Поедающие быков

Подавляя желание отступить, Джирана протянула руку.

— Мой драгоценный сын.

Поняв, кто перед ним, генерал опустил плечи и ниже склонился над яшмовым ложем, вмиг утратив всю ауру хищного предостережения.

— Матушка.

Джирана выпрямила спину и прищурила свои резко стянутые уголками кверху глаза. Зрелище, представшее её взору, оказалось во сто крат хуже, чем она могла себе вообразить.

Глубоко вдохнув, она приблизилась к окну и шумно задвинула ставни.

— Значит, ты так решил поступить, — тихо сказала она.

Её тёмные глаза покраснели от горя и сухой досады.

— Ты пришла, чтобы меня осудить? — не поднимая взгляда сказал генерал, и голос его прозвучал ровно, словно не было и тени той мутной, вязкой горечи, что разъедала гортань.

— Тебя осудит другой человек, — резко ответила мать. — Он уже у тебя на пороге. Точит мечи и самодовольно ждёт, полагая, что в твоей капитуляции есть хоть капля его проклятой заслуги! Столица гудит о том, что скоро этот подлый самовыдвиженец притащит тебя за волосы к подножию императорского трона, и тогда все его советники соберутся, чтобы вынести для тебя приговор.

— Ты говоришь о командующем Ясире? — наконец мужчина поднял взгляд.

В полумраке застывшей спальни его глаза казались отражением глаз матери. Такие же уставшие, измученные, слишком раскосые, что несколько глубоких морщин из уголков к верхнему веку только лишь подчёркивали.

— Значит, ты прибыла вместе с ним.

— Пока я здесь, он будет ждать. Этот паршивец не посмеет ворваться… конечно, он не посмеет.

Госпожа Джирана приложила руку к лицу и украдкой растёрла ноющие виски. Как и любой живой человек, даже под весом прожитых лет она сомневалась в правильности слов, которые хотела произнести. Однако материнское сердце, даже такое сухое и молчаливое, как у женщин рода Кадзари, склоняло протянуть руку страдающему юнцу.

Отец Джираны, господин Кадзари, был князем в третьем поколении. Его прапрадед считался одним из мудрейших людей, приближённых к императору Сайрэн. Однако в те времена люди много говорили о том, что этот человек, похожий на змея, появился из ниоткуда и исчез неизвестно куда, оставив после себя две красавицы дочери и сына, похожего на лягушку.

Когда юная девушка такого блистательного рода стала женой землевладельца, праздные сплетники вмиг позабыли о том, кем был её прославленный предок. В народе этого мирного и благопристойного фермера никто не стал бы прославлять и называть великим. По мнению многих, выдать красавицу Джирана за такого простака было огромной ошибкой.

Считалось, что дьявольской красотой её младший сын был обязан роду Кадзари, а безбожной глупостью и недальновидностью, конечно же, оказался весь в своего отца. Однако, когда отец семейства Бахшар прошёл на плаху под градом из множества поражённых болезнью птиц, а его третий бестолковый сын явил миру всю свою дурную силу и злость, настроения среди дворян, а главное среди советников императора, резко переменились.

— Каким бы ни был исход сегодняшнего дня, ты должен знать, что я навестила тебя не просто так, — проведя подушечками пальцев по рабочему столу сына, госпожа Джирана взяла в руки тонкую кисть и вывела несколько знаков придворной вязи прямо на обивке стола. — Я не буду лгать тебе и водить кругами, прежде чем ты утомишься и еще больше опозоришь наш род.

Она говорила мягко, словно уговаривая. Генерал ощутил, как проходит по телу волна отчаянного сопротивления. Как предзнаменование будущего падения или же разрушение былого величия, эта странная дрожь обдала мужчину вдоль хребта плавко-горячим кнутом.

Касим проследил за ней тяжелым взглядом. Он непроизвольно вытянулся, чтобы прочитать надпись, однако с его места это было невозможно. Совершенно очевидно, что Джирана звала его подойти поближе.

