголосила что есть мочи.

Парень от неожиданности вздрогнул. Сестра бывала невыносимо громкой — казалось, прибрежная ива нагнулась от её крика ещё ниже. Марат обречённо перевёл взгляд на речную гладь. Ветер беспечно качал осоку, и редкие пузыри лопались на поверхности, расходясь кругами. Лезть обратно в эту скользкую муть и шарить там вслепую? Ну уж нет.

— Ну вот. Значит, утащил-таки, — хмуро буркнул он. — Засосало твой сапог.

— Как это засосало? — Анютка мгновенно притихла, надув губы. В глазах снова заблестели крупные, тяжёлые капли. — А как я пойду? Бабушка наругает...

— Меня она наругает, а не тебя, — буркнул Марат, с трудом поднимаясь на ноги. Казалось, от пережитого всё тело залило свинцом. — Скажет, за мелкой не уследил. Ладно, иди сюда.

Он вытряхнул оставшихся червей прямо в реку и отшвырнул пустую жестянку в кусты. Перехватив смотанные удочки в одну руку, парень слегка присел и скомандовал:

— Залезай давай. Поедешь на шее. Только чур в лицо мне ногами не тыкать!

Анютка, моментально позабыв про слёзы, довольно запрыгала на одной ножке. Такая поездка была куда круче любого сапога. Она ловко взобралась по его мокрой спине, уселась на плечи и победно заявила прямо в ухо:

— А я говорила! Это водяной его забрал. На память! Потому что мы у него рыбу хотели унести. Да-да!

— Это ты где про водяного видела? — Чуть качнувшись под её весом, он придержал сестру свободной рукой за коленки и осторожно побрёл по утоптанной тропинке.

— По телевизору, ты что, не видел? Он ещё песню там пел.

Уцепившись за его макушку, Анютка звонко затянула незамысловатую мелодию, то и дело сбиваясь с ритма и дуя брату прямо в затылок.

Солнце перевалило за полдень, прячась в барашках облаков. Набегающие тени и лёгкий ветер приятно холодили кожу под мокрой, облепившей спину футболкой. Но под сенью леса сразу стало по-настоящему свежо — от резких порывов ветра по телу то и дело пробегал озноб, покрывая плечи гусиной кожей.

Родители привезли их к бабушке всего пару недель назад. До самого отъезда Марат упирался, ссылаясь то на школьный лагерь, то на ещё какие-то выдуманные причины. По итогу отец, не выдержав бесконечного нытья, просто оборвал споры, сказав: собираем вещи.

Ну как он не понимал? Где город, а где эта глушь. Пусть они и бывали здесь каждое лето, Марат искренне считал себя слишком взрослым для подобных каникул. Его лучший друг Никита ещё в мае похвастался, что они с родителями уезжают на море. Марат тогда тоже заикнулся было про юг, но отец ответил категоричным, сухим «нет». Мол, работа, командировки и вот это всё. Ну что, сложно было попросить начальство сдвинуть эту чёртову поездку? Сейчас бы плескались в тёплой лазурной воде, ходили вечером на набережную, а не торчали на этой речке-вонючке, в скользкой тине.

Деревня встретила привычными звуками. Где-то лениво лаяли собаки, вдалеке, предвещая скорый дождь, перекрикивались петухи. Кто-то на другом конце улицы старательно пытался завести то и дело глохнущий трактор, отчего тот лишь жалобно выдавал своё глухое «тух-тух» и снова затыкался. А чуть поодаль раздавались звонкие детские крики и визги — местные или приезжие ребятишки собрались на школьной волейбольной площадке и наверняка гоняли мяч.

Марат устало перевёл дыхание и бережно спустил сестру на землю.

— Так, Аня, бабушке про сапог ни слова, — шёпотом приказал он, заглядывая во двор сквозь щель в заборе. — На крыльцо не суйся. Если она увидит нас такими, влетит обоим. Поняла?

Анютка со всем своим серьёзным видом часто закивала головой и тут же изо всех сил зажала рот обеими ладошками. Пальцы, всё ещё перемазанные речным илом и пахнущие подсохшей горбушкой, смешно впились в пухлые щёки.

Марат тихонько толкнул калитку, предательски заскрипевшую петлями. Во дворе было пусто. Жука, растянувшись в тени под крыльцом, только приоткрыла один глаз и сонно взмахнула хвостом — своих не облаешь. Бабушка, наверное, была в доме, а дед либо в огороде, либо в гараже.

Дом был старым, приземистым двухквартирником — одной из тех длинных совхозных изб на две семьи. Вход к соседу вёл с противоположного конца здания, а всё пространство между двумя крыльцами занимал палисадник, разделённый посередине хлипким штакетником. На бабушкиной половине густо разрослись пышные разноцветные флоксы и мальвы, а за забором, на стороне одинокого дяди Миши, была лишь трава — спасибо хоть, вовремя покошенная. Но даже несмотря на расстояние между крыльцами, Марат с самого приезда терпеть не мог эту планировку: из-за глухой бревенчатой стены зала, общей для обеих половин, по ночам всё равно было отчетливо слышно, как сосед то тяжело кашляет, то заводит свои древние часы.

