«Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха

От отца Муравьеву досталось имение Устье. Краевед Игнатьев предполагает, что имение это было продано Иваном Матвеевичем «в 1808 или 1809 гг.» [Игнатьев 2017, с. 30]. Это предположение неверно: уже в 1801 г. Муравьев, «будучи обременен семейством», не имел ничего «к содержанию себя, кроме жалованья, щедротами монаршими положенного» [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 32об. – 33]. Отцовское наследство, таким образом, было продано гораздо раньше.

Но судьба была благосклонна к воспитаннику Нарышкиных. По его собственному позднейшему рассказу, написанному в форме письма к приятелю, «в 1796 году, путешествуя по южной России», он заехал в гости к двоюродному брату, майору Михаилу Данииловичу Апостолу; как и Иван Матвеевич, майор приходился правнуком украинскому гетману Даниилу Апостолу. Апостол принял его тепло и радушно: «обласкал» как «ближайшего родственника» [Муравьев-Апостол 1887b, с. 40].

Михаил Апостол был человеком эксцентричным и своенравным: из 19 лет военной службы 13 он пробыл в отставке [РГВИА. Ф. 11. Оп. 6. Д. 123. Л. 100об. – 101; Ф. 11. Оп. 6. 1795 г. Д. 111. Л. 2об.]. Издатель «Русского архива» П. И. Бартенев считал майора «большим чудодеем» и о его личной жизни сообщал следующее: «Прожив 13 лет в браке с Елизаветой Николаевной (ур. Чорба), он прогнал ее после того, как умер единственный сын их, а затем увез жену колл[ежского] асессора Лизогуба и стал жить с нею. [Император] Павел обязал его выдавать прогнанной жене по 2 500 р. в год; а по жалобе Лизогуба заключил Апостола на три года в Лубенский монастырь на покаяние» [Муравьев-Апостол 1887b, с. 39].

У Апостола были близкие родственники: родная сестра Мария Селецкая, ее муж Иван и дочь София, в замужестве Синельникова. С родней он враждовал. Вражда эта могла иметь для Апостола самые серьезные последствия: тайный советник Иван Селецкий занимал должность новороссийского губернатора. В 1800 г. Михаил Апостол попросил у Ивана Матвеевича защиты «от нападений ближних его родственников, кои… истощали все способы ябеды, дабы лишить его еще при жизни всего достояния его».

Иван Матвеевич, руководствуясь, по его словам, «сожалением к беззащитности» и «презрением к корыстолюбию», обратился «к некоторым особам, тогда делами такого рода управлявшим». В результате вмешательства могущественных «особ» Михаил Апостол «увидел себя вдруг торжествующим над врагами своими, их уничтоженными, себя освобожденным от их угнетения» [Муравьев-Апостол 1887b, с. 40].

Апостол оказался человеком благодарным. В прошении на Высочайшее имя, написанном в феврале 1801 г. и адресованном императору Павлу, он рассказывал, что в то время, как другие родственники оскорбляли его «разными притязаниями», двоюродный брат выказывал «благородное и дружеское обращение», был великодушен и бескорыстен.

Майор был последним носителем фамилии гетмана, и потому просил императора позволить Ивану Матвеевичу присоединить к фамилии вторую часть. В этом случае, по его словам, его «имя» «не погибнет», а «возродится в новой отрасли к верному и усердному служению Высочайшему престолу». Кроме того, Михаил Апостол завещал Ивану Матвеевичу бóльшую часть своего состояния [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 33–33об.].

Указ о том, что Иван Матвеевич и весь его род могут именоваться Муравьевыми-Апостолами и после смерти Апостола наследовать ему, был подписан уже новым императором, Александром I, в апреле 1801 г. [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 20].

Рассказывая историю своего, как шутил Иван Матвеевич, «апостольства», он не забыл упомянуть, что долго отказывался от заманчивого предложения кузена. Однако он не упоминает о том, что, не дожидаясь высочайшего указа, Михаил Апостол подарил ему имение Бакумовку «с мельницами на реке Хорол, винокуренным заводом и всеми обзаведениями и частию скота заводского». Бакумовка располагалась в Миргородском уезде Полтавской губернии, в ней числилось пятьсот крестьянских «душ» [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 3, 21–21об.].

