Проклятие алой нити

Мираэлла остановилась посреди комнаты, оглядываясь по сторонам. Пыль лежала толстым слоем на всём: на полках, на столах, на полу. Казалось, сюда не заходили десятилетиями. Но среди этой пыли виднелись свежие следы — чёткие, глубокие, будто ктото недавно прошёл здесь, не заботясь о том, чтобы замести за собой.

Она подошла к ближайшему столу и взяла один из свитков, свиток был сухим и ломким, как осенние листья; стоило чуть сильнее сжать его, и края могли рассыпаться в прах. Она развернула свиток. И замерла. Развернув его, она увидела аккуратные строки, написанные знакомым почерком — почерком отца. Строки о ритуале «очищения рода» бежали перед глазами, и смысл их был настолько пугающим, что хотелось просто закрыть глаза и не читать дальше. Но она читала.

Ритуал требовал жертвы — жизни того, кто считался угрозой для будущего дома. Мираэлла сглотнула. Это звучало как приговор, вынесенный в тишине.

И только когда она добралась до конца страницы, взгляд зацепился за список имён тех, кто изучал ритуал. Имя лорда Ваэриона стояло первым — крупным, уверенным почерком, будто бросая вызов.

Мираэлла медленно опустила свиток. В груди стало холодно. Одно имя, но оно тянуло за собой всё остальное: даты, совпадения, редкие ингредиенты, о которых говорилось в начале. И теперь эти строки уже не казались сухими заметками. Они складывались в узор, который нельзя было игнорировать.

Мираэлла почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она снова посмотрела на свиток, будто надеялась, что буквы изменятся, что имя исчезнет, окажется ошибкой. Но оно оставалось на месте, холодное и безжалостное, как приговор.

—«Нет, — прошептала она, сжимая свиток дрожащими пальцами. — Это не может быть правдой». Но в голове уже звучал другой голос — холодный, безжалостный, тот, что заставлял её смотреть на вещи без прикрас: «А если это правда? Если всё это время ты просто не хотела видеть?»

Мираэлла медленно опустилась на стул, чувствуя, как силы покидают её. Голова кружилась, а перед глазами всё плыло. Она прижала ладонь ко лбу, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как испуганные птицы.

В этот момент алая нить на её запястье вспыхнула — не обжигающе, а мягко, словно пытаясь успокоить её. Мираэлла закрыла глаза, чувствуя, как тепло нити проникает в неё, прогоняя холод и страх. Она глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в руках, и снова посмотрела на свиток.

Теперь она видела не только имя Ваэриона. Она видела и другие детали, которые раньше ускользали от её внимания. Даты, совпадающие с началом болезни отца. Упоминания о редких ингредиентах, которые могли быть использованы для создания яда, медленно разрушающего тело. И самое главное — заметки отца на полях, написанные торопливым, неровным почерком: «Ваэрион слишком интересуется ритуалами. Нужно следить за ним. Нельзя допустить, чтобы он получил доступ к архивам».

Мираэлла сжала кулаки, чувствуя, как в груди поднимается волна гнева, смешанного с болью. Отец знал. Он подозревал. И он пытался защитить её, пытался защитить дом. Но времени ему не хватило.

Она встала, чувствуя, как к ней возвращаются силы. Её пальцы крепко сжали свиток, и она посмотрела по сторонам, словно ища чтото ещё, что могло бы подтвердить её догадки или, наоборот, опровергнуть их. На одной из полок она заметила небольшую шкатулку, покрытую тонким слоем пыли. Мираэлла подошла к ней, осторожно сняла крышку и увидела внутри несколько писем, перевязанных тонкой лентой. Развязав ленту, она достала первое письмо и начала читать.

Это было письмо от одного из старых советников, адресованное отцу. В нём говорилось о том, что Ваэрион пытался получить доступ к архивам под предлогом изучения истории дома. Отец отказал ему, сославшись на то, что эти документы предназначены только для членов королевской семьи. Но Ваэрион не сдался. Он продолжал настаивать, пытался убедить советников в том, что его знания могут быть полезны для дома. А потом… потом началась болезнь.

Мираэлла положила письмо обратно в шкатулку, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от понимания. Это был не просто заговор. Это была тщательно спланированная операция, растянувшаяся на годы. Ваэрион ждал своего часа. Он изучал ритуалы, собирал информацию, искал слабые места. И когда отец стал слабеть, он начал действовать.

