«Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха

Но вместо Вены Иван Муравьев-Апостол получил назначение в Мадрид; пост посланника в Испании он занимал до апреля 1805 г. В Россию он вернулся один: его жена и дети остались за границей.

Матвей Муравьев-Апостол предложил в мемуарах версию, что причиной отставки отца был отказ от участия в заговоре против императора Павла I. Матвей рассказывал, что «когда составлялся заговор», отец «тоже получил было от кого‐то из заговорщиков приглашение принять в нем участие и отказался; потом участники заговора сумели восстановить Александра I против Ивана Матвеевича, который позже никогда не пользовался его милостью» [Якушкин 1886, с. 152].

Современные исследователи склонны верить, что отставка посланника так или иначе связана с антипавловским заговором [Эйдельман 2001, с. 128–129; Трошина 2007, с. 24]. Но документов, напрямую свидетельствующих, что Иван Матвеевич был в курсе планов заговорщиков, соглашался или не соглашался с этими планами, исследователям найти не удалось. Кроме того, отставка Муравьева последовала спустя четыре года после смерти императора Павла.

VII

Но – вне зависимости от того, знал ли Муравьев-Апостол о заговоре или нет, – мнение о нем как о дипломате у Александра I и его окружения было невысоким. Император не назначил его в Вену, назначение же в Мадрид было явным понижением по сравнению с должностью вице-президента Иностранной коллегии.

В начале правления Александра I российско-испанские отношения были ровными: по мнению императора, интересы России «никоим образом» не находились «в противоречии с интересами Испании» [Внешняя политика 1960, с. 214]. В октябре 1801 г. представители России и Испании подписали мирный договор, Александр I ратифицировал его в марте 1802 г., тогда же был заключен и мир с Францией. Были восстановлены прерванные прежде российско-испанские дипломатические отношения, после чего Иван Муравьев-Апостол и отправился в Мадрид во главе русской миссии.

Руководивший в тот момент внешней политикой граф Виктор Кочубей, доверенное лицо молодого императора, утверждал в письме к посланнику в Берлине барону Алексею Крюдинеру, желавшему перевода на аналогичную должность в Мадрид, что этот пост «уже занят». И добавлял, что «даже если бы он был и свободен, мы слишком нуждаемся в Ваших талантах, чтобы похоронить их в стране, которая нам столь безразлична. К тому же император никогда не согласился бы заменить вас г-ном Муравьевым» [Внешняя политика 1960, с. 187].

Александр был, по-видимому, прав: судя по гамбургской службе Ивана Матвеевича, он был лишь прилежным исполнителем петербургских инструкций. Назначая Муравьева-Апостола в спокойный с дипломатической точки зрения Мадрид, Александр I с одной стороны отдавал должное «беспорочной службе» дипломата, с другой же – явно не хотел отправлять его ни в одну из тех стран, в которых решались судьбы Европы. На своем посту Ивану Матвеевичу удалось принести России большую пользу. По его совету в Россию приехал Августин Бетанкур. Служивший при Бетанкуре злоязычный Вигель утверждал, что, стараясь «подговорить» испанского инженера, Муравьев-Апостол желал «угодить государю» [Вигель 2003b, с. 790]. Бетанкур оказался одним из организаторов российской инженерной службы.

Впрочем, вскоре стало ясно, что «вечного мира» в Европе не получилось. В августе 1802 г. Бонапарт был избран пожизненным консулом, несколько месяцев спустя вновь обострились отношения между Францией и Англией. В марте 1804 г. по приказу Бонапарта был расстрелян герцог Энгиенский, принц крови, захваченный на территории Бадена. Александр отправил Бонапарту ноту протеста, в ответ на которую первый консул через Талейрана спросил Александра, что бы он сделал, «если бы в то время, когда Англия замышляла убийство Павла I, стало известно, что устроители заговора находятся в 4 км от границы, неужели бы не постарался схватить их»? [Троицкий 1994, с. 93]. Прозрачный намек на участие Александра в заговоре против отца оскорбил русского монарха. В мае 1804 г. первый консул Бонапарт стал императором Наполеоном I; в декабре прошла его коронация. Стало ясно, что войны не избежать.