Собственно, эта Бакумовка выручила семью Ивана Матвеевича: обстоятельства сложились так, что сам он, живя в России, в 1805–1809 гг. содержал жену и детей в Париже. Но доходов с имения на большую семью все равно не хватало, Муравьев делал долги, и в 1811 г. Бакумовка была заложена. В 1813 г. его долг Опекунскому совету составлял 30 741 рубль и 39 копеек. Кроме того, Иван Матвеевич признал себя должным 20 000 рублей с процентами некоему господину Бозолевскому и 3000 – купцу Кожевникову [ГА РФ. Ф.1002. Оп. 1. Д. 1. Л. 3об., 8об. – 9].

Настоящее, большое богатство начало приходить к Ивану Матвеевичу с момента окончания войны с Наполеоном, когда – после смерти первой жены – он женился вторично. Вторая его супруга, Прасковья Васильевна, урожденная Грушецкая, происходила из знатного рода с польскими корнями. Грушецкие были родней русским царям: одна из представительниц рода, Агафья, была женой Федора Алексеевича. Отец Прасковьи Грушецкой – екатерининский генерал, в конце жизни действительный тайный советник и сенатор Василий Владимирович Грушецкий, а дед по материнской линии – победитель турок генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков-Крымский [Лобанов-Ростовский 1895, c. 166–170].

По поводу второго брака Иван Матвеевич говорил, что «женился на целой житнице» [Керн 1989, с. 104]: Грушецкие действительно были богаты. В 1813 г. умер отец Прасковьи Васильевны, и по наследству к ней перешли село Александрово под Москвой и дом в центре Москвы, на Воздвиженке. Дом и имение были проданы два года спустя [Щапов 2010, с. 97–98; Дом В. В. Грушецкого]. По-видимому, эта продажа помогла Ивану Матвеевичу частично рассчитаться с долгами.

Вскоре Муравьевы-Апостолы приобрели в Москве другой дом, меньших размеров, на Старой Басманной улице, в середине 1820‐х снимали и дом в Петербурге.

Прасковья Васильевна владела именем в Пронском уезде Рязанской губернии, в 1826 г. там числилось 666 крестьянских «душ» [Материалы 2016, с. 737]. В литературе встречаются сведения и об имении Прасковьи Муравьевой-Апостол под Тамбовом [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 5. Л.13; Органова 2000]. Родственник и друг Ивана Матвеевича, поэт Константин Батюшков, утверждал в 1816 г., что Муравьев «имеет шестьдесят тысяч доходу» в год [Батюшков 1989а, с. 382].

Главные же свои богатства Иван Матвеевич получил в 1817 г., через несколько месяцев после смерти Михаила Апостола.

Правда, перед кончиной Апостол составил новое завещание, на этот раз в пользу племянницы Синельниковой; по мнению Ивана Матвеевича, оно было поддельным. Синельникова вступила с Иваном Матвеевичем в тяжбу, которую в итоге проиграла. Комитет министров установил, что «по коренным законам именной указ отменен быть может одним только именным же указом», а значит, новое завещание было незаконным.

Получить наследство Муравьеву-Апостолу вновь помогли «влиятельные особы», в частности, генерал-губернатор Сибири Иван Пестель. В письме к сыну Павлу генерал-губернатор рассказывал, что, обратившись к помощи всесильного графа Алексея Аракчеева, «сумел закончить дело» в пользу приятеля. «Теперь Мур[авьев]-Апостол возносит меня до небес, называя меня благодетелем и спасителем всей его семьи; мне это доставляет удовольствие, поскольку атт[естация] верна», – писал генералгубернатор [Из бумаг 2012, с. 140–141].

Победа над Синельниковой принесла Ивану Матвеевичу крупное поместье, состоящее из 13 тыс. десятин земли и 4 тыс. крепостных «душ»; центром поместья была усадьба Хомутец. Располагался Хомутец в пяти километрах от Бакумовки, в том же Миргородском уезде Полтавской губернии.

Свалившееся буквально на голову богатство помогло Ивану Матвеевичу реализовать главную установку жизни, которую он сформулировал еще в 1811 г.: «пока живу, хочу наслаждаться» [Державин 1871, с. 376]. Образом жизни он быстро стал похож на Льва Нарышкина.

Родственники Апостола, уезжая их Хомутца, «с досады сожгли дом его и вырубили лучшую в саду столетнюю липовую аллею», и Иван Матвеевич был вынужден жить «в небольшом экономическом доме» [Капнист-Скалон 2008, с. 374]. Но это не помешало роскоши. Он выписал из Испании в Хомутец метрдотеля, который «то на французском, то на немецком языке» объяснял гостям состав блюд, а с хозяином говорил по-испански.