Она вышла из комнаты, оставив за собой пыль и старые тайны, и направилась обратно по узкому проходу. Её шаги теперь были твёрдыми, уверенными. Она знала, что ей предстоит сделать. Ей нужно было поговорить с теми, кому она могла доверять. Вместе они должны были найти способ остановить Ваэриона, прежде чем он успеет завершить свой план.

Когда она вышла из комнаты, пыль осталась позади, но ощущение, что прошлое дышит ей в спину, никуда не делось. Шаги по узкому проходу звучали глухо, как удары сердца после долгого бега. В заброшенном зале зеркала встретили её всё теми же странными отражениями. Но теперь она смотрела на них не с тревогой, а с горькой ясностью. Они не лгали. Они просто показывали то, что она отказывалась видеть. Остановившись перед третьим зеркалом, Мираэлла коснулась стекла кончиками пальцев. Тень в отражении стояла спокойно, опустив руки. В её взгляде не было ни злобы, ни торжества — только тихое понимание: «Теперь ты знаешь». — Спасибо, — прошептала Мираэлла. — Ты показала мне путь. Слова прозвучали тихо, почти беззвучно, но в них была твёрдость, которой раньше не было. Она повернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. Впереди её ждала борьба. И на этот раз она не будет закрывать глаза.

Никто не видел этого. Но в глубине ниши, там, где тень ложилась особенно густо и не рассеивалась даже от слабого света факелов, стояла королева - мать.

Казалось, сама темнота обтекала её фигуру, не смея проникнуть в ту неподвижность, которой она обладала. Её платье, тяжёлое, расшитое серебром, сливалось с полумраком, становясь почти невидимым; лишь изредка холодный отблеск металла выдавал её присутствие — будто мимолётное мерцание льда в глубокой пещере. Лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, и только в глазах, тёмных и непроницаемых, отражались отголоски бурь, которые она пережила за долгие годы дворцовых интриг.

Королевамать не спешила вмешиваться. Не пыталась ни остановить, ни направить. Она просто стояла и смотрела, будто проверяя: выдержит ли? Сможет ли принять ту правду, которую другие прятали годами, а она теперь держала в дрожащих руках?

В её взгляде не было ни гнева, ни жалости — только древняя, выжженная годами отстранённость женщины, которая слишком много раз видела, как рушатся иллюзии. Она замечала каждую дрожь в пальцах Мираэллы, каждый судорожный вдох, каждую попытку сохранить лицо. Видела, как дочь борется с собой, чтобы не сломаться. Видела каждую её слабость — и каждую искру силы, которая разгоралась вопреки всему.

Когда Мираэлла наконец подняла голову, будто принимая какое - то внутреннее решение, и направилась к выходу, королева - мать едва заметно склонила голову. Не в знак одобрения. Не в знак сочувствия. Просто как констатация факта.

«Что ж… теперь она знает правду», — пронеслось у неё в мыслях, тихо и безэмоционально, как приговор, который не требует обсуждения.

И в этой фразе не было ни гордости, ни жалости. Только холодная уверенность в том, что с этого момента жизнь Мираэллы уже никогда не будет прежней.

Не сделав ни шага, не нарушив тишины ни единым звуком, королевамать осталась стоять в своей нише, сливаясь с тенями зала. Казалось, она и сама становилась частью этой древней, молчаливой архитектуры — ещё одной тайной дворца, которую никто не должен был замечать.

А Мираэлла, так и не заметив её присутствия, вышла в коридор, унося с собой свитки, письма и горькое знание, которое теперь придётся нести до конца.

Её шаги становились всё твёрже, увереннее, будто с каждым шагом она примеряла на себя новую роль — не испуганной дочери, ищущей защиты, а наследницы, готовой встретить опасность лицом к лицу.

Алая нить на запястье дрогнула, будто подтверждая: путь выбран. И теперь отступать нельзя.

Но гдето позади, в густой тьме заброшенного зала, осталась фигура, которая знала о грядущих бедах больше, чем хотела показать, — и которая, возможно, уже давно смирилась с тем, что не сможет никого уберечь.

