Заколодье

Василиса долго молчала. Потом достала из-за пазухи каменную хлебную птичку и положила на стол.

— Фрол пришёл сюда не сам, — сказала она. — Его привели ты же видел метку на его виске — когда он приходил ко мне, тогда, в первый раз я не придала этому значения. Отчуждённые это их метка, но то, что привело его сюда — другое.

— Этот боярин? Твой дядя? – я был удивлён.

— Мой дядя, да. Его звали Благояр. – В её голосе проявилась боль, поднявшаяся из глубины, и её затопили слезы полились против её воли. Она знала суровую участь тех, кто был в родстве с такими как… дядя. Но она не страшилась просто никак не могла принять что её родственник близкий и поддался Мороку.

- Да он был одержим Мороком. Давно или недавно — не знаю. – Она произнесла это тихо. - Но именно он привёл Фрола. Я видела нить — чёрную, от Фрола к Благояру. Фрол был проводником. Не по своей воле. Морок действовал через Благояра, а Благояр через Фрола.

— Но почему именно он? Он что особенный какой?

Василиса опустила голову.

— Он любил меня Морок использует любовь, как верёвку. Дёргает за неё.

Я прошелся по комнате опять подошёл к окну небо было уже совсем черным. Я размышлял, переваривая все, что теперь услышал. Все это было довольно занимательно, и картина постепенно вырисовывалась, и скажем не в мою сторону. Но если ввязался нужно идти до конца.

— Где теперь Фрол? — опять спросил я.

— Не знаю. Его тело, наверное, где-то здесь. Но душа...

Тут тишину нарушил скрип двери. На пороге появился Мирослав.

Он вошёл тихо, как и подобает старцу, привыкшему к коридорам и теням. Белые одежды были по-прежнему безупречны, но лицо было другим его глаза были тёмными, настороженными, как у человека, который долго ждал, а теперь боится, что ожидание оказалось напрасным.

— Тринадцатый, — сказал он, смотря на меня настороженно. — Покажи мне.

— Что показать? — Я решил косить под дурачка.

— То, что ты делал в зале.

- Я ничего не делал. – Наивно ответил я. Старец нахмурил брови, но промолчал.

— Хорошо, — сказал Мирослав. — Идём.

— Куда?

— Узнаешь, слишком любопытен, а сам скрытен. — Старец сказал в пространство комнаты.

Я лишь усмехнулся, но решил, что пойду посмотреть, то, что хочет показать старец и двинулся за ним Василиса из любопытства пошла за мной.

Коридор вильнул, сделал поворот, нырнул вниз стены стали старше — камень грубее, кладка неровная, факелы сменились чем-то другим: тонкие полосы света, не имевшие источника, тянулись по стенам, как жилы в мраморе. Старец шёл впереди, не оглядываясь, его белые одежды казались единственным светлым пятном в этом полумраке.

Ещё один поворот — и они вышли в зал. Стены зала это гладкий, тёмный камень, похожий на обсидиан в центре была пустота. И тут Мирослав вышел в центр и приложил к этой пустоте ладонь и отступил. Мгновение и пустота обратилась живой стеной.

Сначала по поверхности пошла рябь, как по воде, потом рябь улеглась, и проступили лица, одно за другим, как фотографии на проявляющейся плёнке. Двенадцать лиц — живых они мерцали сменяя друг друга.

Я подошёл поближе, чтобы рассмотреть, лица были разные: молодые и старые, мужские и женские. Каждое светилось слабым внутренним светом, и у каждого под лицом проступала судьба образами, чувствами, обрывками памяти.

Первое лицо — молодой мужчина, русые волосы, безумные глаза. Он что-то кричал, рвал на себе одежду. Потом свет погас, и лицо растворилось в стене. Сошёл с ума.

Второе — женщина, строгая, красивая. Она стояла на коленях перед кем-то, просила. Потом отвернулась и ушла во тьму. Предала.