Эти события сразу же отразились на Испании: на нее оказывали давление и Франция, и Англия. «Бонапарт, считавший Испанию своим безоговорочным союзником, полагал, что она во всем должна подчиняться его “наполеоновским планам”, даже если ради этого ей придется пойти на большие жертвы. Сама Испания мало интересовала Францию с военной точки зрения – первый консул требовал от мадридского двора денег и права распоряжаться испанскими портами». Англия же, со своей стороны, ждала от Мадрида нейтралитета, сторонником нейтралитета был и испанский генералиссимус Мануэль Годой, обладавший почти неограниченной властью в стране [История Испании 2014, c. 274]. Но в октябре 1804 г. английский флот атаковал испанскую эскадру у берегов Португалии, в декабре того же года Испания объявила Англии войну.

Матвей Муравьев-Апостол утверждал, что его отцу «поручено было поддерживать мадридский кабинет против честолюбивых замыслов Наполеона». Но после событий ноября 1805 г., поражения русских войск под Аустерлицем, «между нашим кабинетом и французским шли переговоры о примирении; поэтому предстоящая перемена в отношениях наших к французскому двору повлекла за собою замещение нашего посланника в Испании» [Муравьев-Апостол 1922, с. 24–25]. Это утверждение неверно: Иван Матвеевич был смещен с должности задолго до Аустерлица.

Принципиальное решение об отзыве Муравьев-Апостола было принято в Петербурге еще в феврале 1805 г.: обстоятельства потребовали «направить в эту страну искусного посланника, который придал бы другой оборот делам» [Внешняя политика 1961, с. 117–118].

Матвей писал, что Годой «вполне доверился русскому посланнику и в сношениях с Наполеоном держался политики, внушаемой ему представителем русского двора» [Муравьев-Апостол 1922, с. 25]. Если эти воспоминания точны, тогда причина отставки Ивана Матвеевича становится понятной: испанский генералиссимус был сторонником нейтралитета, а русскому царю этот нейтралитет был не нужен. Александр I считал, что эта страна «должна найти свое место среди держав, которые Россия пытается сейчас пробудить от апатии», и присоединиться к борьбе с наполеоновской Францией. Скорее всего, Иван Матвеевич просто не понял, что времена переговоров с Годоем прошли: в российской столице на испанского генералиссимуса уже смотрели как на врага, подозревали, что он «слепо предан французам то ли из страха перед ними, то ли из честолюбия, то ли, наконец, из симпатии к ним». Александр I желал не поддержания отношений с Годоем, а его «устранения» от власти [Внешняя политика 1961, с. 437].

Решение об отставке Ивану Матвеевичу было объявлено не сразу: как утверждал товарищ министра иностранных дел князь Адам Чарторижский, нового посланника было найти крайне сложно. «В числе кандидатов» на этот пост фигурировал барон Григорий Строганов, который, по словам Чарторижского, не имел опыта в делах, зато обладал «обходительностью, проницательностью, тактом, а также большим усердием» [Внешняя политика 1961, с. 117–118].

Матвей Муравьев-Апостол вспоминал, что его отец, «воротившись в Петербург, явился ко двору, где нисколько не чаемое холодное обращение с ним императора Александра I убедило его в утрате царской милости, – утрате, оставшейся и впоследствии необъяснимой для него». 17 апреля 1805 г. Иван Матвеевич оставил дипломатический пост [Муравьев-Апостол 1922, с. 26; Трошина 2007, с. 26].

О причинах его дипломатического фиаско современники догадывались. Тот же Вяземский в ноэле «Спасителя рожденьем…» от лица Ивана Матвеевича констатировал, что сведения о его «уме» подтверждаются «Письмами из Москвы в Нижний Новгород», но опровергаются службой в Испании:

… могу на Нижний смелоСослаться об уме своем.В Гишпанье, не таюсь грехом,Совсем другое дело![Вяземский 1986, с. 70].

На место Муравьева-Апостола действительно был назначен барон Строганов. К оправданию Ивана Матвеевича следует отметить, что и новый посланник с поставленной задачей не справился – и справиться с нею, остановив завоевательную политику Наполеона, было невозможно в принципе. Геополитическая карта Европы вновь существенно изменилась.