Мираэлла вышла из заброшенного крыла, и гул дворца обрушился на неё, будто волна, сбивающая с ног. Здесь, в парадных галереях, тишина уже не была священной — она была нарушена торопливыми шагами слуг, приглушёнными голосами советников, лязгом доспехов у переходов. Воздух дрожал от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть от первого резкого звука.

Алая нить на запястье ярко сияла и пульсировала, будто отсчитывала мгновения до неизбежного. Мираэлла крепче прижала к груди свитки и письма, спрятанные под плащом. Теперь это были не просто старые бумаги — это были доказательства. Оружие. И она должна была найти того, кто поверит ей и встанет рядом.

Но прежде чем она успела свернуть к покоям капитана гвардии, чей взгляд в коридоре обещал молчаливую поддержку, из бокового зала донёсся голос — спокойный, властный, привыкший повелевать:

— Ритуал необходимо провести до полнолуния, — голос Ваэриона звучал спокойно, почти буднично, будто речь шла не о судьбах людей, а о расписании дворцовых приёмов. — Сила рода тает. Если мы не восстановим баланс сейчас, Веренхор падёт под натиском соседей.

Мираэлла замерла у приоткрытой двери, не решаясь войти, но и не в силах уйти. За резными створками виднелся малый совет: канцлер с лицом, высеченным из камня, несколько старейшин рода, чьи взгляды скользили по комнате, избегая прямого контакта, и королева - мать — неподвижная, словно статуя, в своём тяжёлом платье, расшитом серебром.

Королева - мать вздохнула — устало, обречённо, будто этот вздох копился в ней годами и наконец вырвался наружу.

— Отречение должно быть добровольным, — тихо, но твёрдо произнесла она, и в её голосе не было ни мольбы, ни гнева — только ледяная ясность женщины, видевшей слишком много закатов над этим дворцом. — Но воля может быть сломлена истиной.

Канцлер едва заметно склонил голову, принимая её слова не как возражение, а как неизбежную формальность.

— Мы не требуем насилия, Ваше Величество, — произнёс он, и его голос был гладок, как полированный мрамор. — Мы просим лишь исполнить долг, который лежит на каждом из нас. Род Веренхорн веками правил этими землями, и кровь их была сплетена с самой магией королевства.

Один из старейшин, седой, с лицом, изборождённым морщинами, тихо добавил:

— Сила имеет свою цену. В последние годы всё чаще слышались голоса, утверждавшие, что мягкость и сострадание — это не добродетели, а уязвимости, которые нужно вырвать, как сорняки.

Ваэрион, стоявший чуть в стороне, едва заметно коснулся края стола, будто проверяя, достаточно ли твёрдо стоит мир под его ногами. — Полнолуние скоро, — произнёс он. — Если мы промедлим, окно закроется. Духи не ждут. Текст объявления готов.

Мираэлла отпрянула от двери, чувствуя, как земля уходит изпод ног. «Сегодня на площади…» — эта фраза ударила по вискам, как молот. Они собирались объявить о ритуале. О жертве. О том, что ради спасения рода ктото должен отречься — или быть отречённым.

Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и вдруг почувствовала, как алая нить на запястье вспыхнула тёплым, почти обжигающим светом. Не в предупреждении — в призыве к действию.

«Отец говорил: Если станет слишком опасно… уходи. Найди тех, кому можно доверять. Но он не говорил: Сдавайся».

Мираэлла глубоко вдохнула, выпрямляясь. Она знала, что должна сделать.

Выскользнув из тени, она направилась не к выходу на площадь, не к трибуне, где вот вот должны были прозвучать роковые слова, а прочь — по узким переходам, мимо спешащих гонцов и застывших в ожидании стражников. Её шаги становились всё быстрее, пока не перешли в бег.

Когда она выбежала на галерею, откуда открывался вид на площадь, внизу уже собиралась толпа. Гонцы метались между кварталами, разнося весть, стража выстраивалась вдоль путей, а на помосте устанавливали трибуну для канцлера. Воздух был густ от ожидания, будто сам город затаил дыхание.

Мираэлла не остановилась на балконе, не шагнула вперёд, чтобы бросить вызов. Она лишь на мгновение замерла у перил, вцепившись пальцами в холодный камень, и смотрела, как канцлер поднимается на трибуну.