Муравьев завел «большую гостиную», которая «вмещала в себе кабинет и его обширную библиотеку, и рояль, и разные игры, и камин, вокруг которого усаживались обыкновенно и гости, и хозяева, беседуя или читая вслух, а большею частью слушая чудное пение самого хозяина» [Бибикова 1916, с. 408; Капнист-Скалон 2008, с. 374–375].

«Наслаждения» требовали больших денег: в 1826 г. выяснилось, что имения Прасковьи Муравьевой-Апостол в Рязанской губернии тоже заложены в Опекунский совет, ее долг совету составлял 132 400 рублей. По справке, составленной в 1839 г., казенный долг Ивана Матвеевича вырос до 700 тысяч рублей; 45 тысяч в год он должен был платить в качестве процентов [ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 5. Л. 13].

III

Частью «наслаждений» Ивана Матвеевича были литературные занятия.

По словам Александра Дюма, Иван Матвеевич был «замечательный филолог, главным образом эллинист» [Дюма 1993, с. 117]. По свидетельству же российского современника, Петра Плетнева, в Муравьеве «доведены были до совершенства редко встречаемые качества: классическая ученость и изумительное разнообразие знаний, навык к труду кабинетному, способность к развитию плодов его в жизни высшего круга. По-гречески и по-латыни он знал как должностной ученый. Из новейших языков Европы он не владел разве одним турецким. Беспрерывным чтением и еще более долговременными путешествиями и частыми сношениями почти со всеми знаменитостями века своего он достигнул завидных успехов в тех науках, которые людям высшего общества доставляют проницательность, богатство идей, глубокомыслие и остроумие» [Плетнев 1852, стлб. 41–42].

В середине 1810‐х годов много общавшийся с Иваном Матвеевичем поэт Константин Батюшков обратился к нему со стихотворным посланием. В послании Батюшков, называя Ивана Матвеевича «любимцем муз», рассуждал о природе поэтического гения:

Ты прав, любимец Муз! от первых впечатлений,От первых, свежих чувств заемлет силу генийИ им в теченье дней своих не изменит! <…>Пускай свирепый рок по воле им играет:Пускай незнаемый, без злата и честей,С главой поникшею он бродит меж людей;Пускай Фортуною от детства удостоенОн будет судия, министр иль в поле воин, —Но Музам и себе нигде не изменит.В самом молчании он будет все пиит.В самом бездействии он с деятельным духом,Все сильно чувствует, все ловит взором, слухом,Всем наслаждается, и всюду, наконец,Готовит Фебу дань его грядущий жрец[Батюшков 1989, с. 223–225].

Но при всех своих знаниях и литературных талантах как литератор Иван Матвеевич сильно отличался от, например, двоюродного брата, Михаила Никитича Муравьева. Михаил Муравьев был настоящий писатель – и занимался литературным трудом с ранней юности, вне зависимости от того, служил ли он при дворе, был ли сенатором, состоял ли товарищем министра просвещения или занимал должность попечителя Московского университета.

По мнению Батюшкова, «тайные помышления» души Михаила Муравьева «клонились к пользе общественной, к любви изящного во всех родах и особенно к успехам отечественной словесности» [Батюшков 1989, с. 63]. По словам же Топорова, Муравьев был «прежде всего… писатель, а в его писательстве главное – сфера художественного. Здесь он успел сделать очень многое» [Топоров 2001, с. 17].

Иван Матвеевич, в отличие от кузена, занимался литературой от случая к случаю, это был лишь «способ приятного времяпрепровождения во время вынужденной отставки» [Кошелев 2002, с. 201]. «Музам» Муравьев-Апостол «изменял» нередко. Поэтому, несмотря на то, что он пережил Михаила Никитича на 40 с лишним лет, его роль в литературе оказалась гораздо скромнее.

В начале 1790‐х годов Иван Матвеевич – по модной в конце XVIII в. теории «склонения» иностранных пьес на российские нравы – перевел «Школу злословия» Ричарда Бринсли Шеридана и «Ночь ошибок» Оливера Голдсмита (в переводе Муравьева – «Ошибки, или Утро вечера мудренее»); обе они были поставлены в придворном Эрмитажном театре. Пьесы были не столько переводами, сколько переделками английских оригиналов. Английские фамилии героев были заменены русскими, «говорящими», местом действия стала Россия, обсуждали герои насущные российские проблемы – такие, какими их видел переводчик.

