Связанные

Грейс была мне опорой и по-своему меня любила, но ласка и материнские нежности были ей чужды. Ванда же таскала на работу пластиковые контейнеры с маффинами на случай, если я не позавтракала, растирала мне спину, когда та начинала болеть оттого, что я вечно сидела согнувшись над старинными документами, и напоминала мне оставлять кран открытым зимой, когда ударяли морозы. Весной, в первый год учебы в аспирантуре, она единственная вспомнила, что у меня день рождения, и подарила мне лупу с выгравированными на ней моими инициалами.

Поначалу мне было неловко, но постепенно я научилась обнимать ее в ответ. Я рассказывала ей про занятия, а она мне – про свой садик, а потом я уходила в подсобку. Там, стоя на скрипучем, пятнистом от солнца полу, я пыталась определить возраст инкунабул[1], понять, изготовлен ли переплет из повторно использованной кожи и соответствует ли плотность бумаги заявленному периоду. Всему этому меня научила Грейс за долгие годы. Иногда просыпался Козимо – так звали жившего в лавке кота породы сфинкс; он смотрел на меня, медленно моргал и принимал более удобное положение. Но больше всего мне нравились дни, когда в лавку врывалась Роксанна в винтажных мини-платьях и облаке коричного лосьона: она занималась оценкой ювелирных украшений.

– Макманаманы хорошо платят, а работа непыльная, – объяснила она, уговаривая дочь раскрыть ротик, чтобы в него влетел самолетик с брокколи. – Я не собираюсь отказываться от легких денег из-за того, что сходила на пару свиданий с Мортимером и наслушалась от него дерьма.

– Скорее на шесть-семь свиданий.

– Ну все. Я тебя выселю. Надеюсь, ты сможешь построить себе шалаш.

Роксанна понравилась мне с первой же встречи, когда она открыла дверь своей квартиры и выпалила:

– Ох ты ж блин. Это краска или свои волосы такие?

– Нет. Да. Это…

– Синдром Марии Антуанетты!

Я склонила голову набок, качнув серебристым хвостом:

– Откуда вы знаете?

– Цвет неоднородный, значит, волосы натуральные, и ты совсем юная, значит… – Она приблизилась и улыбнулась. – Так что это было?

– В смысле?

– Травматичное событие, после которого ты поседела.

Когда мы сблизились, я рассказала ей правду: когда мне было пять лет, один из бывших парней моей матери, опытный фальсификатор кредиток, имевший некие проблемы с восприятием реальности, убедил себя, что я его дочь. Он украл меня из-под носа у отца, и мы двенадцать часов ехали по трассе прочь из штата. Поездка запомнилась мне смешанными чувствами: паникой и счастьем от поедания сладкого фруктового льда. Травматичное событие произошло, когда его нашли: за нами погнались полицейские, машина перевернулась, я повисла на ремне безопасности, а «Эм-энд-Эмс» с арахисом рассыпался по крыше. Я не поседела в одночасье, но с тех пор у меня стали расти седые волосы, а в старших классах мне надоело их красить.

– Автокатастрофа, – беззаботно призналась я Роксанне. – Не волнуйтесь, никто не умер.

– Круто. Моей дочери три года, она будет в восторге. И точно попросит потрогать шарики у тебя на переносице[2].

После развода Роксанна некоторое время вставала на ноги, но к концу первого года моего обучения в аспирантуре снова вернулась к своей гиперпродуктивной карьере и много разъезжала по Новой Англии, консультируя галереи и аукционные дома. Летом между первым и вторым годами она перестала нуждаться в деньгах, и я съехала из своей комнаты, сняв небольшую отдельную квартиру рядом с кампусом. Роксанна и Рори стояли на крылечке и махали мне на прощание.

– Не забывай писать! И даже если забудешь, я позвоню, когда нужно будет присмотреть за Рори.

На третьем году мы по-прежнему много тусовались вместе: обычно собирались у одной из нас и смотрели «Антикварное дорожное путешествие»[3] или жаловались на никчемность Мортимера. Раз или два в месяц Роксанна даже позволяла мне припомнить ей ее «самую постыдную оплошность», как она называла их с Мортимером короткий роман.

