Рассказы о жизни домовой ведьмы Хионии Мэклай

Осенью Мила пошла в первый класс — в ту самую школу, где к тому времени уже работала Хиония. Это было единственное место рядом с домом и единственное, где Хиония могла меньше напрягать спину.

Первый день выдался тёплым, с лёгким ветром, который трепал ленточки на Милиной косичке. Рядом с ней — вся семья: бабушка, папа и мама. Бабушка шла медленно, тяжело, но шла. Папа нёс ранец, хотя Мила твердила, что сама справится. Мама держала дочку за руку и чувствовала, как маленькие пальцы сжимаются и разжимаются — волнение, нетерпение, страх, всё вместе.

У ворот школы Мила остановилась. Посмотрела на здание — большое, незнакомое, с высокими окнами. Потом на бабушку. Потом на маму.

— А ты правда будешь тут?

— Правда, — ответила Хиония. — На втором этаже, кабинет двенадцать. Если станет страшно — приходи.

Мила кивнула, поправила ранец, выпрямилась — маленькая, решительная — и пошла.

После садика Миле было непривычно и тяжело. В садике играли, ели, спали — здесь нужно было сидеть, слушать, писать, отвечать. Она не понимала, зачем писать ровно, если буквы и так понятны, почему нельзя встать посреди урока и подойти к окну, почему домашнее задание нужно делать сегодня, а не завтра.

Начались истерики: дома после школы Мила бросала ранец, садилась на пол и рыдала, говорила, что она глупая, что у неё ничего не получается. В школе замолкала на уроке, прятала лицо в ладонях, не отвечала, когда вызывали к доске.

Хиония пыталась говорить, объяснять, обнимать — но Мила вырывалась и убегала в другую комнату. Тогда за дело взялась бабушка.

Несмотря на одышку и темнеющие глаза, мама Хионии оказалась тем, кого Мила слушала. Может, потому что бабушка не давила, не торопила. Она просто садилась рядом, открывала прописи и говорила:

— Покажи, где трудно. Вот тут? Давай вместе. Ты ведёшь линию — я держу твою руку. Кривая? Ничего. Завтра будет ровнее. А послезавтра — ещё ровнее. Погода ведь тоже не сразу становится хорошей.

Мила слушала. Доверяла. Садилась рядом с бабушкой и выводила буквы — кривые, неуверенные, но всё лучше, чем вчера. Бабушка помогала и с уроками, и с поведением: учила не бросать ранец, а класть его на место; не кричать, а говорить; не прятать лицо, а поднимать его.

Хиония видела это и думала: мать, которая сама еле держится, находит силы учить внучку жить. Может, в этом и был смысл — не в том, чтобы быть здоровой, а в том, чтобы быть нужной.

Прошёл год. Год учёбы Милы и год работы Хионии в школе.

Мила изменилась — медленно, незаметно, как меняются деревья. Истерики стали реже, потом сошли на нет. Она научилась сидеть на уроках, поднимать руку, отвечать, даже когда страшно. Завела подругу — Эмму, тихую девочку с круглыми очками, которая тоже любила рисовать. Они рисовали вместе на переменах и обменивались рисунками, как взрослые обмениваются письмами.

Мила записалась в кружок изучения языка — английского, который ей давался легко, — и в кружок рукоделия. Рукоделие стало её настоящей страстью: она вышивала, шила, плела. Маленькие пальцы, которые раньше не могли удержать перо ровно, теперь уверенно вели иглу сквозь ткань. Первая вышивка — кривой цветок с лишним лепестком — заняла место в рамке на стене у Хионии в кабинете. Каждый, кто заходил, слышал:

— Это моя дочь сделала. Ей семь лет. Посмотрите, какой лепесток. Лишний, конечно. Но самый красивый.

Школа стала для Хионии не просто работой. Она обнаружила, что умеет быть с детьми — не учить, а именно быть: сидеть рядом, слушать, помогать, когда трудно, и отходить в сторону, когда не нужно. Младшие приходили к ней, когда ссорились; старшие — когда им было плохо дома. Она варила для них успокоительные настои — мяту с мелиссой, пустырник с ромашкой — и давала в бумажных стаканчиках, и дети пили, морщились от горечи, но потом улыбались.