VIII

В начале 1810‐х годов известный литератор и министр юстиции Иван Дмитриев сделал попытку вернуть Иван Матвеевича в государственную службу. Александр Пушкин, ссылаясь на рассказ Дмитриева, писал, что министр предложил Александру I «Муравьева в сенаторы». Император «отказал начисто и, помолчав, объяснил на то причину»: Муравьев состоял в заговоре против Павла I. Более того, по просьбе графа Петра Палена, военного губернатора Санкт-Петербурга, руководителя заговора, Иван Матвеевич якобы писал конституционный проект, впоследствии же «хвастался», «что он будто бы не иначе соглашался на революцию, как с тем, чтоб наследник подписал хартию». «Вздор», – такими словами завершался рассказ Дмитриева в пересказе Пушкина [Пушкин 1949, с. 161].

Рассуждая об этой «отчасти таинственной» записи, Эйдельман отмечал что слово «вздор» «скорее всего, принадлежит Дмитриеву». «“Вздор”, – говорит Дмитриев и, вероятно, соглашается Пушкин. Дмитриев и Пушкин знают, что царь говорит вздор». Пытаясь объяснить это эмоциональное высказывание, Эйдельман утверждает, что оно связано с неверным представлением императора о распределении ролей среди заговорщиков [Эйдельман 2001, с. 127].

Но в данном случае более правдоподобным кажется другое объяснение: слово «вздор» относится к смыслу слов, якобы произнесенных Иваном Матвеевичем; о том, что они не соответствуют действительности, знали и Пушкин, и Дмитриев. МуравьевАпостол в написании каких бы то ни было конституций не был замечен ни в 1801 г., ни позже; кроме того, по словам его сына Матвея, от участия в заговоре против Павла он вообще отказался.

Вполне возможно, что ничего подобного Иван Матвеевич в принципе не говорил, он просто был оклеветан светскими завистниками: впоследствии он жаловался Гавриле Державину, что «гнусная клевета отравила полдень» его жизни [Державин 1871, с. 298]. Но можно допустить, что сплетня была не вовсе беспочвенной, а «хвастовство» действительно имело место: оно было рассчитано на то, чтобы обеспечить отставному дипломату участие в политической жизни. Александр I всходил на престол, мечтая о конституционном преобразовании России, о необходимости конституционной реформы говорилось на заседаниях Негласного комитета – неформального консультативного органа, составленного из «молодых друзей» императора. Конституционный проект – по приказу императора – разрабатывал и молодой реформатор Михаил Сперанский.

Но вне зависимости от того, «хвастался» ли Иван Матвеевич или нет, эта информация, доведенная до сведения императора, только продлила императорское недовольство: Александр не терпел, когда ему напоминали об убийстве отца. Ходатайство Дмитриева о назначении Муравьева-Апостола в Сенат было отвергнуто.

Отставка Ивана Матвеевича продолжалась долго, целых 19 лет. Только в марте 1824 г. он стал сенатором, а в августе того же года – членом Главного правления училищ [Трошина 2007, с. 30]. Созданное еще в 1803 г., оно занималось формированием государственной политики в области образования.

IX

Согласно мнению исследователей, на новых должностях Иван Муравьев-Апостол «проявил себя как независимый и умный полемист, боровшийся против рутины и косности» [Трошина 2007, с. 125]. Эта характеристика верна лишь отчасти. Став сенатором в 57 лет, Иван Матвеевич – европейски образованный человек, известный писатель, бывший дипломат – не был сторонником насаждавшегося в России середины 1820‐х годов обскурантизма. Но его борьба «против рутины и косности» была очень осторожной: мнения свои он выражал, согласуясь с раскладом политических сил, успешно лавируя между разными политическими группами.

Сохранилось несколько служебных записок, которые Иван Матвеевич подавал по должности.

Одна из них касалась обсуждавшегося в Главном правлении училищ вопроса, следует ли запретить университетским профессорам в обход обычной цензуры получать иностранные книги; право это профессорам было дано императорскими указами. Обсуждение возникло на мрачном общественно-политическом фоне: в это же время Главное правление обсуждало новый цензурный устав. «Цель нового устава заключалась… в противодействии пагубному духу времени, выразившемуся в политических потрясениях Европы, обнаруживших сильное влияние и на общественное мнение, и на литературу» [Сухомлинов 1889, с. 462].