Его голос, усиленный магией, разнёсся над толпой:

— Жители Веренхора! Слушайте и запоминайте! Во имя блага королевства и сохранения древней силы рода, совет постановил: до наступления полнолуния должен быть проведён ритуал очищения. Это не наказание, не месть — это жертва, необходимая для выживания всех нас!

Толпа встретила эти слова напряжённой, звенящей тишиной. Тысячи взглядов устремились вверх, к дворцу, к балкону, где могла бы стоять наследница. Но Мираэлла просто слушала. Впитывала каждое слово, каждую интонацию, каждый едва уловимый жест канцлера, чтобы позже разобрать всё по косточкам.

А потом она резко развернулась и побежала прочь, по коридорам, мимо удивлённых слуг и застывших стражников, не разбирая дороги, ведомая только памятью детства и тихой пульсацией алой нити.

Наконец она ворвалась в свои покои и захлопнула за собой тяжёлую дверь. Заперла её на засов, прижалась спиной к холодному дереву и только тогда позволила себе выдохнуть.

Комната встретила её привычной тишиной и запахом лаванды, который всегда казался ей чем-то настоящим среди дворцовой лжи. Мираэлла опустила свитки и письма на стол, пальцы дрожали, когда она развязывала ленту на связке.

— Что же мне делать?.. — прошептала она в пустоту, и голос прозвучал жалко и тихо.

Алая нить на запястье вспыхнула, но теперь не тянула вперёд, не приказывала бежать или кричать. Она просто согревала кожу, будто шептала: «Сначала подумай. Сначала пойми, кому можно верить».

Глава 5 Тень на пороге

В своих покоях Мираэлла замерла, прислушиваясь к себе. В груди всё ещё гулко стучало сердце, но страх уже отступал, сменяясь холодной ясностью. Она сняла плащ, повесила его на спинку стула, и только тогда заметила, что алая нить на запястье слегка потемнела — не до чёрного, но оттенок стал глубже, будто впитал в себя тяжесть знаний, которые она обрела.

Мираэлла села за стол, осторожно развернула свиток, стараясь не повредить ломкие края.

В этот момент дверь в покои с грохотом распахнулась. Звук был настолько резким, что Мираэлла вздрогнула, её пальцы судорожно сжали свиток, а сердце на мгновение замерло, прежде чем забиться в бешеном ритме. Стук, стук, стук.

На пороге стоял лорд Ваэрион. Его плащ струился, будто дым, обвивая фигуру и растворяясь в полумраке комнаты. В его глазах не было ярости, не было даже торжества — лишь спокойное, почти отстранённое выражение человека, который давно просчитал все ходы и теперь просто наблюдал, как партия подходит к завершению.

— Любопытство губит не только кошек, принцесса, — произнёс он, и его голос звучал не как угроза, а как констатация факта, сухая и безжалостная, словно приговор, вынесенный без эмоций.

Мираэлла медленно поднялась из-за стола, стараясь не выдать своего волнения. Свиток остался лежать перед ней, и она не пыталась его спрятать — в этом уже не было смысла. Ваэрион знал. Он пришёл не для того, чтобы узнать, а чтобы показать, что знает.

— Вы не должны были этого видеть, — продолжил он, делая шаг внутрь комнаты. Дверь за ним осталась открытой, и в проёме на мгновение мелькнула тень, будто кто-то стоял в коридоре, наблюдая за происходящим. Но взгляд Мираэллы был прикован к Ваэриону.

— Я должна была, — ответила она твёрдо, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Мой отец оставил мне эти знания не для того, чтобы я прятала голову в песок.

Ваэрион едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только горечь, словно он сам устал от той роли, которую играл.

— Ваш отец мудрый человек, — произнёс он. — Но иногда мудрость — это не знание, а умение не знать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Мираэлла почувствовала, как по спине пробежал холодок, а пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Она вдруг остро осознала, насколько хрупка её уверенность: перед ней стоял не просто враг, а человек, который видел двор и интриги насквозь, для которого моральные границы давно стёрлись во имя «высшей цели».

Ваэрион ещё мгновение смотрел на неё, будто пытаясь прочесть в её глазах, хватит ли ей сил идти дальше, а затем развернулся и вышел из комнаты. Его плащ снова окутал его, словно дым, скрывая фигуру в полумраке коридора. Дверь за ним закрылась, но тишина, оставшаяся после его ухода, была наполнена отголосками его слов.