Третье, четвёртое, пятое — каждое лицо жило свою короткую, страшную историю. Один исчез — просто растаял, как туман. Другой сгорел — буквально, от него осталась только горстка пепла, унесённая ветром. Третий застыл — как статуя, с открытыми глазами, в которых застыл ужас.

Я смотрел на эти лица и меня вдруг заполнил леденящий холод, каждый из них был тенью, а Лицо номер двенадцатого меня заставило замереть воздух выбило из лёгких разом, как от удара в живот.

Это лицо, которое я помнил до каждой мелкой черточки, хоть оно здесь было практически юным без морщин у глаз, без седины на висках. Но это было лицо моего отца.

— Остановись — вырвалось у меня против моей воли.

— Это Двенадцатый, — сказал Мирослав за моей спиной. Голос старца был ровным, лишённым эмоций, как протокол. — Прошёл дальше всех. Дошёл до последнего испытания. Не сломался в обычном смысле, но — не справился. Не смог принять, что его прежняя жизнь умерла.

Тишина для меня стала оглушительной.

— Ты знаешь, этого человека? — заинтересованно спросил старец. Я чуть помедлил с ответом. Что-то в его интонации заставила меня остановить откровения, и я ответил уклончиво.

- Внешность его смутно кого-то напоминает, только никак не пойму кого.

Во время этого разговора я стоял перед стеной-памятью и смотрел на лицо, которое помнил только по старым фотографиям и по снам матери — тем снам, от которых она просыпалась с мокрым лицом. Отец на стене не двигался он стоял на пороге между мирами. За его спиной был свет, перед ним — тьма. Он стоял и не мог сделать ни шага вперёд, ни шага назад.

— Он тоже умер? — Я осторожно спросил.

— Нет, пока нет. — Покачал головой Мирослав. — Это случай не поддается пока объяснению этот человек не умер, он застрял там между мирами. Стал одной из теней в Сером Пределе — пространстве между жизнью и небытиём, куда попадают те, кто не выбрал.

— Он не выбрал? — Не понимаю, что он должен был выбрать. Я повернутся к старцу. — Что значит "не выбрал"?

— Последнее испытание как оказалось самое тяжелое для нас для людей. Нужно отказаться от всего, что было ранее от семьи, от памяти, от себя. Стать чистым сосудом для силы. — Мирослав помолчал, давая осознать сказанное потом продолжил, и в голосе его впервые проскользнуло что-то живое, не протокольное. — Этот человек не смог отказаться от своей прежней жизни. Видимо что-то держало его сильно. Хотя он шёл достаочно устремленно и его дар был большим.

Я вновь повернулся к стене к человеку, который смотрел с прищуром и смешинкой на этот мир внутри всё гудело, рвалось, путалось.

— А те, кто провалились раньше, — спросил я, — что с ними?

— Одиннадцать претендентов стали пеплом, — старец сказал это ровно, но его руки, сложенные в замок, побелели в суставах. — Они не выдержали силы сгорели, которую они приняли и не смогли удержать, она их пожрала. Двенадцатый — единственный, кто удержался у предела.

— Значит если я оступлюсь - я пепел? — Мой взгляд уперся в старца.

— Пепел, —подтвердил он. — Как остальные. А я уйду странником. Это было условие.

Василиса тихо шагнула вперёд, встала рядом со мной её рука легла на моё запястье — рука была горячей.

— Мы постараемся. Это последний шанс…, — Я бросил взгляд на неё еще до конца не понимая сказанного.

Её пальцы сжались на моём запястье, и в этом прикосновении было всё: и сны, в которых она видела его, и лабиринт сознания, из которого она вывела меня. Я вдруг понял, что мы с ней связаны необъяснимым способом и здесь есть какая тайна, которую предстоит раскрыть, пережить и принять.

Мирослав смотрел на нас, и что-то в его лице— дрогнуло.