— Когда моя прабабушка намеревалась связать свою жизнь с мужчиной, её отец наполнил женские залы своего дома приданым от пола до потолка. Драгоценные меха, золото и самоцветные камни, прекраснейший морской жемчуг… Остатки этих драгоценных даров я использую по сей день, когда приходит пора платить по счетам, — женщина взглянула на сына исподлобья тем самым взглядом, который так не любили в её окружении. Её кисть изящно двинулась, пачкая драгоценную столешницу. — Когда моя бабушка становилась женой, её отец умножил дары, полученные прабабушкой. Среди этих подарков нашлись даже драгоценные письмена и молитвенные свитки.

В присутствии Джираны время больше не скалило зубы. Подобно прирученному щенку, оно припало на живот и заскулило, опасливо и покорно подставляя бока. Эта женщина знала, как распоряжаться всем, за что заплатила.

— Когда моя мать выбрала моего отца, её отец отдал им в безраздельное владение усадьбу размером не меньше императорского дворца, — медленно, нараспев продолжила женщина. — В этом доме и ты был рождён, мой сын. Боги не послали мне дочь, чтобы я могла так же собрать для неё множество бесценных сокровищ. Однако лучший подарок из всех возможных достанется от меня твоей суженой.

Генерал взглянул на мать с пугающе отсутствующим выражением на бледном лице. Казалось, он не расслышал ни слова из того, что она говорила, и не хочет просить повторить.

— Твоя матушка привела с собой человека. Всё, о чем я могу просить, так это чтобы ты его выслушал.

Касим перевёл беспомощный взгляд на спящую принцессу. К сожалению, она не могла дать сейчас никакого совета. На миг госпожа Джирана вновь ощутила ауру настороженного недовольства — её младший сын протестующе замычал, качая головой, а затем и вовсе замер, вперившись взглядом в края яшмового ложа. Однако затем все прекратилось. Он взглянул на мать спокойными чистыми глазами, как образцовый сын.

— Твой человек ничем не сможет мне помочь.

— Напротив, — упрямо настояла женщина.

— Ни у кого нет того, что мне нужно, — теперь в тоне генерала появилась досада.

— Жизнь научила тебя просчитывать наперёд, — Джирана протянула руку и постучала пальцами по ширме, давая юнцу Изару условный знак. — Я же прошу забыть на время эту суровую науку. Пусть мои уроки прошли даром и никак тебе не пригодились, я вынуждена настоять. Со всей строгостью заявляю, генерал Касим, ты не спустишься с горы Тахзинан и не сдашься плешивому командующему Красной Горы, пока не выслушаешь этого юношу.

Изару остановился напротив генерала, почтительно согнув спину. Касим угрожающе сощурился.

— Кого ты сюда привела? — грубо спросил он.

— Оставь эту манеру рычать, как дворовая псина, — в голосе Джираны послышалось нетерпение. — Этого человека зовут Изару, паршивец, и будь с ним вежлив! Пригласить его в такую даль стоило целое состояние.

— Что бы ты ни сказал, — грудь генерала поднималась и опадала — это бесполезное тело продолжало дышать, пока все, ради чего он завоевывал города, лежит на яшмовом ложе в шелках и парче. — Лишь потеряешь время.

У генерала хмурые глаза.

— Нет, — вопреки подрагивающим рукам, голос солдата прозвучал твёрдо, с оттенком упрямой неугасающей надежды, свойственной, по мнению генерала, лишь дуракам и безумцам. — Я вижу, господин, что у тебя случилось. Твоё горе велико, здесь не о чем спорить. Однако что, если твоё заветное желание может быть исполнено?

Не дожидаясь ответа, юноша сел перед генералом на пятки и достал изящную глазурованную шкатулку, продолговатую и узкую. Касим на него уже не смотрел.

Его взгляд был направлен прямо и вместе с тем словно бы в никуда — сложно было видеть этого сурового человека таким безучастно потерянным.

— Пустое бахвальство, — рука в бугристых шрамах и рытвинах вяло приподнялась и легла на край яшмового ложа, сжимаясь и прихватывая обломанными ногтями грани искусно выбитых узоров. Следующую свою фразу он небрежно бросил матери, как если бы они были в комнате наедине: — Мне не нужны шарлатаны и лицедеи.

— Сын мой!

— Господин…

Касим раздраженно вздохнул.

— Кем бы ты ни был, уходи, — прежняя вязкая медлительность, так напоминающая ауру не до конца пробудившегося чудовища, сменилась прямодушной строгостью растревоженного зверя. — Матушка может остаться.

