Поедающие быков

– Будьте спокойны, мой гость, – тихо произнес Пари, пока остальные были увлечены разговором и не обращали на них внимания. – Я уверен, очень скоро мы без труда разыщем оазис молочной девы-хранительницы, нашей величественной Лахумэ.

Проводник помолчал, но вскоре, не дождавшись от мужчины ответа, продолжил:

– Главное, чтобы внутреннее спокойствие не покидало вас, иначе целительница почувствует это и будет водить кругами до тех пор, пока не станет совсем поздно!

Касим небрежно цокнул языком.

– Заветы пустыни, – произнес он не без насмешки. – Нет нужды повторять.

Костёр пыхнул искрами и заворочался, припадая к камням и скрипя зубами агрессивной натасканной псины. Но всё впустую. Ночь кровожадной пустыни на поверку красит барханы воронёным металлом, который никак не прокалить одной жалкой кисточке домашнего пламени.

– Нет нужды, вы говорите? – въедливо уточнил Пари. – Не стоит так. Обижать такими словами заветы молочной девы-целительницы не нужно. Мы свято чтим их в своих храмах, господин.

Касим скрипнул зубами, и лицо его при этом ничуть не смягчилось.

– Пусть будет так.

В отсветах цепного и придавленного камнями пламени он был похож на пустынного шакала не меньше сидящих напротив караванщиков.

– Я и мои люди, мы сделаем все возможное для моего гостя, – заверил Пари.

– И не без достойной награды, помнится мне, – пробормотал генерал.

Помимо расходов на дорожные нужды, запасную воду и смены носильщиков ему пришлось заплатить людям втридорога, а также раскошелиться на пользующиеся особым спросом среди караванщиков тонизирующие напитки. Их приготовлением занимаются жрицы при городском храме Лахумэ за пределами белого песка и, по словам местных жителей, помогают выдержать пустынный жар и долгий, утомительный путь.

– Ну конечно! Столько дней в пути, мой гость, не могут быть скверно оплачены со стороны такого уважаемого господина! Тут не о чем говорить.

– Именно, погонщик. Столько дней в пути, и ни следа, ни знака, ни единого подтверждения тому, что ты сам не водишь нас кругами!

– Господин! Госпожа Лахумэ так великодушна…

Сердито глянув на погонщика, Касим плюхнул миску с нетронутым ужином на песок у костра и стремительно поднялся на ноги. Он навис над Пари, сжимая и разжимая кулаки. Челюсти мужчины плотно сжались и задвигались, словно у него вдруг прорезались клыки.

Караванщики прервали разговор, обратив на попутчика мрачные взгляды.

– Я сам решу, великодушна она или нет, когда буду разговаривать с ней.

– Так мой гость не сыщет тут никакой милости, – сухо молвил один из караванщиков, что сидел по другую сторону костра. – Только гнев. Ты обвиняешь людей, что исправно разжигают благовония! И возносят молитвы в ее храмах! Кем ты себя возомнил, равнинный птенец?

– Тише, брат Шури, – сказал проводник, миролюбиво подняв руки. – Не гневись. Презренный Пари просит прощения за слова брата. Поверь, уважаемый господин, все мы сопереживаем тебе, и никаких дурных мыслей у нас нет. Мы честные люди, так зачем же нам дурачить хорошего человека?

Отвернув голову, Касим с трудом сглотнул горький комок и сказал:

– Хорошо позаботьтесь о выполнении этих обещаний.

Опустившись обратно на свое место, он поднял миску и принялся запихивать в рот кашу, почти не жуя, словно таким образом хотел отдать дань уважения стараниям проводника. Ужинать продолжили в тишине. Караванщики не стали возобновлять прерванный разговор в присутствии господина, да и он сам не имел никакого желания что-либо говорить. Молчал и Пари, решив не бередить чужие переживания неосторожными высказываниями.

На следующий день караван вновь двинулся в путь, а к часу, когда солнце над головами путников раскалилось докрасна, на горизонте показался плотный бурый клубок. Он бурлил и перекатывался, медленно разрастаясь и поглощая все раскалившееся за день пространство от неба и до земли.