Пригибаясь и увлекая за собой сестру, Марат рванул вглубь двора, прямо к срубу бани. Но едва он открыл дверь предбанника, как навстречу с кипой стираного белья вышла бабушка. Парень чуть не сшиб её с ног. В нос резко ударил густой запах свежести и хозяйственного мыла, напрочь перебив тухлый аромат речной тины, который шёл от мокрой футболки.

— О ты ж, окаянные! Куда несётесь, а?! — Выглядывая из-под кучи белья, бабушка оглядела внуков с ног до головы. — О-ох ты ж, батюшки...

Кипа свежих простыней в морщинистых руках угрожающе накренилась. Бабушка сердито прижала её локтем, и её взгляд, острый и цепкий, медленно пополз по Марату. Она шумно втянула носом воздух.

— Мара-ат, ты это чего, в одежде, што ль, в реку полез? А? Пошто весь в тине, в новой футболке! Я матери-то что скажу?

Марат открыл было рот, чтобы соврать про скользкий берег, но она уже перевела взгляд ниже — на притаившуюся за спиной сестру. На секунду повисла звенящая тишина. Бабушка медленно опустила глаза туда, где Анютка, силясь удержать равновесие, смешно растопырила пальцы на левой ноге, облепленной серой речной жижей.

— Батюшки святы... — аж присела та на деревянный порог, уронив край простыни прямо на траву. — А сапог-то где?! Марат! Я кому малую стеречь наказывала?!

Он только шумно сглотнул, чувствуя, как щёки заливает жаркой, стыдной краской. Нужные оправдания напрочь вылетели из головы, не оставив ни одной толковой мысли.

— Его водяной украл! На память! — не выдержав, гордо пискнула из-за спины брата Анютка.

Округлив глаза, бабушка на мгновение лишилась дара речи. Опомнившись, она замахнулась на них скомканной простынёй:

— Я вам сейчас покажу водяного! Уши-то обоим пооткручиваю! А ну марш в баню, покуда тёплая ещё, чтоб ни капли этой жижи в избе не было!

Она круто развернулась и направилась к дому, но у самой тропинки обернулась:

— Марат, одёжку всю в тазу замочи да мылом протри. Да по-нормальному, а не елозь!

***

Марат лежал в темноте, натянув жёсткое, пахнущее мылом одеяло до самого подбородка. Сам он был чисто отмыт и больше не источал аромат речной жижи. Однако стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором стыдным напоминанием всплывал недавний ужин. Наверное, вся деревня слышала, как заливисто хохотал дед, хлопая ладонями по коленям. «Ну, Маратка, ну добытчик! Такого налима упустил!» — громыхал он на весь дом, утирая слёзы широким рукавом фланелевой рубахи. А Анютка — вот уж точно, вообще ничего доверить нельзя! — только подливала масла в огонь. Она усердно стучала ложкой по тарелке и то и дело размахивала руками, показывая, каких размеров была добыча, и как водяному не повезло — только сапог и смог утащить. Марат тогда был готов сквозь половицы провалиться. Из-за этой мелкой болтушки всё его желание казаться взрослым и самостоятельным беспощадно растоптали за первым же семейным ужином. Теперь дед с бабушкой точно будут вспоминать этот случай до конца лета.

Из угла комнаты доносилось мерное посапывание — после дневных приключений Анютка крепко спала.

Парень сердито выдохнул и повернулся на бок, лицом к стене.

Подушка казалась какой-то жесткой и слишком громко шуршала перьями. Пару раз стукнув по ней кулаком и перевернув на прохладную сторону, Марат уперся взглядом в пожелтевший огрызок обоев, отошедших от стены. На кухне, завывая изношенным мотором, внезапно врубился холодильник. Сначала он громко, с хрустом щёлкнул, словно подавился, а затем загудел на одной тягучей ноте. От этого монотонного звука старые половицы, казалось, мелко, едва ощутимо завибрировали.

И почему бабушка не купит новый? Этот тарахтел как трактор на весь дом, а места внутри было совсем мало. А уж как намерзала ледяная корка — вообще страх. Вспомнилось, как позавчера пытался достать кусок краковской колбасы из морозилки, да так и не смог: она намертво вмёрзла в лёд, хоть топором вырубай.

В городе всё было по-другому. Вон отец — забарахлил старый седан, он его сразу продал и взял нормальную, новую машину. А тут всё годами стояло на одних и тех же местах, скрипело, дед только иногда что-то подкручивал да подпаивал вонючим паяльником с канифолью. Оставалось просто ждать, когда этот чёртов агрегат на кухне наконец заткнётся, но тот всё гудел и гудел, как назло.