Мираэлла рухнула на стул, чувствуя, как силы разом покинули её. Руки мелко дрожали, а в голове стучала одна и та же фраза: «умение не знать». Она вдруг поняла, что Ваэрион не просто оправдывал свои поступки — он предлагал ей сделку: закрыть глаза, сделать вид, что ничего не было, позволить дому идти своим тёмным путём. И от этого предложения, скрытого в его словах, становилось страшнее, чем от прямой угрозы.

Алая нить на её запястье светилась, будто пытаясь вернуть ей ощущение реальности, но Мираэлла всё ещё сидела, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что стены комнаты давят на неё, а воздух стал густым и тяжёлым. Она испугалась — не за свою жизнь, а за то, что, возможно, слишком поздно поняла, во что ввязалась. Ваэрион был не просто врагом, он был частью самой ткани дворца, и бороться с ним означало бороться с самим домом.

Спустя несколько минут она всё же заставила себя подняться. Нужно было спрятать документы, найти безопасное место, чтобы обдумать дальнейшие действия. Мираэлла торопливо свернула свитки, убрала их в шкатулку, спрятала её под подкладкой плаща, накинула его на плечи и, стараясь не смотреть на дверь, через которую ушёл Ваэрион, вышла в коридор.

Она шла по коридору, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох казался ей оглушительным, а каждая тень — чужой фигурой, готовой преградить путь. Алая нить на запястье слабо пульсировала, будто отсчитывала удары её сердца.

Из боковой ниши бесшумно выступил капитан Элиан. Он появился так неожиданно, что Мираэлла едва не вскрикнула, но сдержалась, лишь резко втянув воздух. В полумраке его лицо казалось очень красивым — напряжённое, собранное, готовое к любой опасности. Но в глазах, устремлённых на неё, читалась не только настороженность, а ещё и глубокая, почти болезненная забота.

— Принцесса, — тихо произнёс он, шагнув ближе, но не нарушая дистанции, словно боялся спугнуть её хрупкое самообладание. — Я шёл к вам. Хотел предупредить…

Мираэлла попыталась выдавить улыбку, но губы не слушались.

— Слишком поздно, капитан, — прошептала она. — Он уже был у меня. Ваэрион. Он знает, что я нашла документы.

Элиан мгновенно напрягся, рука метнулась к рукояти меча, взгляд метнулся по коридору, проверяя, нет ли засады. Но вокруг по-прежнему было тихо.

— Он ничего вам не сделал? — спросил он резко, и в этом вопросе прозвучало столько сдерживаемого напряжения, что Мираэлла вдруг почувствовала себя чуть спокойнее. Рядом был тот, кто готов был встать на её защиту, даже если весь дворец ополчится против неё.

— Нет, — покачала она головой. — Он не угрожал. Он… говорил так, будто предлагает мне сделку. Будто я могу просто перестать знать.

Элиан на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь унять вспышку гнева, которая грозила прорваться наружу. Когда он снова посмотрел на Мираэллу, его голос звучал ровно, но в нём звенела сталь:

— Никто не заставит вас «не знать», принцесса. Вы наследница этого дома, и правда — ваше право. Но я должен сказать вам коечто. За вами следят.

Мираэлла похолодела.

— Следят? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Кто?

— Пока не знаю, — признался Элиан, и в его признании была горькая честность человека, которому больно от того, что он не смог уберечь того, кто ему дорог. — Но я заметил странности уже несколько дней назад. Кто-то слишком часто оказывается в тех же коридорах, что и вы. Кто-то задерживается у ваших покоев чуть дольше, чем положено. Сегодня я видел, как одна из горничных поспешно ушла оттуда, будто её застали за чем-то недозволенным.

При этих словах у Мираэллы в груди что-то неприятно ёкнуло.

— Нина? — тихо спросила она. — Это была Нина?

Элиан чуть нахмурился, словно не хотел подтверждать догадку, но всё же кивнул.

— Да. Она вышла из ваших покоев и, увидев меня, так стремительно свернула за угол, будто хотела исчезнуть.

Мираэлла на секунду закрыла глаза. Нина служила ей уже два года — тихая, старательная, всегда знала, где лежит любимая шаль и как лучше уложить волосы. Мираэлла привыкла к её молчаливому присутствию, как к части своих покоев.