– Надо отдать ему должное, – сказала я, – он, кажется, уже забыл о ваших… э-э-э… романтических отношениях.

– Ему легко забыть, ведь это не ему пришлось опускать планку ниже некуда.

– Не вини себя. У тебя были отягчающие обстоятельства.

– Я буду винить тебя, ведь это случилось в твою смену. И вариантов лучше, кстати, с тех пор так и не нашлось. Все хорошие мужчины заняты. А двадцатилетние парни такие же болваны? – спросила она.

– Не знаю.

– Но ты же с кем-то встречаешься, бывает?

Бывало. Но я умела выбирать и нарочно останавливала взгляд на хитрых манипуляторах, подозрительно уверенных в себе. Я знала, что такие мужчины точно не задержатся и не станут задерживать меня, не разочаруют, потому что как может разочаровать тот, от кого ничего не ждешь? Я встречалась лишь с теми, кто был мне безразличен.

– Если я встречу кого-нибудь, кто покажется мне достойным вас с Рори, я обязательно вас познакомлю. Кстати, я не рассказывала тебе о своем друге Морти… ой!

Так все и случилось: первые три года аспирантуры прошли монотонно и бессобытийно, работа в лавке Макманаманов приносила радость, а морозные новоанглийские зимы так и не смогли меня доконать, хотя очень старались.

А потом в один прекрасный день в конце лета появился листок, и все изменилось.

2

– Надеюсь, это то, что я думаю, – сказал Мортимер, как только я переступила порог. Он был так взволнован, что я опешила.

Обычно редкие книги его не волновали. Разве что самые известные. Его больше интересовали пистолеты, что, впрочем, было неудивительно. Старые ружья, винтовки – увидев их, он радовался как ребенок. Он любил мушкеты, которые надо было перезаряжать целых десять минут после одного использования, – те самые, о которых отцы-основатели говорили во второй поправке[4].

А тут он ерзал, как горностай, из-за какой-то книги.

– Что происходит?

Он указал на лежавший на столе листок бумаги. Я обошла растянувшегося на полу Козимо, пригляделась и ахнула.

– Неужели это… Не может быть.

– Может.

По спине пробежал холодок. Хотя в лавке Макманаманов все называли меня «непревзойденным книжным экспертом», я себя таковой не считала. Я провалилась в изучение редких книг как Алиса в кроличью нору – совершенно случайно. Я восхищалась мастерством книгоделов, но не стала бы прыгать до потолка, наткнувшись на первое или коллекционное издание.

Однако сейчас я готова была подпрыгнуть до потолка.

– Откуда у тебя листок из Библии Гутенберга?

– С распродажи имущества – для этого я и поперся в Черт-Знает-Кудабург в Южной Дакоте. Покойный был коллекционером, но сыновья хотели скорее избавиться от его вещей. Лист достался мне за бесценок.

Я таращилась на стол. Во рту пересохло. До Библии Гутенберга книги переписывали от руки; этим занимались монахи, и изготовление одной книги занимало очень много времени. В пятнадцатом веке Гутенберг изобрел передвижной печатный станок. Несколько напечатанных им Библий сохранились до сих пор, но в наши дни их чаще всего продавали на престижных аукционах отдельными листами с двусторонней печатью.

Я пригляделась. Мое внимание привлек текст, напечатанный красными чернилами.

– Рубрикация[5]. Черт меня дери.

– Не чертыхайся при Библии.

Я улыбнулась.

– Ладно тебе, Морти.

– Это оригинал? Скажи, что да.

Снова это волнение. Я повернулась к нему:

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Мортимер. В чем дело?

Он сомневался, но недолго.

– Дела идут неважно.

– О чем ты?

– Лавка… Доход нам не помешает, и чем быстрее, тем лучше.

– Все настолько плохо?

Он отвел взгляд.

– Лучше, чем когда я взял управление на себя.

– А в чем тогда проблема?

– В том, что мы даже не выходим в ноль, просто долгов стало меньше.