Он больше ничего не сказал.

Могучие плечи опали, выдавая изможденность и демонстрируя уязвимость. Генералу не было дела до своего вида, он никого не прогонял насильно. Ему совершенно безразлично, уйдет этот юноша в итоге или же останется.

Его принцесса спит уже двадцать шестой день.

Сам он столько же не может уснуть.

Джирана нахмурилась и собиралась было вмешаться, однако приглашенный юноша жестом ее остановил. Не поднимаясь с колен, он осторожно подполз к яшмовому ложу и поставил свою шкатулку прямо на алтарь с курящимися благовониями.

Касим тут же вскинулся, словно перед броском.

— Ты! Как ты…

— Это, — Изару пресёк вспышку ярости торопливым, рваным словесным потоком, указывая на подношение. — Величайшая драгоценность, достойная самого императора.

В глаза генералу сейчас сложно смотреть. Изару не выдерживает этот взгляд, смотря пока только на свои боязливо сжатые на коленях руки.

— По преданию, богиня создательница обронила эту вещь случайно, и в обильном скоплении ее сил артефакт пролежал незамеченным долгие столетия, пока члены моего ордена не обнаружили его уже в руинах. С момента создания он использовался лишь трижды. Потенциал этого зачарованного предмета еще не исчерпан, однако монахи-хранители жалуют эту возможность как милость с величайшей осторожностью и лишь по крайней нужде…

Генерал слушал молча, терпеливо и не встревая. Юноша решил, что это и есть его дозволение продолжать.

— Согласно установленному в мире порядку, который монахи-хранители неустанно блюдут, почитая своим неизменным и вечным долгом, воспользоваться каким-либо из божественных сокровищ может лишь наиболее приближенный к небожителям человек. И, поскольку юная принцесса Сайрэн Махири принадлежит роду Сайрэн, чистота крови позволяет в этом случае воспользоваться этим предметом и достигнуть успеха, — не переставая говорить, юноша раскрыл шкатулку и повернул содержимым к мужчине напротив. — Шанс получить аудиенцию у древнего бога никогда не дается просто так. Монахи-хранители в своих решениях придирчивы и избирательны. Несколько недель назад, когда уважаемая госпожа Джирана прибыла к воротам нашего храма, было решено совещаться и методом голосования избрать подходящий случаю божественный артефакт.

Когда речь Изару прервалась на несколько мгновений из нужды юноши тщательно взвешивать каждое произнесенное слово, что-то в комнате неуловимо переменилось. Генерал Касим по прежнему оставался неподвижен, однако его глаза, до того бывшие глазами каменной статуи, вспыхнули снопом искр и занялись буйным прожорливым пламенем.

Утомленный сражениями и потяжелевший под весом собственных дум, он, наконец, усилием пробудил себя ото сна.

— Продолжай.

Изару повиновался неукоснительно.

— Перед нами сейчас сокровище величайшей ценности даже по меркам божественных зачарованных предметов. Весь день и следующую ночь монахи совещались, решая, стоит ли доверять преступнику ценность такой природы, — на этих словах Касим неуловимо вздрогнул, но перебивать не стал. Гордыня в нем давно уже уступила место скорбному смирению. — Усилиями уважаемой госпожи нам удалось склонить чашу весов в твою пользу, генерал. Ключевым аргументом также является то, о чем я намерен предупредить в первую очередь — ни при каких обстоятельствах ты не должен применять эту реликвию к кому-либо, кроме девушки Сайрэн Махири.

Пристальный генеральский взгляд дрогнул и на мгновение метнулся к лицу принцессы одним коротким, колючим мазком, не выражающим ни нежности, ни печали. Кончики темных ресниц напоминали острия тонких метательных клинков, влажный блеск уныния сменился заревами пожарищ.

Чувство совершенной ошибки подкатило к горлу сырым смрадным комком, который Изару с дрожью сглотнул.

— Таковы правила, — продолжил он ровным голосом, не выдающим ни колебаний, ни опасений. — Которых кроме того не мало. И каждое вы обязаны будете в точности соблюсти, чтобы девушка Сайрэн Махири смогла воспользоваться подарком богини целительницы.

Касим дышал шумно и сбивчиво. Так легкие, словно два мощных кузнечных горна, раздували копящийся взрывоопасный гнев. Сам он напоминал вновь пробудившийся вулкан, дымящий и уже плюющийся огнём.