— Резонанс, — прошептал он. — За двенадцать кандидатов — ни разу.

Он не договорил, но в его глазах, впервые за весь разговор, загорелось что-то, чего я не ожидал увидеть: не надежда — слишком рано для надежды — но тень надежды. Тень, которая могла стать светом, а могла и рассыпаться.

Агний вдруг выглянул из-за моего плеча, посмотрел на стену-память — на застывшее лицо двенадцатого — и его огонь стал не оранжевым, а тёмным почти чёрным на мгновение. Мгновение — и снова оранжевый.

Где-то далеко, бабка Агафья стояла у окна и смотрела на юг зелёный свет погас. Небо было чистым, звёздным, обычным. Но Агафья знала — обычным оно только казалось. За звёздами, за тишиной, за покоем — что-то сдвинулось. И уже не вернётся на место.

Она постояла ещё минуту, потом затопила печь и села ждать рассвета. Ждать — единственное, что ей оставалось.

Глава 11

Мирослав вышел из зала первым. Его белые одежды мелькнули в проёме двери и растворились в полумраке коридора, как туман. Евсей не двинулся следом — стоял у стены-памяти, глядя на застывшее лицо отца. Лицо не менялось. Не моргало, не дышало. Но и не мертвело — в нём жило что-то, едва уловимое, как последний тёплый уголёк в потухшей печи.

— Евсей, — Василиса тронула его за локоть. — Идём. Мирослав сказал — стена-память закрывается на ночь. Утром — снова можно будет прийти.

Евсей кивнул, не отрывая взгляда от лица. Потом резко отвернулся и зашагал к выходу. Агний, маленький и притихший, засеменил следом, старательно не смотря назад. Его огонь был тусклым, почти серым — как угасающая лампа.

Коридор вывел их в боковое крыло терема — туда, где после боя стражники уложили Благояра. Василиса прибавила шаг. Евсей — за ней.

— Василиса, — он поймал её за рукав. — Подожди.

— Не могу ждать, — она обернулась. Глаза её были сухими, но в них стояла та особенная ярость, которая бывает у людей, готовых расплакаться и не дающих себе этого. — Он мой дядя, Евсей. Что бы он ни сделал — он мой дядя.

Евсей молчал. Он не знал, что сказать. У него не было дядей, которые продавали бы его тёмным силам. У него был отец, который застрял между мирами, — но это было другое. Или не другое?

Они дошли до низкой двери в конце коридора. Мирослав стоял у косяка, сложив руки. Увидев их, он кивнул в сторону двери:

— Он там.

Василиса рванулась вперёд. Мирослав преградил путь ладонью — не грубо, но твёрдо, как запертая калитка.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала — стена-памяти.

— Мы уже были у стены! — Василиса попыталась обойти его. — Мирослав, он мой дядя, он лежит там один, я должна...

— Василиса, — голос Мирослава не повысился, но пространство сжалось, как от удара грома. — Твой дядя ещё жив. Но тот, кто в нём сидел, оставил семя. Если оно прорастёт — второй раз я его не выгоню.

Василиса замерла. Слова Мирослава вошли в неё, как игла, — не в сердце, глубже, куда-то. Она побледнела так, что веснушки на её лице стали казаться чёрными.

— Что... что значит — семя? — прошептала она.

— То и значит, — Мирослав убрал ладонь. — Морок не просто вселяется — он сажает зерно. Как сорняк в огороде: вырвешь траву, а корень остаётся. Благояр чист снаружи. Внутри — не знаю. Нужно время. Нужно смотреть. Стена-память покажет, что он нёс в себе и что осталось.

Василиса стояла неподвижно. Евсей видел, как она борется — вся её стать, все её мышцы натянулись, как у зверя, которого держат на цепи у открытой клетки. Она хотела войти. Каждая жилка в ней рвалась к двери.

— Мирослав, — Евсей шагнул вперёд. — Можно я хотя бы зайду? Посмотрю?