– Но как это возможно? Ты же постоянно что-то продаешь, и…

– Слишком много расходов.

Я растерянно на него уставилась.

– Если тебе нужны деньги, просто попроси маму с папой выписать чек…

– Мать и отец – они предпочитают, чтобы к ним обращались так, – мечтают избавиться от предприятия, которое больше десяти лет приносит одни убытки. Мне пришлось умолять их не продавать лавку, и они отдали мне ее при одном условии: что я превращу ее в прибыльное дело. А этого, как ты понимаешь, еще не произошло. Из-за слишком высоких расходов.

– Так сократи расходы…

– Я и так их сократил, Веро. Элиас в этом месяце почти не выходил на работу.

– О. – Я-то думала, что Элиас больше не может работать каждые выходные, потому что перешел на четвертый курс.

– Возможно, придется его уволить. И сократить количество часов у Люсиль. Но Ванда – единственная, кто работает здесь полный день, и ее зарплата больше, чем у любого из вас, поэтому мне придется…

– Нет.

– Да.

– Но Ванда работает тут с самого основания!

– И я больше не могу себе это позволить. – Он провел рукой по волосам. – Скоро мне выплачивать заем, и если я не раздобуду…

– Сколько тебе нужно?

Мортимер вздохнул, и я ощутила досаду на него за то, что он не рассказал о проблемах лавки, но тут же осознала, что… С какой стати ему рассказывать об этом мне? И я даже не спрашивала. Он, верно, и не догадывался, как я привязалась к этой лавке. Он думал, что для меня это просто работа.

– Послушай, Веро, просто скажи, что это оригинал.

Я взяла листок и изучила две колонки латинского текста с регулярными отступами и жирный готический шрифт в обрамлении иллюминаций, изображающих виноградные лозы. Я поднесла листок к свету и увидела цепочечные линии[6]. И все же меня не покидало смутное беспокойство.

– Превосходный экземпляр, – сказала я и тут же пожалела о своих словах, заметив, как расслабились плечи Мортимера. Я поспешно добавила: – В том смысле, что это, быть может, самая умелая подделка из всех, что мне доводилось видеть.

Он взглянул на меня как на предателя. У меня чуть не вырвался нервный смешок, но он только что грозился уволить Ванду, а в этом не было ничего смешного.

– Кто бы ни подделал этот листок, он очень постарался и использовал тряпичную бумагу[7], обрезал листы так, как делали в эпоху Гутенберга, и добился нужной маслянистости чернил. Видишь этот наклон в начале строки? О таких тонкостях знают далеко не все. Даже эксперта можно одурачить, особенно если листок поступил от авторитетного коллекционера. Но вот этот участок… Буквы пропечатаны слишком идеально. Ровные отступы, однородный цвет, отсутствие типографской разметки… Это копия, очень хорошая, но копия. Она сделана без ошибок. Ошибка в том, что их нет. Фальсификатор мог бы постараться и добавить пару изъянов. Мне очень жаль, Мортимер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Инкунабула – книга, напечатанная до 1 января 1501 года. Здесь и далее примечания переводчика.

2

У Веро бридж-пирсинг: прокол мягких тканей переносицы на уровне глаз штангой с двумя шариками на концах.

3

Культовое британское телешоу, в котором эксперты по антиквариату путешествуют по Великобритании и оценивают предметы, которые им приносят местные жители.

4

Поправка о праве на свободное хранение и ношение оружия.

5

Рубрикация – рукописная традиция выделения заголовков красными чернилами, принятая до книгопечатания. С началом книгопечатания воссоздать рубрикацию пытались с помощью двойной печати – сначала весь текст печатался черными чернилами, для заголовков оставляли промежутки; затем листы прогоняли через станок второй раз и печатали заголовки красной краской. Но со временем от этого метода отказались, так как он был слишком сложным и дорогостоящим, а рубрикацию заменили «красной строкой», то есть отступами (отсюда название).

6

Параллельные линии, которые оставались на бумаге ручной работы, так как бумага заливалась в формы с проволочной сеткой.

7

Бумага, сырьем для которой служат отходы текстильного производства или тряпье.