— С чего я должен верить тебе? — цепким движением он выхватил шкатулку из чужих рук и вгляделся в лежащий на бархатном дне пояс из червонных звеньев, в пасмурном свете комнаты отдаленно напоминающим змеиную чешую. — Таких безделиц в моей сокровищнице тьма. Уходя, ты можешь забрать их все.

А после мужчина одним движением отбросил шкатулку через плечо, словно она и правда не стоит ни гроша. С глухим стуком она отлетела в угол, раскалываясь от силы удара.

Изару стиснул зубы.

— Сын мой! — воскликнула Джирана, подскакивая на ноги.

— Господин, — с нажимом процедил юноша, подбираясь телом. — Монахи-хранители не зря прозвали тебя величайшим из бедствий, постигших страну! Однако решать не тебе. Сей дар предназначен принцессе Сайрэн Махири.

Взгляд Касима потемнел.

— Ты пришел сюда посмеяться над этой святой душой?!

— Я пришел, чтобы исполнить свой долг, — сжав кулаки, Изару незамедлительно поднялся на ноги и подобрал зачарованный предмет, с которым обошлись так неуважительно. — Пришел в дом глупца и малодушного труса, не способного отличить жемчужину от подделки. Выходит, все рассказы про тебя — скверная ложь.

Вулкан задымил и выплюнул сгустки черного смога.

Вмиг в комнате стало темнее и жарче вдвое.

— Пшел прочь!

Но в глазах послушника монастыря больше не было ни страха, ни уважения.

— Если тебя и правда воспитывал такой человек, как Амин Бахшар, то в тебе будет достаточно сил, чтобы принять этот дар.

— Глупый мальчишка, разве бы привела я в твой дом лжеца в этот скорбный час? — с отчаянием в голосе вторила ему Джирана, подаваясь вперед. — Из безграничной любви к твоей жизни я прошу тебя принять это испытание. Выслушай же, что тебе говорят!

Голос у генерала сделался хриплым:

— Что это значит?

— Мой орден удостоил тебя величайшей чести, — теперь, когда Изару стоял, он возвышался над сидящим и сгорбившимся генералом. — Но, лишь поклявшись следовать правилам, чего бы тебе это ни стоило, ты получишь инструкции.

— Клясться тебе? — пробудившийся хищник опасно сощурился и подался вперед, упираясь локтями в колени. Подбородок опал, и лицо оказалось спрятано за густой завесой неубранных волос. — Я…

— Касим, — мать подошла со спины и положила ладони на его сгорбленные плечи. — Этот юноша тебе не враг. Он пришел, чтобы явить тебе благословение древней богини. Подумай, ты сможешь искупить свою вину! Это шанс, мой милый. Ты должен хорошенько подумать.

Мышцы под тонкими женскими пальцами напряглись и пришли в движение. Когда генерал выпрямился во весь рост, пространства в комнате стало вдвое меньше. Изару ждал взрывов, шипастых копий и гневных проклятий, однако на этот раз мужчина повел себя сдержанно. С печатью прокисшей скорби на некогда красивом лице он вновь взял в руки шкатулку, практически вырывая ее из хватки посланника. Отколовшаяся крышечка осталась в его руках, содержимое же шкатулки тут же было извлечено гневливым гордецом с тем, чтобы быть вновь тщательно осмотренным.

— Это сокровище святыни сиятельной Лахумэ, Созидающей и Врачующей. Лишь совершив паломничество в старый храм и совершив подношения, ты сможешь получить ее милости. Сколько прошло дней?

Измученный ночами без сна генерал не сразу понял вопрос.

— Что?

— Принцесса Сайрэн. Как давно она спит?

На осознание важности ответа на этот вопрос ушло некоторое время. Мужчина молчал, раздумывая.

— От твоей расторопности в этом деле зависит, станет ли верховное божество спускаться, чтобы выслушать тебя, — терпеливо пояснил Изару.

— Где, — голос прозвучал хрипло и с трудом, вынуждая Касим прокашляться. — Где находится этот храм?

Изару покачал головой, чувствуя себя отмщенным.

— Сперва я жду от тебя ответа.