Мирослав посмотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул.

— Зайди. Но не трогай. И не слушай, если он заговорит.

Евсей толкнул дверь.

Комната была маленькая, каменная, с низким потолком. На лавке у стены лежал Благояр. Евсей остановился на пороге и смотрел.

Бледный — не так, как бывают бледны больные, а иначе: словно из него вычерпали цвет, как воду из кадки. Кожа серая, полупрозрачная, под ней проступали вены — тёмные, густые, как корни. Глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание — нитевидное, едва заметное. Он не спал. Он провалился — не в сон, а в то серое пространство между бодрствованием и небытиём, где нет ни снов, ни пробуждения.

Евсей стоял и смотрел. Долго. Считал вдохи — их было мало, один за пять ударов сердца. Каждый вдох — с хрипом, как у человека, который тонет на суше. На виске, там, где когда-то была метка, теперь темнел след — не ожог, не синяк, а что-то иное: как будто кожа в этом месте стала тоньше, и сквозь неё просвечивало что-то чёрное, тягучее, живое.

Евсей вышел дверь закрылась.

— Ну? — Василиса схватила его за плечо. — Что с ним?

— Жив, — Евсей замялся. — Но... Мирослав прав. В нём что-то осталось. Я видел — на виске. Как будто под кожей что-то шевелится.

Василиса закрыла лицо руками. Не заплакала — просто закрыла, как закрывают ставни на ночь. Евсей не тронул её. Не знал, как. Агний, маленький и тихий, подкатился к её ногам и просто тлел, давая тепло. Не дразнился, не плясал — просто горел, как маленький ночник в тёмной комнате. Мирослав показал им комнаты на втором этаже, и все разошлись на ночлег. Евсей заснул только перед рассветом перед глазами стояло лицо отца, двенадцатый. Но выспаться так и не получилось только рассвело, как Мирослав тронул Евсея за плечо.

— Идём. Стена-памяти ждёт.

— Опять? — Евсей нахмурился.

— Ты видел двенадцать лиц, — Мирослав уже шёл к коридору. — Но не всмотрелся. Есть ещё одно. Посмотри — и поймёшь, почему я не пускаю её к дяде.

Евсей двинулся за ним.

* * *

Стена-памяти ждала. Мирослав положил ладонь на камень, и поверхность снова пошла рябью. Лица проступили — те же двенадцать, что и раньше. Мирослав провёл рукой слева направо, и лица поплыли, как кадры плёнки. Двенадцатое — отец Евсея — мелькнуло и ушло. И на его месте проступило новое.

Женское лицо. Молодое, круглое, с широко посаженными глазами и тонкими бровями. Не красивое и не дурное — простое, русское, деревенское. Лицо, которое не запомнишь, если увидишь на рынке, но узнаешь, если увидишь во сне.

Евсей нахмурился. Лицо было незнакомым. Но Василиса за его спиной вдруг резко вскрикнула. Мужчины резко повернулись. Мирослав досадно поморщился, но деваться уже было некуда.

— Анисья, — сказала она. — Это... Анисья.

— Не та, — Мирослав обернулся. — Другая. Но с тем же именем.

— Я не понимаю, — Василиса подошла к стене. Её пальцы потянулись к камню, но остановились, не коснувшись. — Анисья из нашей деревни — это Анисья, жена Акима. Я её лечила. Это не она?!

— Нет, — Мирослав кивнул. — Это не она. Имена повторяются. Душа — нет. Но иногда старая душа цепляется за новое имя, как за спасательный круг.

— Что это значит? — Евсей шагнул к стене. Лицо на камне не двигалось, но в его чертах было что-то тревожное — не мольба, не страх, а ожидание. Как будто человек стоит перед закрытой дверью и знает, что за ней — ответ, но не может открыть.