А дома всё было сложнее. Мама Хионии пила свои зелья, ходила по врачам, прятала боль за улыбкой, которая никого не обманывала. Но Хиония уже знала: прятать больше нечего. Оставалось только держаться — всем вместе, в одном доме, под одной крышей.

И они держались. День за днём. Шаг за шагом. Потому что дом — это не стены и не крыша. Дом — это когда ты знаешь, что за стеной спит дочка с прямой спиной, в соседней комнате дышит муж, а в дальней комнате мама, которая сегодня смогла довязать шарф и сказала: «Завтра я помогу тебе с обедом».

И этого было достаточно, чтобы продолжать.

Глава: «Лето, что стало испытанием»

Лето в том году выдалось на редкость душным — будто воздух застыл, пропитанный запахом нагретого кирпича и цветущей липы, и каждое движение давалось с усилием. Хиония стояла у окна, теребя край фартука, и смотрела на пустую дорогу, по которой вот-вот должны были появиться дальние родственники. Ещё вчера всё казалось простым: мама ворчала, что варенье стоит не там, дочка Мила рассыпала по полу бусины, а в доме пахло свежей выпечкой и немного — пылью, которую никто не спешил вытирать. Тогда казалось, что это и есть счастье: привычная суета, родные стены, мамин голос, который то ругал, то тут же смягчался.

А сегодня дом будто затаился. И тишина была не уютной, а тревожной.

Накануне всё пошло наперекосяк с самого вечера. Мама вдруг схватилась за бок, побледнела, и лицо её стало каким-то чужим, будто кто-то стёр с него привычные черты. Хиония помнила только обрывки: дрожащие пальцы, которые она пыталась удержать, резкий запах спирта из аптечки, голос фельдшера: «Нужно срочно в больницу». И мамины последние слова, брошенные уже у дверей, когда её укладывали на носилки:

— Не отменяй гостей… Они столько ехали… Скажи, что я просто приболела.

Хиония тогда кивнула, хотя внутри всё кричало: «Не уходи!» Но она кивнула, потому что мама так велела, а мамины слова всегда были законом.

И вот теперь она стояла у окна и ждала. Гости должны были приехать с минуты на минуту, а дом, хоть и был убран с вечера, казался ей недостаточно чистым, недостаточно уютным, недостаточно… правильным. Будто сама реальность сдвинулась на полшага в сторону, и всё теперь сидело криво.

Мила подбежала, потянула Хионию за подол:

— Мам, а мы будем печь пирог? Тётя говорила, что любит с яблоками.

Хиония улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, как плохо пришитая пуговица.

— Будем, милая. Только сначала надо всё успеть.

Она снова посмотрела на дорогу. И тут из-за поворота показалась повозка, гружёная чемоданами и корзинами, из которых выглядывали перья и свёртки. Сердце ухнуло вниз.

Гости приехали.

Следующие дни слились для Хионии в один бесконечный круг. В семь утра она уже стояла у плиты, мешая кашу, чтобы Мила поела тёплой. Потом — быстрая уборка, пока дочка возилась с тряпичной куколкой в углу. Потом — стирка: простыни, полотенца, скатерти, всё, что пахло пылью дороги и должно было снова стать чистым и домашним. Хиония двигалась, как заводная кукла: руки делали, а голова пыталась не думать. Не думать о маме в палате, о том, как та лежала с закрытыми глазами, о том, что «просто приболела» звучало всё менее убедительно.

Родственники сыпали вопросами, приносили сладости, рассказывали истории, смеялись, шутили, просили показать город. Хиония кивала, улыбалась, разливала чай, отвечала: «Мама приболела, скоро вернётся». И сама себе не верила.

Каждый день она собирала Милу, брала корзинку с пирожками и шла в больницу. В коридоре пахло лекарствами и чем-то безнадёжным, но стоило маме открыть глаза и слабо улыбнуться, как весь мир снова становился чуть светлее.

— Ты не устала? — спрашивала мама, глядя на неё из подушки.

— Нет, всё хорошо, — отвечала Хиония, хотя ноги гудели, а спина ныла так, будто её стянули корсетом.