Генерал тут же запальчиво отвёл руку с поясом в сторону, потрясая в воздухе и грозя вновь швырнуть прочь.

— Я не стану отвечать на твои расспросы!

— Тогда мы не договоримся.

— Проклятый упрямец, — раздраженно вклинилась в спор Джирана. — Благосклонность ордена хранителей стоила мне целое состояние!

Генерал рассмеялся.

— А если они торгуют божественными предметами, на кой черт мне тогда верить в этих богов? Если…

Звук звонкой пощечины оборвал его запальчивую речь. Голова генерала отклонилась вбок, взгляд вновь уперся в безмятежное лицо спящей принцессы. Госпожа отошла в сторону, потирая запястье.

— Столько побед и поражений. Столько смертей на твоем пути. Не смей ожидать легкого решения своей проблемы, мальчик! Если ты ступишь на эту тропу, все твои предыдущие завоевания обратятся в пыль.

— Мне нет никакого интереса в том, чтобы лгать тебе, господин, — продолжил Изару. — Я явился по просьбе монахов и исключительно ради принцессы Сайрэн Махири. Полагаю, с тобой у нас одинаковый интерес.

О безумном тиране говорили много и плохо. Говорили, у него не было сердца и разума, а была только сила и умение ее применять. Было также известно, что на пике своих бесчинств он похитил из дворца императора его младшую и горячо любимую дочь. Сайрэн Махири в руках этого деспота была лишь пленницей. Сотни и сотни злодеяний он совершал, пока эта яшмовая безделушка была у него в руках. Сотни и сотни прославленных воинов бросали ему вызов в надежде стать для девушки освободителями.

Гневливый тиран все их попытки сводил к одному.

Никому из этих героев за все это время не удавалось даже краем глаза взглянуть на принцессу.

Говорили, однажды он самолично лишит ее жизни, и лишь после этого вернет тело скорбящему отцу. Говорили, такому бессовестному деспоту вовек не искупить грехов, совершенных перед этой невинной душой.

Император горевал по дочери, как по мертвецу, пока она была еще жива. Сейчас, в этом потерявшем краски дворце на режущем облака пике Тахзинан, скорбеть о принцессе Сайрэн Махири больше было некому.

Кипящий котел Шахриколь. Часть первая

Караван продвигался вперед, оставляя за собой неровные стяжки следов. Песок под палящим солнцем был гладким и тусклым, похожим на старую кость. Погонщики торопились, много и рассерженно кричали, подгоняя верблюдов, нервно скалили потемневшие зубы.

Стражники, оснащенные добротным оружием и выносливыми лошадьми, опережали строй из груженых повозок и навьюченных животных. Замыкали же процессию пешие слуги, что на плечах своих несли богато украшенный, просторный паланкин. Несколько смен носильщиков шли рядом; по твёрдому грунту ношу везли на особой раме, закреплённой между двумя вьючными животными, но среди зыбучих песков её вновь приходилось поднимать на плечи.

Драгоценные ткани при ходьбе едва колыхались, а благовония, забитые в множество курильниц на медных подставках, источали резкий, тяжелый травяной запах. Слуги несли свою ношу безропотно. Они не могли жаловаться ни на иссушающее солнце, ни на тяжелую конструкцию паланкина, ни на раздражающий чувствительную гортань едкий дым. Ноги их утопали в песке, лица горели и покрывались испариной, а куфии, призванные защитить рот и нос от песка, лишь мешали дыханию.

Воздух колебался от скопления жара и пыли – время тоже. Подрагивающая от напряжения плотная катушка разматывалась, цепляла редкие выступы сухих скал, стреноживала верблюдов и сбивала с пути норовистых лошадей. Память бугрилась и съеживалась, пропитывалась запахами чужих богов и наполняла полупустые воронки жертвенных ёмкостей желтоватой сукровицей не остывающих под знойным солнцем ран.

Генерал ехал по правую сторону от паланкина и чутко следил, чтобы никто не вздумал остановиться хоть на мгновение. Нервный, злой оскал сабли и звон монет в поясном мешочке – Касим совсем не был похож на людей своей породы. Наместники большой равнины, как именуют их, посмеиваясь, в Миф Халту, совсем не хищный народ, совсем не злая помесь обозлённых на мир кровей.