— Это значит, — Мирослав помолчал, — что имя Анисья связано со стеной-памятью глубже, чем ты думаешь. Почему — откроется позже. Не сейчас.

Василиса стояла перед лицом на стене, и Евсей видел, как в ней борются два чувства: страх перед загадкой и ярость от того, что загадку не раскрывают. Он знал это чувство. Сам чувствовал то же самое каждый раз, когда Игнат отвечал молчанием.

— Мирослав, — Евсей обернулся. — Кто такая Анисья на стене?

Мирослав не ответил. Он убрал ладонь от камня, и стена погасла — лицо растаяло, как отражение в воде, в которую бросили камень.

— Потом, — сказал он. — Всё — потом. А сейчас — идём. У нас гость.

Гость ждал в боковой комнате — той самой, где лежал Благояр. Когда Мирослав, Евсей и Василиса подошли к двери, она была приоткрыта. Изнутри — тишина, но не пустая, а та, что бывает, когда кто-то стоит и молчит. Не потому, что нечего сказать, а потому, что слова — лишние.

Мирослав остановился у порога. Его лицо изменилось. Не испуг, не тревога — узнавание. Тот взгляд, который бывает у человека, встретившего того, кого не ожидал увидеть так скоро.

Евсей заглянул через его плечо.

У лавки, где лежал Благояр, стоял мужчина. Невысокий, сухой, с короткой седой бородой и глазами, которые не отражали свет — поглощали его. Одежда — простая, тёмная, без украшений. Но пространство вокруг него было другим: плотнее, тяжелее, как воздух перед грозой. Это был Глава Совета.

Евсей не знал его. Но Мирослав — знал. И то, как Мирослав выпрямился, как побелели его костяшки на сжатых кулаках, — сказало Евсею больше, чем любой рассказ.

Глава Совета не смотрел на Евсея. Он смотрел на Благояра. Долго, молча, как читают страницу, написанную незнакомым почерком. Потом перевёл взгляд на Мирослава. Осмотрел его — от макушки до краёв одежд — и произнёс одну фразу:

— Ты обещал уйти, если провалишься. А если не провалишься — что тогда?

Мирослав молчал. Тишина была такой, что Евсей слышал, как потрескивает Агний у него за плечом — тихо, тревожно, как сверчок, который почуял кошку.

Глава Совета не ждал ответа. Он повернулся и пошёл к двери. Евсей отступил в сторону, пропуская. В дверном проёме Глава Совета остановился. Обернулся. Посмотрел мимо Мирослава — на Евсея.

— Подумай, Мирослав, — сказал он, и голос его был ровным, как линия на воде. — Ты уже двенадцать раз путал «не провалится» с «получится».

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Мирослав стоял неподвижно. Евсей ждал. Василиса ждала. Агний даже не искрил.

— Что это значит? — Евсей наконец спросил. — «Путал не провалится с получится»?

Мирослав повернулся к нему. Лицо его было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который держит удар изнутри, не давая ему выйти наружу.

— Это значит, — он помедлил, — что успех — не всегда благо. Двенадцать кандидатов провалились. Но тринадцатый... — он посмотрел на Евсея, и в его глазах мелькнуло то, что Евсей уже видел: не надежда — тень надежды. — Тринадцатый пока не провалился. Но я ещё не знаю — получилось или нет. А Глава Совета уже сомневается.

— В чём? — Евсей нахмурился.

— В том, — Мирослав пошёл к выходу, — что то, что ты сделал в зале, — не победа. Может быть — ловушка. Может быть — начало чего-то, чего никто из нас не предвидел.

Он ушёл. Евсей стоял в коридоре, глядя в закрытую дверь комнаты, где лежал Благояр, и думал о словах Главы Совета. «Двенадцать раз путал». Двенадцать кандидатов. Двенадцать провалов. И каждый раз Мирослав думал, что получилось?

Василиса молча взяла его за руку. Её пальцы были холодными. Агний подкатился ближе и согрел их обоих — маленький, тихий, не дразнящийся.