Комментируя «Школу злословия» в исполнении Ивана Матвеевича, И. А. Кубасов замечал, что ее «действующие лица – все эти Досажаевы, Лукавины, Ветроны, Насмешкины с их “злословием”, сплетнями, ханжеством, мотовством, одами, париками и буклями, все это ряд типов, как бы выхваченных автором из современной ему жизни». Про вторую же пьесу, «Ошибки», комментатор писал, что она «скорее сбивается на современный фарс», но «по тогдашним понятиям о смешном в комедиях пьеса Муравьева, полная действия и написанная при этом хорошим языком, имела право на успех и пользовалась таковым» [Кубасов 1904, с. 312, 318].

После этих первых опытов литературное творчество отошло на второй план: Иван Матвеевич делал карьеру. Свободное время появилось у него со второй половины 1805 г.: после вынужденной отставки он снова занялся переводами. Теперь он переводил Горация, составлял к его текстам комментарии.

Переводы открыли Ивану Матвеевичу дверь в большую литературу: в 1811 г. он вступил в «славенофильское» литературное общество – «Беседу любителей русского слова».

Литературная стратегия, избранная Иваном Матвеевичем, была весьма оригинальной: согласно исследовательскому мнению, он «как‐то странно “вписался”… в литературную борьбу эпохи» [Кошелев 2002, с. 213]. «Странность» заключалась, прежде всего, в том, что он, состоя в «Беседе», в 1815 г. стал почетным членом противостоявшей ей литературной группировки, европейски ориентированного «Арзамаса».

На самом же деле Муравьев-Апостол не сочувствовал ни «Беседе», ни «Арзамасу». Он скептически относился к творчеству Василия Жуковского, одного из основателей «Арзамаса», считал его литературную репутацию неоправданной. И в письмах иронически замечал, что русский поэт повторяет «вкус» Байрона, а «нашим великим литераторам весьма мало известно все то, что вне круга несравненного Жуковского». К Александру Шишкову, «архаисту» и идеологу «Беседы», требовавшему замены в русском языке иностранных слов на слова с древнерусскими корнями, он тоже относился с иронией [Громова 1974, с. 114–115]. Исследователи пришли к выводу, что Иван Матвеевич «не присоединился ни к единомышленникам Шишкова, ни к его противникам» [Кузьменко 1964, с. 26].

Лавирование между «Арзамасом» и «Беседой» способно было принести – и принесло – немалые плоды: Иван Матвеевич был знаком и поддерживал дружеские связи со многими деятелями литературы. Кроме «Беседы» и «Арзамаса» он входил в несколько других крупных литературных объединений, а в 1840‐х годах стал почетным членом Академии наук.

Первый большой, говоря сегодняшним языком, литературный проект Муравьева-Апостола – «Письма из Москвы в Нижний Новгород», публиковавшиеся в 1813–1815 гг. в журнале «Сын отечества». Затем, в 1821 г., вышел его перевод «Облаков» Аристофана, а два года спустя – «Путешествие по Тавриде в 1820 годе», научно-популярный текст, повествующий о крымских «древностях» и тепло встреченный читателями. Столичный критик Александр Бестужев, впоследствии – один из главных участников восстания 14 декабря 1825 г., утверждал, что «Путешествие» заслуживает «внимание европейцев и особенную благодарность русских». Для текста Ивана Матвеевича, по словам Бестужева, характерны «точность исторических изысканий, новость сведений географических и чистота слога». «Путешествие по Тавриде» критик считал необходимой книгой «для ученого и светского человека» [Бестужев 1960, с. 266].

Иван Матвеевич переводил и комментировал письма Цицерона, которые, однако, в полном виде напечатаны не были [Трошина 2007, с. 69–70]. На смерть Александра I откликнулся элегией на древнегреческом языке, а в 1840‐х годах снова вернулся к Горацию.

Главное произведение Ивана Муравьева-Апостола – «Письма из Москвы в Нижний Новгород» – публиковалось анонимно, но имя автора было, конечно, известно в литературных кругах. Важность этих писем в том, что Иван Матвеевич высказывался не по поводу «древностей», а почти исключительно по поводу современных ему событий.

«Письма» отражают реальные впечатления автора: в начале войны он, как и многие друге представители высшей знати, уехал из Москвы в Нижний Новгород. Когда же стало ясно, что французы покидают Россию, Иван Матвеевич вернулся в Москву. Личными впечатлениями продиктован, например, пассаж из «Писем»: «Престольный древний град за три месяца назад вмещал 600 тысяч жителей спокойных и счастливых; я увидел вдруг его опустевшим, как после моровой язвы; видел улицы его и площади, покрытые ранеными собратьями нашими, лившими кровь свою за нас на Бородинском поле!.. Нет! этого я никогда не могу вспомнить без ужаса – я видел зарево пылающей Столицы!»