Александр I не успел подписать новый устав. Выработанные Главным правлением положения легли в основу аналогичного документа, подписанного в 1826 г. уже Николаем I; устав 1826 г. получил название «чугунный».

При обсуждении вопроса о профессорах и книгах Иван Матвеевич проявил либерализм: заявил, что этим запрещением проблема распространения в России «худых» иностранных книг все равно решена не будет. Запрет только оскорбит профессоров: «Сколько оскорбительно должно быть для них подозрение, скрывающиеся в мере предосторожности, явно противу их предпринимаемой, об этом нечего и говорить. Но я прибавить к тому должен, что после этого ни один профессор не останется у нас, да и не может остаться».

Кроме того, по словам Ивана Матвеевича, книги нужны профессорам для работы, профессор «должен беспрестанно следовать за успехами науки своей, взором обнимая весь ход ее. Ему непременно нужно знать о вновь открытых истинах, даже о новых заблуждениях ума, и в этом одном отношении гражданин мира, ему не может быть чуждо ничего, касающиеся до цели жизни его, ни в Калькутте, ни в Филадельфии» [Сухомлинов 1889, с. 485, 486].

Но запрету выписывать книги воспротивился не только Иван Матвеевич.

Так, эмигрировавший из революционной Франции и явно не сочувствующий либералам граф Иван Лаваль, тесть декабриста Сергея Трубецкого, тоже предложил доверять профессорам: «Полагаясь на благоразумие профессоров наших в воспитании юности, не будет ли противоречия в сей доверенности, если мы их поставим наравне с учениками в выборе книг для чтения?» Резко против высказался и попечитель Дерптского учебного округа граф Карл Ливен: «Не позволять ученому пользоваться книгами по своей специальности потому только, что между ними есть опасные или кажущиеся опасными, значило бы то же, что запретить плотнику или столяру употребление топора, потому что им можно разрубить голову другому» [Сухомлинов 1889, с. 483, 481].

Выступая против «запретительной» меры, Иван Матвеевич ничем не рисковал: он был не один, за него были императорские указы, в итоге Главное управление училищ запрета не поддержало. Но об «особом» мнении Ивана Матвеевича по главному вопросу – вопросу о новом цензурном уставе – исследователи ничего не знают. По-видимому, устав он поддержал.

Еще одна дошедшая до нас служебная записка Ивана Матвеевича называлась «О преподавании философии». Она связана с инициативой известного обскуранта Михаила Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, запретить в России преподавание философии. По мнению Магницкого, философия, под которой понимался весь комплекс социальных и политических наук, противоречит Священному Писанию и ведет к возникновению вольнодумства. В 1823 г. он направил министру духовных дел и народного просвещения князю Александру Голицыну две записки соответствующего содержания. «Нет никакого способа преподавать философию не только согласно с учением веры, ниже безвредно для него», «я по совести почитаю долгом испрашивать, чтобы у нас повсеместно прекращено было преподавание философии как умозрительной, так нравственной и гибельной отрасли сей последней – права естественного», «дело состоит в том: как поставить предел преподаванию наук философских, политических и исторических», – писал Магницкий Голицыну [Емельянов 2014, с. 269, 270].

Записки Магницкого рассматривались уже при новом министре, Александре Шишкове. От каждого из членов Главного правления училищ требовалось письменное заключение. Иван Матвеевич написал, что «злоупотребление философией не доказывает, чтобы употребление оной было бесполезно: напротив того, здравая философия есть надежный оплот против нападений лжемудрия». Его «мнение» состояло в том, что следует «наблюдать над образом преподавания философских наук, а не останавливать их, наблюдение наше должно быть отеческое, а не полицейское, ибо сие последнее в науках никогда ничего доброго не производило». Но при этом Иван Матвеевич проявил осторожность: «Желал бы я, чтобы философия преподавалася у нас не на русском, а на латинском языке», – писал он [Муравьев-Апостол 2002, с. 183, 186, 187].