В блёклом полумраке комнаты границы шерстяного ковра, висевшего над кроватью, стёрлись, и он казался огромным, пугающе чёрным пятном, приковывавшим к себе внимание. Днём в лучах солнца его затейливые красные и коричневые ромбы казались привычными и вгоняли в тоску, но сейчас, в зыбком лунном свете, пробивающемся сквозь занавеску, узоры будто шевелились. Вот этой петли здесь точно не было... А если провести пальцем, там можно нащупать выщипанный кусок, который Марат знал наизусть, но сейчас узор выглядел совершенно гладким. Вышитый в центре олень, казалось, повернул голову и смотрел прямо в лицо Марату своим немигающим взглядом.

Где-то на кухне, за деревянной перегородкой, предательски и протяжно заскрипела половица. Будто кто-то грузный бродил там осторожным шагом. Наверное, дед пошёл воды попить... Марат замер, перестав дышать. Сердце гулко и часто заколотилось о рёбра.

Из-за глухой бревенчатой стены, от соседей, донеслось утробное щёлканье. Это просыпался старинный часовой механизм. Секунда тишины — и комнату затопил густой, медленный медный гул. Напольные часы с боем. Марат поёжился под одеялом и принялся отрешённо считать, как делал каждую ночь.

Один... — гул долго и вязко вибрировал в воздухе.

Два...

Три...

Полночь. Должно быть двенадцать ударов.

Марат ждал продолжения, но в соседском доме что-то сухо клацнуло, провернулось, и наступила глухая, давящая тишина. Звуки оборвались. Всего одиннадцать. Парень замер, высчитывая секунды в уме. Не могло же ему показаться? Он точно не пропустил удар. Старые немецкие часы соседа исправно отмеряли время уже лет сорок, дед сам говорил. Они не могли ошибиться. Но они не досчитали. Будто кто-то там, за стеной, протянул руку и поймал тяжёлый латунный маятник ладонью, украв уходящий час.

Марат отвернулся от оленя и посмотрел в окно. Там, за пыльным стеклом, в лунном свете виднелись смутные, неподвижные очертания палисадника. По стеклу пробежала быстрая тень — едва заметно качнулись кусты флоксов.

Это была кошка или ветер. Наверное. А часы просто старые, дядя Миша давно собирался сдать их в ремонт.

Марат судорожно выдохнул, нащупал жёсткий край ткани и, наплевав на всю свою городскую взрослость, натянул пододеяльник с головой, скрываясь в душном, спасительном убежище. Здесь, в темноте, было тихо. Он слышал только собственное сердце. Марат зажмурился, изо всех сил стараясь поскорее уснуть и не думать о том, что где-то там, за перегородкой, продолжали скрипеть рассохшиеся половицы деревенского дома.

Глава 2. Мотоблок и трактор

Марат проснулся оттого, что в комнате стало нечем дышать. Июльское солнце уже вовсю палило сквозь тонкую ткань, превращая небольшую спаленку в теплицу. Одеяло теперь казалось тяжёлым и невыносимо горячим. Под утро прямо над ухом раздражающе звенел комар — тот самый, который до последнего не хотел улетать.

Марат лениво отмахнулся, но открывать глаза не хотелось. Сквозь дрёму он прислушался к оживающему дому. На кухне, за дощатой перегородкой, бабушка вовсю гремела кастрюлями и чашками.

Из-за глухой бревенчатой стены, от соседа, доносился монотонный бубнёж телевизора и тяжёлые, шаркающие шаги. Дядя Миша, как обычно, вставал ни свет ни заря — под глухой бой своих старых часов.

Из раскрытого окна тянуло утренней прохладой, запахом росистой травы. Вдалеке раздавалось мычание стада, уходящего на пастбище. Резкий звон водяной колонки раскатисто гремел по округе — наверное, продавщица набирала ведро перед открытием магазина.

Эти привычные шумы окончательно разогнали остатки сна. Марат почувствовал, как во рту пересохло. С кухни снова донёсся грохот посуды, а следом потянуло печной гарью, горьковатым дровяным дымом и ни с чем не сравнимым густым ароматом свежеиспечённого хлеба. В животе требовательно заурчало.

С удовольствием потянувшись, Марат сбил ногами одеяло и опустил ступни на гладкие половицы, от неожиданного холода которых непроизвольно вздрогнул. Сестра ещё спала в своей маленькой кроватке, раскинувшись на ней звездой. Марат тихонько хмыкнул, разглядывая подсохшую полоску слюны на её подбородке.

Лениво переставляя ноги, он вышел из спаленки, на ходу разлепляя глаза пальцами.

— Ох ты ж батюшки! — От неожиданности бабушка ухватилась за сердце. Но, тут же опомнившись, легонько шлёпнула внука вафельным полотенцем. — Ты что словно нелюдь крадёшься?! Весь в деда пошёл! Иди умывайся и за стол!

Она ласково потрепала его по заспанной макушке. Марат даже не стал уворачиваться — лишь односложно промычал, как телок, и побрёл было к рукомойнику, но у самой раковины притормозил.