Проводник поравнялся с генералом и с беспокойством в голосе произнес:

– Духи пустынные гневаются. Нам негде укрыть моего гостя. Боюсь, придется пережидать под открытым небом и надеяться на волю небес.

Касим бросил быстрый взгляд на паланкин и покачал головой.

– Я не могу рисковать.

Люди меж тем беспокойно переглядывались и порывались опустить паланкин на землю. Страх перед надвигающимся буйством стихии ввергал их в очевидное смятение и вынуждал суетиться, опасаясь за собственную жизнь.

– Не сметь! – рявкнул Касим и рывком вытащил саблю из ножен. – Несите, как несли, а ни то…

Пари мягко возразил:

– Не забывайте о спокойствии тела и духа, мой уважаемый гость. Что до носилок, пусть люди пока опустят их, нет нужды продолжать держать. Мы не станем пережидать бурю на ходу.

Крепко стиснув челюсти, Касим метался взглядом от паланкина к горизонту и обратно. В конце концов он лишь кивнул и тоже спешился, чтобы помочь караванщикам разбить шатры.

– Не волнуйтесь, – сказал Пари. – Моим братьям много раз доводилось проходить через подобное.

– Речь не о вас.

– Пари все понимает, – ободряюще улыбнулся мужчина. – Мы перенесем из паланкина ва…

Переменившись в лице, Касим отрезал:

– Исключено.

Тут вмешался Шури:

– Ткань, покрывающая паланкин, не выдержит бури, уважаемый господин. Нужно либо перенести содержимое, либо… оставить, как есть.

Пари поторопил:

– Нужно принять решение, у нас не так много времени!

Касим раскрыл было рот, чтобы ответить, но так ничего и не произнес. Эти люди не виноваты в том, что в пути их настигло несчастье.

Ветер усиливался, налетал на путников резкими, рваными порывами, вырывал из рук ткани, сбивал головные уборы и дергал за полы накидок. Открытые участки кожи очень скоро покраснели и покрылись мелкими ранками от песчинок. Небо над головой изменило свой цвет, став мутно-желтым.

В тот миг до слуха донеслись слова караванщика:

– Скорее! Прячьтесь!

Голос его был едва слышен – ветер до того усилился, что подхватывал и уносил далеко прочь даже звуки.

– Не сметь! – крикнул Касим, взмахнув саблей. – Не оставлять паланкин! Вернитесь и разверните шатер, сейчас же!

Стоит ли говорить о том, что в суматохе мало кому было охота прислушиваться к словам господина. Пред ликом гневной пустыни страх и уважение, что он внушал своим видом, неизбежно меркли – никто не хотел рисковать.

Беспокойно переглянувшись, люди хлынули в тот небольшой шатер, который успели воздвигнуть, и плотно прижали нижние части лица платками. Касим хватал своих слуг за руки и толкал в сторону паланкина, грубо ругаясь на низком наречии и угрожая расправой, но люди, даже получив прямой приказ, плотно сжимали губы и качали головами.

– Не сметь, – в отчаянии повторил Касим, и голос его от крайнего напряжения и растерянности прозвучал мольбой, не приказом.

Замахнувшись саблей на одного из бегущих под полог носильщиков, он закричал:

– Проклятие! Проклятые шакалы! Куда бежите? Оставили то, что я вам поручил?

Ударить слугу ему помешал Пари. Он схватил Касима за руку и тоже потащил за собой в безопасное место.

– Мой гость, торопитесь! Опасно оста…

Слова проводника растаяли в гуле и рокоте.

Разобрав кое-что по движению губ, Касим нахмурился и спесиво вздернул подбородок. Выдернув руку из чужих пальцев, он оттолкнул от себя Пари и бросился к паланкину. Песок проседал под ногами, куфия сбилась и наползла на лоб, влажная от пота. Впрочем, глаза Касим и без того забило песком, не успел он сделать и шага. Спотыкаясь, придерживая головной убор одной рукой, второй же прощупывая себе дорогу, он торопился к позабытому всеми драгоценному паланкину.