Далеко от УД, рассвет ещё не заглядывал в окна. Но Прокоп уже не спал.

Он сидел на крыльце, накинув тулуп, и смотрел на восток. Небо было чистым, звёзды тускнели одна за другой — ночь уходила. Велена спала в избе, но сон её был беспокойным: Прокоп слышал, как она ворочалась, бормотала сквозь сон. После того случая с кровью из носа она не могла спать спокойно.

Чёрная тень вынырнула из предрассветных сумерек, тяжело сев на жердину и закаркав — глухо, хрипло, как старик, который принёс плохие новости. Прокоп встал, подошёл. В когтях ворона зажат лоскут бересты — не тот, что он отправлял. Другой. Прокоп развернул.

Угольные буквы, корявые, торопливые: «Бой. Морок изгнан. Василиса жива. Благояр пал. Иду.»

Подписи не было. Но Прокоп узнал почерк — Игната.

— Велена! — он толкнул дверь. — Велена, вставай!

Она вышла, накинув шаль, сонная, растрёпанная. Прочитала бересту. И Прокоп увидел, как у неё задрожал подбородок, как глаза наполнились — не слезами, светом, каким-то внутренним, тёплым, как будто внутри неё зажгли свечу. Она закрыла лицо ладонями и заплакала — тихо, счастливо, как плачут, когда узнают, что близкий человек жив.

Прокоп обнял её. Стоял, прижимал к себе, чувствовал, как она дрожит. Велена была сильной женщиной — он знал это. Но даже сильные плачут, когда отпускает.

— Жива, — прошептала она. — Жива, Прокоп. Слава тебе, Господи.

— Жива, — он погладил её по волосам. — Морока изгнали. Игнат идёт.

Велена подняла мокрое лицо и улыбнулась. Улыбка была кривой, мокрой, но живой.

— Значит, всё? Кончилось?

Бабка Агафья вышла в лес на рассвете. Это был её обычай — выходить с первыми лучами, в лес в любое время года. Она шла медленно, прихрамывая, наклонялась, что-то срывала, складывала в передник

Рассвет был тихий, розовый, с лёгким морозцем. Деревня спала. Только дымки из труб, да петух где-то на другом конце деревни кричал, да скрип калитки — это Прокоп с Веленой куда-то заспешили.

Агафья не обратила внимания. Она наклонилась над кустом шиповника, когда услышала шаги. Тяжёлые, торопливые, неуклюжие — шаги человека, который бежит, но боится бежать.

— Бабка! — голос был сиплый, испуганный. — Бабка Агафья!

Она выпрямилась. К ней бежал Малец — тот самый здоровенный детина с косой саженью в плечах, у которого хранились вещи предшественника Евсея. Малец был бледен, глаза бегали, руки дрожали. Он остановился перед Агафьей, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Бабка, дрожь прошла, — выдавил он. — Всё, что ты у меня оставила — забрали.

Агафья выпрямилась. Передник с травами соскользнул, но она не подхватила его. Глаза её, до этого сонные, тусклые, стали острыми, как лезвие ножа.

— Забрали? — переспросила она. — Как — забрали?

— А вот так, бабка! — Малец махал руками, как мельница крыльями. — Лежало, лежало, а тут — бац и забрали. Я спал — проснулся, а вещей то нет.

Агафья молчала. Малец кивнул и засеменил прочь — тяжело, неуклюже, как медведь, которому дали задание. Агафья смотрела ему вслед. Травы лежали в снегу, забытые. Рассвет золотил крыши, и деревня начинала просыпаться — обычная, мирная, ничего не знающая деревня.

Агафья шепнула — не Мальцу, не себе — кому-то, кто не стоял рядом, но кого она чувствовала, как чувствуют руку, которой нет:

— Если предшественник проснётся раньше, чем Евсей поймёт — беда.