Кроме того, автор писем, вероятно, на самом деле «видел всю дорогу от Москвы до Владимира, усеянную гражданами, ищущими спасения в бегстве; видел – с грудными младенцами бледных матерей, в отчаянии подъемлющих к небу слезами наполненные глаза; видел на одной повозке целые семейства, вчера – богачей, сегодня – нищих в рубищах и без пропитания; видел телеги, наполненные израненными, умирающими пленными, которые на трех или на четырех разных языках проклинали коронованного их разбойничьего атамана» [Муравьев-Апостол 2002, с. 10–11].

Свидетельство правдивости этих строк – знаменитое стихотворение Константина Батюшкова «К Дашкову». Проделавший путь в эвакуацию вместе с Иваном Матвеевичем, Батюшков утверждал:

Мой друг! я видел море злаИ неба мстительного кары;Врагов неистовых дела,Войну и гибельны пожары.Я видел сонмы богачей,Бегущих в рубищах издранных;Я видел бледных матерей,Из милой родины изгнанных!Я на распутье видел их,Как, к персям чад прижав грудных,Они в отчаяньи рыдалиИ с новым трепетом взиралиНа небо рдяное кругом.Трикраты с ужасом потомБродил в Москве опустошенной,Среди развалин и могил;Трикраты прах ее священнойСлезами скорби омочил[Батюшков 1989, с. 190–191].

Связь стихотворения Батюшкова с «Письмами из Москвы в Нижний Новгород» давно отмечена исследователями [Серман 1939, с. 254; Фридман 1971, с. 166–167].

Основной темой «Писем» стала борьба с Наполеоном. Повествователь, стоя на развалинах Москвы, чувствует вполне обоснованную «ненависть к извергам-французам», «чувство мщения берет верх над всеми прочими». Наполеона он называет Бонькой, сравнивает с Пугачевым и утверждает, что «не пройдет целого века, и французская нация исчезнет» [Муравьев-Апостол 2002, с. 5, 8].

Естественно, повествователь – восторженный патриот, восхищающийся русским народом: «Народ Российский, народ доблестный, не унывай! Доколе пребудешь верен церкви, царю и самому себе, дотоле не превозможет тебя никакая сила», «истинно все чудесно у нас! Какой народ! Какие в нем силы телесные и душевные! Пространство земли нашей – семнадцать миллионов квадратных верст; народонаселение – сорок четыре миллиона, из которых сорок миллионов одним языком говорят, одним крестом крестятся!..» [Муравьев-Апостол 2002, с. 6].

* * *

Но тематически сочинение Ивана Матвеевича не сводимо только к описаниям войны и патриотических эмоций. Повествователь рассуждает и о европейской истории, и о литературе, и о критике, и о русском языке, и о «должности» российского писателя.

Смысл «истин», которые открывали согражданам «Письма», хорошо сформулировал И. А. Кубасов. По его мнению, МуравьевАпостол «старался доказать, что вся ложь и зло в нашем обществе происходят от отсутствия у нас общественного и национального самосознания, а последнее – от рабской привязанности к вековым предрассудкам и требованиям минутной моды» [Кубасов 1902, с. 98].

Но, анализируя «Письма из Москвы в Нижний Новгород», и Кубасов, и многие другие исследователи совершают ошибку: они ставят знак равенства между повествователем – главным героем «Писем» – и самим Муравьевым-Апостолом. Повествователь, подобно автору, писатель, рассуждающий, кроме прочего, и о литературных проблемах. С другой же стороны повествователь – азартный пропагандист, а в пропагандистских пассажах «Писем» личность их автора угадывается далеко не всегда. Красивая литературно-публицистическая поза, в которую весьма часто становился повествователь, далеко не всегда согласовалась с практическими действиями автора «Писем».

Так, едва ли не главной в «Письмах» была педагогическая составляющая; современники даже иронически называли Ивана Матвеевича «новым Локком», по имени знаменитого философа и педагога XVII в.

Повествователь яростно агитирует против французского воспитания молодых русских дворян. Он упрекает родителей, дети которых «в 10 лет… забыли то, что они научились русского языка от кормилиц своих» и «даже Богу молиться не умеют иначе, чем по французскому молитвеннику». «Два таких поколения, и чего ожидать? – Того, что мы часто видим: русских нерусских», – негодовал повествователь [Муравьев-Апостол 2002, с. 17].