Однажды приехала двоюродная сестра мамы — фея без дара и силы. Она не умела варить зелья, не чувствовала духов дома, не видела ауры, но зато умела слушать. Молча сидела рядом, когда Хиония наконец-то выдыхала и шептала:

— Я боюсь, что она не вернётся.

Сестра только клала тёплую ладонь ей на плечо и говорила:

— Ты держишь дом. Это уже много.

В какой-то момент в доме появилась ещё одна тень — Аполинария, сводная сестра, старшая дочка мужа тёти. Она приходила тихо, без лишних слов, забирала из рук Хионии тяжёлое ведро, брала тряпку и молча протирала пол там, где Хиония уже прошлась. И в этом молчании было столько поддержки, что Хиония иногда едва сдерживала слёзы. Аполинария стала для неё той самой старшей сестрой, которой так не хватало: строгой, но заботливой, требовательной, но справедливой.

Когда гостей наконец проводили, а дом снова стал тихим, Хиония поехала за мамой. Та вышла из больницы медленно, опираясь на её руку, и, казалось, сама стала легче, будто болезнь забрала не только силы, но и часть её веса.

— Теперь всё будет хорошо, — сказала мама, когда они сели в повозку.

— Да, — кивнула Хиония, не в силах сказать больше ни слова.

Но мир не собирался быть добрым так просто.

Через неделю после отъезда гостей мама умерла у Хионии на руках. Это случилось быстро, без долгих прощаний, без возможности сказать всё, что накопилось. Просто в какой-то момент её дыхание стало тише, а потом и вовсе затихло. Хиония держала её руку, смотрела в бледное лицо и не могла поверить, что это конец.

Это была вторая потеря родной матери. Первую Хиония пережила между десятью и одиннадцатью годами, когда жила у тёти: тогда у мамы отказали ноги в больнице из‑за алкоголизма, и она ушла из её жизни не смертью, а молчанием. Но эта потеря была другой — острой, горячей, будто кто-то вырвал кусок из груди и унёс его с собой.

Вечером, когда всё стихло, Хиония села на пол в пустой комнате, прижала к себе Милу и прошептала:

— Мы справимся. Мы обязательно справимся.

И в этот момент ей вдруг показалось, что духи дома, те самые тихие хранители углов и порогов, тихо вздохнули где-то над её плечом — будто кивнули в знак согласия.

Глава: «Лето, которого не было»

В эту часть лета просто не существовало. Оно было — и его не было. Солнце по-прежнему поднималось над крышами, липа цвела, воздух дрожал от зноя, но для Хионии всё это стало фоном, пустым и безразличным, как шум ветра за закрытыми ставнями.

Она лишилась всех — всех, кого ещё можно было потерять. Оставались, конечно, те, кто не давал ей упасть: Маркус, её муж. Он делал всё, что было в его силах, старался быть опорой там, где земля будто уходила из-под ног. Он не говорил громких слов, не пытался «утешить любой ценой», а просто брал на себя то, что мог: ходил за хлебом, грел воду для стирки, тихо укладывал Милу спать, когда у Хионии не оставалось сил даже на сказку. И в этом его молчаливом старании было больше поддержки, чем в любых клятвах.

Рядом была и Аполинария. Она сама только что похоронила отца, а теперь ещё и мачеху — и этот двойной удар словно сблизил их, сделал ненужными лишние объяснения. Аполинария приходила, садилась на кухне, молча брала в руки тряпку или кастрюлю и начинала делать то, что нужно прямо сейчас. Иногда они с Хионией переглядывались — и в этом взгляде было всё: и горе, и усталость, и тихое «я здесь». Отношения у них и раньше были хорошими, но теперь в них появилась особая прочность, будто их скрепили не словами, а общей бедой.

Маму подхоронили к её мужу — на том же участке, под старым вязом, где давно стояла простая каменная плита с его именем. Теперь они снова были вместе, пусть и в тишине земли. С этого дня Хиония и Мила стали наследницами её состояния. Им досталась жилплощадь, в которой они и так жили все вместе, — теперь она стала их домом по праву. Но это право не приносило радости. По утрам в комнатах ощущалось особенно пусто и холодно, будто стены помнили всех, кто ушёл, и теперь хранили эту память как тяжёлый груз.