Мнение Ивана Матвеевича оказалось не самым радикальным. Так, попечитель Харьковского учебного округа Алексей Перовский заявлял, что в случае если философия будет изгнана из университетов, «грубое невежество заступит у нас место просвещению». Предложение Магницкого он уподоблял желанию отделить Россию от остального мира «китайскою стеною», ввести в ней «испанскую инквизицию 16 столетия». А мореплаватель Иван Крузенштерн и вовсе утверждал, что «учение философии есть не что иное, как благотворное руководство к должному употреблению данного нам от Бога разума». Предложение Магницкого Крузенштерн назвал «несообразным» цели воспитания юношества, мореплаватель заявлял, что оно «принято быть не может» [Емельянов 2014, с. 273–274].

Главное правление училищ сочло, что «курс философских наук» «необходим в наших высших учебных заведениях», преподавание этого курса следует только «очистить» «от нелепостей новейших философов». Курс философии, по мнению правления, следовало построить «на истинах христианского учения», сообразно «с правилами монархического правления». Идея же преподавать философию на латыни принята не была [Емельянов 2014, с. 280].

Пожалуй, самым громким делом, в обсуждении которого Иван Муравьев-Апостол принял участие, было «дело Госнера». Книга католического проповедника Иоганна Евангелисты Госнера «Дух жизни и учения Иисуса Христа в Новом Завете. Евангелие от Матфея» стала в мае 1824 г. поводом для отставки министра Голицына. Отставка эта была следствием сложных интриг, инициированных врагом Голицына при дворе графом Аракчеевым и Санкт-Петербургским митрополитом Серафимом. Антиголицынскую интригу поддержал и обскурант Магницкий.

Книга Госнера была переведена на русский язык и – с одобрения светской цензуры, находившейся в ведении Голицына, – печаталась в типографии Николая Греча. Но она так и не вышла в свет и рукопись ее не сохранилась; от нее осталось лишь несколько фрагментов. Судя по ним, в основе религиозных воззрений пастора лежала вполне традиционная для мистиков «идея о том, что человек при жизни может соединиться с Иисусом Христом». Госнер утверждал: «Истинно говорю вам, все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне. Точно так будет со всеми наружными церквами и великолепными храмами, со всяким богослужением и со всеми пышными обрядами, отвергающими Христа живого и соделывающими его ненужным», «тогда откроется истинная православная кафолическая церковь, которая соберет всех народов, языков и стран небесных. Тогда видно будет, кто к ней принадлежит».

«Ясных рецептов к спасению души Госнер не предлагал, но указывал, что этому не помогут механическое хождение в церковь, телесное исполнение церковных обрядов, наружное богопочитание, длинные устные молитвы», «он прямо заявлял, что христианин, не сделавшийся “чадом Божьим”, стал слугой сатаны» [Кондаков 2005, с. 270–271, 280].

В результате интриги книга попала в руки Александра I и была признана вредной и для православия, и для государственной власти (см. об этом ниже). Место Голицына занял Александр Шишков, сторонник Аракчеева. Госнера выслали из России. Под суд попали и Греч, и пропустивший книгу цензор Александр Бируков, и начальник департамента народного просвещения в министерстве Голицына Василий Попов, «поправлявший» перевод книги Госнера. При этом дело Попова рассматривал Сенат – высшая судебная инстанция России. Сенаторы были склонны признать вину Попова, Иван Матвеевич, напротив, заявлял о его невиновности – и мнение выразил письменно.

В Попове Муравьев-Апостол не увидел «умышленного преступника», поскольку цензуру книга прошла до того, как чиновник взялся «поправлять» ее слог, от оригинала его правка не отступала, а закона или даже предписания, «возбраняющего директорам народного просвещения» редактировать книги, не существовало [Муравьев-Апостол 2002, с. 176–180].

Иван Матвеевич совершил смелый поступок: его мнение резко отличалось от мнения и всесильного Аракчеева, и Шишкова. Шишков в письме к Аракчееву обвинял Муравьева-Апостола в распространение «духа», «которым надеются потрясти и разрушить всякую связь обществ и всякую власть и законы», видел в словах сенатора «попрание» «не токмо законов», но и «здравого рассудка» [Шишков 1870а, с. 241].

Министр опровергал Ивана Матвеевича не только в письмах, но и в Сенате, и на заседаниях Государственного совета. Но осудить Попова не удалось: в итоге и он, и Бируков, и Греч были оправданы.