Но собственные семеро детей Ивана Матвеевича, из них трое сыновей, Матвей, Сергей и Ипполит, росли в Париже под присмотром матери. У них, как и было положено детям-дворянам, был гувернер-француз, который в 1791 г. «сидел на козлах у короля» Людовика XVI, пытавшегося убежать от революционеров [Муравьев-Апостол 1886, с. 226]. Родным для братьев, как уже говорилось выше, был французский язык, русскому же они начали учиться лишь в подростковом возрасте.

Повествователь – противник раннего вступления дворянских детей в службу: считал, что «в 15 лет», «в такие нежные лета» мальчики еще не могут быть «угодными Отечеству слугами». «Отечество требует от вас зрелых плодов, а вы, не внемля гласу его, торопитесь и как будто спешите с рук сживать детей», «отпускать мальчика в 15 лет на службу для того, чтобы заранее укрепить физические его силы! – Это все равно, что сказать: дабы ускорить созрение плода, должно не давать ему времени созреть – бессмыслица!.. я все еще спрошу: что нужнее Отечеству, богатырь ли телом или богатырь душою? – Если первой нужнее, то нет нам надобности не только в университетах, но даже и в наемниках-французах: купать нас всех в крещенские морозы в прорубах… и кто выдержит, тот и слуга Отечеству»; «пора нам, и давно пора, образумиться и перестать воображать себе, что, научив мальчика болтать, как попугая, по-французски и нарядив его в 15 лет в мундир, мы исполнили все обязанности, которые возложили на нас Бог, природа и Отечество» – утверждал повествователь [Муравьев-Апостол 2002, с. 36–37].

Но собственных сыновей Иван Матвеевич одел в мундиры почти сразу же после их возвращения в Россию. Семнадцатилетний Матвей и пятнадцатилетний Сергей, прекрасно умевшие «болтать по-французски» и плохо понимавшие родной язык, отправились учиться в институт Корпуса инженеров путей сообщения. С момента поступления они считались на действительной службе. Дочери автора «Писем» тоже не могли похвастаться отцовским вниманием: одна из них, Екатерина, по приезде из Парижа стала фрейлиной [Несмеянова 2019, с. 12]. Две другие, Анна и Елена, отправились в Смольный институт благородных девиц [МуравьевАпостол 1922, с. 73].

Младшего же сына, четырехлетнего Ипполита, отец оставил на воспитание Екатерине Федоровне Муравьевой, вдове двоюродного брата Михаила Никитича.

Повествователь-патриот клеймил французов за излишнее увлечение математикой: «В этом народе давно сердце высохло; не в состоянии более производить Расинов, он гордится теперь Кондорсетами». Противопоставляя драматурга Расина математику-философу Кондорсе, повествователь утверждает, что математические науки ведут к «неверию» и – в итоге – «раскрывается… летопись революции, начертанная кровию человеческою» [Муравьев-Апостол 2002, с. 40].

«Странность» этого педагогического умозаключения впервые подметил князь Петр Вяземский, написавший в середине 1810‐х годов ноэль «Спасителя рожденьем…»:

Спасителя рожденьемВстревожился народ;К малютке с поздравленьемПустился всякий сброд:Монахи, рифмачи, прелестники, вельможи —Иной пешком, другой в санях;Дитя глядит на них в слезахИ вóпит: «Что за рожи!»

«Приношение» Спасителю от Ивана Муравьева-Апостола выглядело следующим образом:

Трактат о воспитаньеПриносит новый Локк:«В малютке при старанье,Поверьте, будет прок. <…>Горация на шеюСебе я навязал,Я мало разумею,Но много прочитал!Малютку рад учить всем лексиконам в мире,Но математике никак,Боюсь, докажет – я дурак,Как дважды два четыре!»[Вяземский 1986, с. 67, 70].

Но в реальной жизни Иван Матвеевич, сын военного инженера, учившийся в пансионе математика Эйлера, явно не был ни «дураком», ни противником математического образования. В 1807 г. Муравьев-Апостол пригласил в Россию знаменитого испанского инженера Августина Бетанкура. Именно Бетанкур основал и возглавил институт Корпуса инженеров путей сообщения, куда Иван Матвеевич отправил учиться старших сыновей. Естественно, в институте преподавались прежде всего науки, связанные с математикой.