Хиония готовила Милу к следующему классу. Нужно было купить тетради, перья, новый фартук, который не жалел бы движений, потому что Мила вечно куда-то бежала, тянулась, хотела всё увидеть и потрогать. И Хиония ходила по лавкам, выбирала самое простое и крепкое, старалась не думать о том, что бабушка, которая раньше сама водила Милу за руку и ворчала на слишком яркие ленты, теперь не увидит, как её внучка снова идёт в школу.

Во второй класс Милу провожали уже мама и папа. Это был особенный день — не столько из-за новых тетрадей, сколько из-за того, что теперь всё должно было быть «как раньше», только без бабушки. Мила, хоть и была ребёнком, чувствовала эту пустоту. Она души в бабушке не чаяла: помнила её руки, её запах, её ворчание, когда Мила слишком громко хлопала дверями. И теперь, собираясь, она вдруг остановилась у порога, посмотрела на дверь, будто ждала, что та откроется и бабушка выйдет, поправит ей бант и скажет: «Ну, не стой, опоздаешь!» Но дверь оставалась закрытой, и в глазах девочки на мгновение мелькнуло такое горе, что у Хионии сжалось сердце.

Чтобы хоть немного отвлечь дочку, Хиония купила ей подарок к школе — двух хомячков. Они были крошечными, пушистыми, с круглыми чёрными глазами и вечно занятыми лапками. Мила пришла в восторг: тут же придумала им имена, соорудила домик из коробки, бегала показывать их каждому встречному. И это действительно помогало: в заботах о питомцах, в кормлении, уборке опилок, в наблюдении за тем, как они бегают по клетке, горе не исчезало, но становилось чуть тише, отодвигалось на шаг назад.

Сама Хиония переживала так сильно, что её в прямом смысле шатало. Бывали дни, когда она просыпалась с ощущением, будто мир накренился, и каждый шаг давался с трудом. Помогала только работа: там, среди дел, среди чужих просьб и задач, можно было на время перестать быть «той, у которой всё рухнуло», и стать просто Хионией, которая знает, как заварить нужное зелье, как подобрать нужные слова, как сделать так, чтобы всё работало. Она сосредотачивалась на мелочах — на точном весе трав, на порядке действий, на том, чтобы не перепутать этапы, — и именно в этой сосредоточенности находила опору.

Однажды вечером, когда Мила уже спала, а хомячки тихо шуршали в своей клетке, Хиония сидела на кухне, глядя на тусклый свет лампы. Маркус подошёл, сел рядом, не стал ничего спрашивать. Просто протянул ей чашку тёплого чая и тихо сказал:

— Ты не обязана быть сильной каждую минуту.

И от этих простых слов у Хионии вдруг защипало в глазах, но она не заплакала. Вместо этого она кивнула, сделала глоток и прошептала:

— Просто… мне нужно, чтобы хоть что-то шло правильно. Хоть что-то.

— Тогда начнём с малого, — сказал Маркус. — Завтра снова пойдём провожать Милу. И будем делать это столько раз, сколько нужно.

И Хиония поняла: возможно, именно в этом и есть спасение — не в том, чтобы забыть, а в том, чтобы идти вперёд шаг за шагом, держа за руку тех, кто рядом.

Глава: «Два года спустя»

С тех пор прошло два года. Время не залечило, но научилось прятать острые края под слоем повседневности. Хиония наконец-то оформила все бумаги по наследству — без лишней суеты, без торжественности, просто поставила подписи там, где требовалось, и забрала папку с документами, которая теперь лежала на полке, рядом с учебниками Милы и старыми письмами. Дом остался тем же: те же скрипучие половицы, те же окна, в которые по утрам било солнце, те же углы, где будто до сих пор витал запах маминых пирогов. Только теперь он был их — её и Милы. Официально.

Они продолжали жить там же, в этом доме, который одновременно был и убежищем, и напоминанием. Дальние родственники по-прежнему наведывались, писали письма, присылали открытки с видами незнакомых городов. Только теперь все ответы, все приглашения, все «да, приезжайте в субботу» и «нет, в этот день не получится» шли от Хионии. Она научилась держать эту нить: вежливо, но твёрдо, без лишних эмоций, но и без холодности, которой иногда хотелось отгородиться от всего мира.