И в данном случае Муравьев-Апостол снова рассчитал все правильно: Голицын лишился министерского поста, однако не потерял доверие императора. Александр I доверял Аракчееву, но был далек от того, чтобы во всем поддерживать Шишкова. Новый министр «приходил в отчаяние, видя, что государь не принимает никаких мер к спасению тронов и алтарей и к преследованию книг и книжонок, на которые обращались громы его мрачных докладов» [Никитенко 1955, с. 554].

Александр I, согласно мемуарам Греча, «дал знать Муравьеву под рукой, чтоб он в такое‐то утро был в такой‐то аллее Каменного острова, где Александр Павлович часто прогуливался. <…> В назначенное утро (это было в августе 1825 года) он встретился, будто невзначай, с Муравьевым, сел с ним на скамью, стал говорить о Сенате и спросил, какие важные дела производились у них недавно. Муравьев исчислил их и в том числе назвал дело Попова. Император пожелал узнать подробности, и Муравьев рассказал все откровенно, смело и справедливо. Александр поблагодарил его, но не изъявил своего мнения. Вскоре потом уехал он в Таганрог, где судьба положила предел дням его» [Греч 1886, с. 321–322].

По воспоминаниям же цензора Александра Никитенко, после того как Шишков рассказал императору о мнении Ивана Матвеевича, «государь выслушал его благосклонно, а между тем тайком позвал к себе Муравьева и благодарил за защиту Попова» [Никитенко 2005, с. 77].

Подавая мнение о невиновности Попова, Иван Матвеевич оставлял себе путь к отступлению – на тот случай, если обстоятельства сложатся не так, как ему бы хотелось. Рассуждая о Попове, он не ставил под сомнение «зловредность» книги Госнера. Попов же, «директор департамента народного просвещения, занимавшийся поправлением такого рода книги, чрез одно уже обличает себя человеком, совершенно неспособным к тому месту, которое он занимал», – утверждал сенатор [МуравьевАпостол 2002, с. 180].

«Либеральные» выступления Муравьева-Апостола в Сенате и Главном правлении училищ породили в конце 1825 г. слух, что Иван Матвеевич перед 14 декабря обещал столичным заговорщикам поддержку [Бестужев 1926, c. 61, 68]. Слух этот дошел и до нового императора. Еще до получения известия о восстании Черниговского полка новый император, Николай I, писал брату Константину, что на сенатора Муравьева-Апостола «падает подозрение» [Междуцарствие 1926, с. 169]. Но подозрение это не подтвердилось. Такого обещания не могло быть в принципе: выступать против императорской власти – по крайней мере до того, как заговорщики одержали бы полную победу, – Иван Матвеевич никогда бы не рискнул.

И не случись катастрофы 1825–1826 гг., уделом Ивана Муравьева-Апостола была бы жизнь опытного и осторожного сенатора, который мог, конечно, спорить и не соглашаться с себе подобными, но во всех служебных делах ориентировался на высшее начальство.

X

Особая тема, всегда волновавшая исследователей, – взаимоотношения отца с сыновьями-декабристами. Большинство тех, кто изучал эти взаимоотношения, констатировали: хотя Иван Матвеевич был обладателем «крутого, деспотического» характера и «эпикурейского равнодушия», он «по-своему любил детей и переживал за них», имел на них «большое влияние» [Медведская 1970, с. 8, 11; Эйдельман 1975, с. 320–321; Трошина 2007, с. 154].

Многочисленные сохранившиеся письма Муравьевых-Апостолов действительно рисуют образ вполне благополучной дворянской семьи. В этой семье сыновья нисколько не сердились на отца за то, что он не занимался их воспитанием и рано отдал в службу, они любили и уважали его, советовались с ним, сверяли с его мнением буквально каждый шаг собственной жизни. Отец же вникал в их проблемы, помогал советами, как мог заботился о них.

Слушая «итоги» «размышлений и опыта» Ивана Матвеевича, Сергей находил в такого рода разговорах «удовольствие» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 245]. Сын и сам подробно рассказывал о себе, своем образе жизни, служебных занятиях, душевном состоянии, характеризовал друзей и знакомых, благодарил за присылку нужных в хозяйстве вещей, обсуждал книги, журналы, Семеновскую историю и внешнеполитические события.