Этот был иным. Этот ругался низким наречием, блестел лихорадкой взмокших тощих щёк и скалил зубы, совсем не пугая, скорее смеша тех, кого воспитала пустыня. Западный воин прятал в ножнах скорбь и размахивал голодным ожиданием, сухим и крошащимся, как и всё то, что проглатывает пустыня. Мелкая лошадка под ним беспокойно перебирала ногами и прядала ушами, готовая в любое мгновение сорваться в галоп.

Караван шел тяжко и путано.

Шел не первые сутки, хрипел дыханием изможденных животных, натужно скрипел, перекатывая повозки через барханы. Тени чужих богов наполнялись вязкими телесными жидкостями, обретали массу, следовательно, разрастаясь от бесплотного эфира до навязчивой тяжести в районе лопаток, получали физическое воплощение.

Когда солнце оказалось в зените, и песок цветом сравнялся со жгучим кармином, один из караванщиков направил к генералу своего коня.

– Мой гость, уважаемый господин Касим, – начал он любезным голосом. – Люди устали. Не будет радости, если кто-то случайно оступится и подвергнет опасности нашу драгоценную ношу.

Генерал ответил:

– Делай свою работу, проводник.

Караванщик вынужденно склонил голову и пробормотал, явно недовольный:

– Презренный Пари все понял, мой гость. Я больше не стану вмешиваться, – а про себя добавил на другом языке: – Пусть твои люди сдохнут под палящим солнцем, уронив паланкин с тем, что тебе дороже всего, невежественный упрямец!

На исходе дня караванщики развели костер и разбили шатры, чтобы можно было с удобством переночевать. В миг, когда солнце оказалось съедено, а последние кроваво-красные отблески рассеяны, небо над головами путников вспыхнуло и почернело.

Касим, уже без куфии и верхней жилетки, вышел из шатра. Неуверенный взгляд тут же обратился к паланкину.

Отстраненный купол смятых и продавленных ветром тканей казался одиноким. Полог покачивался, вдыхал сухой и пыльный воздух, выдыхал сгустившиеся тени, подвижно пригибался, намекая, что можно подойти. Мужчина сделал в его сторону неловкий шаг, но тут же себя одернул. Шумно дышащий пустынный зверь тут же ощерил хлопающие пустоты беззубого рта, выдохнув пар и смог от выгоревших благовоний. Приглашение на глазах переросло в сухой негласный приказ не приближаться.

Генерал и без того хорошо знаком с тем, что там внутри.

Внутри – плотно сбитый, протравленный жженными травами воздух, нагромождение одеял, матрасов и сшитых из атласа подушечек. Снаружи – вся темнота обнаженного мира, скопленная днями, годами, тысячелетиями. Колючий холод, остывающие песочные кости и крошащаяся драконова чешуя.

Чужие боги не добры, не внимательны, не милосердны. Седлают закорки самоуверенных чужаков, жонглируют сорванными коронами и ночами гогочут под свист пустынных ветров.

Сырые духи, напившиеся соленого пота, мнят себя небожителями. Статичными идолами, владетелями мироздания, вот только мужчина с шатром утратил веру и не помнит молитв, ни своих, ни чужих. На каждый шелестящий вдох побитого зверя на привязи – одно человеческое покаяние. Один несмелый шаг вперед и два – но уже в другую сторону.

Пари первым заметил, что их гость покинул шатер. Тут же он привстал со своего места и замахал рукой.

– Господин Касим, уважаемый господин! Скорее, сюда! Наш проводник приготовил отменный ужин.

Бросив в сторону паланкина последний быстрый взгляд и подавив желание покрепче затянуть тесемки, чтобы полог не взметывался так сильно, генерал направился к костру.

– Прошу вас, отведайте, – с этими словами караванщик протянул ему исходящую ароматным паром миску с кашей.

Тот принял ее, но к еде весь вечер почти не притрагивался и в разговоре мужчин не принимал никакого участия. Его болезненный, измотанный взгляд подрагивал огненными отблесками, пусть и направлен был строго вниз.

Изредка он вздрагивал всем телом и подавался в сторону шатров, но тут же сжимал посильнее пальцы на краях миски и уговаривал себя туда не смотреть. Лучше глядеть в тарелку, где среди крупных распаренных зёрен виднеются кусочки вяленого мяса и крупинки специй.