— Не может быть, — прошептала она, но тут же вспомнила: вчера Нина долго стояла у шкафа, будто что-то искала, а когда Мираэлла спросила, в чём дело, девушка покраснела и пробормотала, что ищет иголку. И ещё — пару дней назад из шкатулки пропала одна из маленьких серебряных застёжек. Тогда Мираэлла решила, что просто не положила её на место.

Алая нить на запястье вдруг слабо кольнула, будто соглашаясь с худшими подозрениями.

— Я не хотел вас тревожить, — тихо сказал Элиан, заметив, как побледнела Мираэлла. — Но лучше знать правду, чем спотыкаться о неё в темноте.

Мираэлла сжала пальцы в кулаки, стараясь унять дрожь.

— Вы её видели… часто? У моих покоев?

Элиан помолчал, подбирая слова.

— Она приходила не только убирать, — наконец произнёс он. — Пару раз я встречал её здесь, когда у вас никого не должно было быть. Она говорила, что забыла что-то, или что ей велели проверить, всё ли в порядке. Но… я не верю в такие совпадения.

В груди Мираэллы поднялась горькая волна обиды — не столько на Нину, сколько на собственную доверчивость. Она вспомнила, как совсем недавно рассказывала горничной о том, что хочет сходить в заброшенное крыло, потому что там, по слухам, хранились старые семейные архивы. Служанка тогда слушала с таким искренним вниманием, кивала, будто сочувствовала, а потом принесла ей тёплый плащ, чтобы не замёрзнуть в холодных залах.

Теперь этот жест казался Мираэлле насмешкой.

— Почему? — глухо спросила она, глядя куда-то мимо Элиана, в тёмную глубину коридора. — Зачем ей это?

Капитан на мгновение опустил взгляд, и в его лице мелькнуло что-то похожее на вину.

— Думаю, дело во мне, — тихо признался он. — Она… проявляла ко мне интерес. Несколько раз пыталась заговорить, искала встреч. Я был вежлив, но дал понять, что не ищу ни привязанности, ни утешения. Что моё место — здесь, на службе короне.

Он поднял глаза на Мираэллу.

— Возможно, она восприняла это как отказ. А обида… обида иногда делает людей слепыми к тому, что они творят.

Мираэлла медленно кивнула, пытаясь уложить в голове эту новую правду. Значит, каждое её слово, каждый шаг, каждая мелочь, которую она считала тайной, могли быть переданы Ваэриону. И он пришёл к ней не случайно — он знал, что она найдёт свитки. Знал, потому что кто-то каждый день был рядом, слушал, запоминал, докладывал.

— Значит, он всегда был на шаг впереди, — прошептала она, и в этих словах прозвучала не обида, а горькое осознание собственной уязвимости.

— Не всегда, — твёрдо возразил Элиан. — Теперь мы знаем, что за нами наблюдают. А значит, можем использовать это знание. У меня есть план — на случай, если события начнут развиваться по худшему сценарию.

Мираэлла подняла на него глаза. В них всё ещё плескался страх, но сквозь него пробивалась упрямая искра решимости.

Элиан чуть наклонился вперёд, понизив голос до шёпота, чтобы даже стены не смогли подслушать их разговор. При этом он машинально коснулся рукояти меча — короткий, почти незаметный жест, выдававший его напряжение.

— В северной башне есть тайный ход, о котором знают только самые доверенные люди гвардии. Он ведёт за пределы дворцовых стен, в лесную чащу, где нас не найдут ни шпионы Ваэриона, ни его люди. Ситуация становится критической и вам придётся бежать, я буду ждать вас у подножия башни завтра на закате. С собой я возьму припасы, лошадей и тех, кому можно доверять.

Мираэлла слушала его, и с каждым словом страх понемногу отступал, уступая место холодной сосредоточенности. Элиан не просто предлагал ей спасение — он давал ей шанс продолжить борьбу, даже если дворец падёт.

Когда они разошлись, и шаги Элиана затихли в дальнем конце коридора, Мираэлла ещё немного постояла, собираясь с мыслями. Потом медленно повернулась и пошла обратно к своим покоям — не для того, чтобы остаться там, а чтобы забрать самое важное и больше не возвращаться.

Проходя мимо открытой галереи, она невольно замедлила шаг: из-за тяжёлой портьеры доносились приглушённые голоса служанок.