Она подобрала передник, стряхнула снег с трав и пошла в избу. Ждать — единственное, что ей оставалось. Впрочем, нет. Ещё — готовиться. Агафья умела ждать и готовиться одновременно.

Евсей ворочался. Мысли лезли, как мокрые нитки в спутанном клубке. Отец — застрял. Благояр — семя. Глава Совета — «путал не провалится с получится». Анисья — на стене. Фрол — чёрная нить. Агафья — «дождались, или прокляли».

Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл снова. Внутри что-то тикало. Не сердце — другое. Что-то, что появилось после зала после того, как он плёл нити. Внутренние часы. Маятник. Время уходило — он чувствовал это, как чувствуют приближение дождя по тяжести в воздухе. Не завтра, не через неделю — но скоро. Очень скоро.

Он повернулся набок, посмотрел на спящую Василису. Лицо её во сне было спокойным, юным — без той тяжести, что она носила наяву. Смешливая девчонка с ямочками на щеках — вот кем она была, когда спала.

— Спи, — прошептал он. — Спи, Василиса.

Агний мигнул. Не дразняще — тихо, как мигают фонари на дальних дорогах, показывая, что кто-то ещё не спит.

Евсей проснулся оттого, что Агний опалил ему щеку.

— Ай! — он хлопнул себя по лицу, промахнулся. Агний отпрыгал, хихикая — тихо, искрами, как всегда, когда дразнился.

— Что? — Евсей сел, протёр глаза. В окне под потолком брезжил серый рассвет. Василисы не было — тулуп лежал сваленный, лавка пуста.

— Ушла, ушла, ушла, — Агний запрыгал по столу, кривляясь. — К дяде, к дяде, к дяде!

Евсей вскочил. Опрометью бросился в коридор. Агний — за ним, подхихикивая и подмигивая. Но Евсей не слушал — в груди стучал маятник. Тик-так. Тик-так.

Он нашёл Василису в боковой комнате — там, где лежал Благояр. Дверь была приоткрыта. Мирослава не было. Евсей замер на пороге.

Василиса сидела на полу рядом с лавкой, держала дядю за руку. Благояр лежал так же — бледный, серый, с закрытыми глазами. Но что-то изменилось: его губы шевелились. Он бормотал — тихо, обрывочно, как человек, который бредит, но пытается пробиться к смыслу сквозь толщу беспамятства.

— Фрол... Фрол не знал... — голос Благояра был хриплым, тонким, как царапина на стекле. — я привёл его... обещал ему... Василису... обещал...

Василиса побелела. Евсей видел, как кровь отхлынула от её лица, как сжались пальцы на руке дяди. Она не отпустила. Не отшатнулась. Она слушала — как слушают приговор, и каждый втыкается, как игла.

— Дядя, — она наклонилась ближе. Голос её дрожал, но держался. — Что ты обещал Фролу?

Благояр открыл глаза. На мгновение — одно короткое мгновение — они были ясными. Не мутными от бреда, не чёрными от Морока. Ясными, тёмными, старыми — глазами человека, который знает, что умирает, и хочет сказать последнее.

— Я обещал ему тебя, — прошептал он. — Морок сказал — приведи девчонку, и Фрол получит тебя. А я.… я не мог отказать... Морок уже сидел внутри...

Глаза закрылись. Благояр провалился обратно — в бред, в тишину, в серую пустоту. Его губы ещё шевелились, но слов больше не было — только хрип, только дыхание.

Василиса отшатнулась. Медленно, как от огня, к которому слишком близко поднесли руку. Она выпустила его пальцы, поднялась, отступила на шаг. Потом ещё. Потом — спиной к стене. Прижалась. Стояла, глядя на дядю, и Евсей видел, как в ней рушится что-то — не стена, не преграда, а то, на чём держался весь её мир. Доверие. Вера в родную кровь. Мысль, что свои — свои, что дядя — дядя, что семья — это семья.