Связанные

Али Хейзелвуд

Связанные

Original title:

BOUND

Ali Hazelwood

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных средств.

Согласно закону РФ приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, а также культивирование психотропных растений являются уголовным преступлением.

Употребление алкоголя, табака, наркотических или любых других запрещенных веществ вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Ali Hazelwood, 2026

First published in Audio Format by Spotify Audiobooks, First Published in Print by Berkeley, an imprint of Penguin Random House LLC.

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2027

* * *

1

Должна признать, моя история не слишком отличается от любой другой, хотя, конечно, она дорога и интересна мне больше прочих. Все истории, по сути, одинаковы: у них есть начало, запутанная середина и конец, разрешающий все головоломки. За свою жизнь я рассказала столько историй, что мне не составило бы труда взять перьевую ручку, стопку бумаги, непременно ручной работы, и добавить еще один рассказ к своей коллекции. И все же я сомневаюсь и никак не могу решить, с чего начать.

Подруга предложила начать с лета накануне последнего года учебы в аспирантуре Университета Рокхейвена, то есть за несколько месяцев до моей смерти. Тогда у меня уже возникли неприятности, а судьба была предрешена, хотя я об этом еще не догадывалась. Но я не уверена, что это удачное начало. Слишком смело начинать с центрального эпизода фабулы, учитывая, что первые строки этой истории были написаны, еще когда я была худосочной девчонкой с волосами странного цвета и привычкой непрерывно жевать жвачку.

Тогда моим любимым времяпровождением было смотреть, как старушка-соседка окунает соболиные кисти в акварельные кюветы в старинной жестяной коробочке. «Повезло тебе, – говорила Грейс ворчливым прокуренным голосом, сосредоточенно глядя на свой очередной шедевр. – Если бы твоя никчемная мамаша, собиравшая деньги на липовую благотворительность, угодила в тюрягу прежде, чем твой никчемный папаша, воровавший данные чужих кредиток, оттуда вышел, жила бы ты сейчас в приемной семье в Таллахоме и рисовала цветными мелками. Иди сюда, детка, объясню, почему такая лессировка никуда не годится».

Я никогда не позволяла себе мечтать понапрасну. Что тогда, что сейчас отказываюсь признавать, что, обучая меня основам кракелюра и чистки кожаных переплетов от плесени, Грейс таким оригинальным способом проявляла свою любовь. И все же, раз я решила поведать свою историю, без рассказа о ней не обойтись, ведь именно она научила меня видеть красоту там, где другие ее не замечают. Не могу не упомянуть и судью, который ясно дал понять, что следит за мной и продолжит делать это в обозримом будущем, если, разумеется, я не опомнюсь, не исправлю оценки и не разошлю заявки в университеты. Почетного упоминания также заслуживают курс «Химия в реставрации», на который я записалась на втором году обучения в колледже, потому что это был единственный курс, не начинавшийся в восемь утра, мой академический консультант, который сказал, что, если меня действительно увлекает «вся эта средневековая дребедень», у него есть друг в престижном университете на севере, который как раз этим и занимается, моя особенность забывать о времени и пространстве, когда в моих руках оказывалась старинная книга, и посмертное письмо Грейс, написанное таким же прерывистым и неровным почерком, как и ритм ее сердца. «Мне удалось скопить не бог весть сколько, но на переезд хватит. Убирайся из этой чертовой дыры».

Так и началась моя история. Как видите, ветров было несколько, но через пару недель после начала моего обучения в аспирантуре они задули разом и спровоцировали идеальный шторм. Это случилось, когда Мортимер Макманаман – «только не называй меня Морти» – воспользовался своим главным козырем и убедил мою квартирную хозяйку Роксанну пойти с ним на свидание.

Мортимер был богатым мальчиком с мягкой челкой, падавшей на лоб; он обожал представляться «любителем искусства», носил поло всех цветов радуги и никак не мог отрастить солидные усы. Он никому не нравился, хотя очень старался. Иногда мне становилось его жаль, и, думаю, Роксанна пошла с ним на свидание именно по этой причине. А может, он просто воспользовался ее уязвимым положением. Она недавно рассталась с мужем. Хотя она считалась одним из лучших геммологов в Новой Англии, ей приходилось отказываться от заказов, так как забота о маленькой дочери, Рори, отнимала слишком много времени. Развод нанес серьезный удар по ее финансам, а в отчаянии люди совершают отчаянные поступки. Например, идут на свидание с мутным парнем или находят в интернете аспирантку по объявлению и сдают ей свободную комнату.

Мортимер, конечно, был лучше бывшего Роксанны, который врал ей и изменял, но их совместное будущее все равно представлялось сомнительным, тем более что на первом же свидании он начал называть ее «котенком» и не догадался, что ей это не нравится. Роксанна знала, что у них ничего не выйдет. Я тоже это знала. Судя по количеству подарков, захламлявших нашу квартиру, Мортимер был в отчаянии и тоже это знал. И все же он упрямо цеплялся за иллюзию, что Роксанна – та самая. Приходил раз в неделю или когда Рори забирал к себе ее отец. Возился с челкой перед зеркалом в прихожей и выкладывал подношения на алтарь Роксанны и ее идеального тела, доведенного до совершенства групповыми тренировками на велотренажерах. Он приносил ей импортный кофе в зернах, вино не из пакета и шоколадные конфеты, продававшиеся по семь долларов за штуку.

А одним роковым вечером принес первое издание «Дракулы» Брэма Стокера.

Справедливости ради скажу, что это был не подарок – он принес его похвастаться.

– Сегодня получили. – Мортимер достал книгу из кожаного портфеля и положил на стол. Макманаманы жили в Бостоне, но в Вермонте им принадлежал антикварный магазин средней руки, и Мортимер недавно отвлекся от своего основного занятия – непрошеных рекомендаций местных пивоварен и полей для гольфа – и взял на себя управление семейным бизнесом. – Потрясающе, правда?

Роксанна ахнула:

– Боже мой! – Она потянулась к книге – видимо, хотела провести пальцем по красно-золотым буквам на обложке, – но передумала и отдернула руку. – Это невероятно. Ты только посмотри на переплет!

– Ага. – Мортимер самодовольно ухмыльнулся. – Представьте, больше века назад, примерно в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, какой-то человек сидел у камина, курил трубку и читал эту книгу. А теперь она здесь, у вас на кухне. Можете представить?

– Нет, – ответила я.

Роксанна и Мортимер повернулись ко мне: первая взглянула на меня с удивлением, второй – с досадой.

– В смысле «нет»? – спросила Роксанна.

Я посмотрела на пресс для панини, который стащила с прошлой работы, из гастрономической лавки, и пожалела, что открыла рот.

– Думаю, это может быть подделка, – максимально нейтрально ответила я, хотя это была ложь. На самом деле я не сомневалась, что это подделка. Но, что бы там ни говорили мои родители, мне не нравилось разочаровывать людей.

– Думать можно что угодно. – Тон Мортимера, как обычно, был притворно-дружелюбным, но глаза враждебно прищурились. – Например, что Земля плоская, а облака – это зефир. Но это не значит, что это правда.

– Не значит.

Я пожалела, что не живу в параллельной реальности, где можно было бы просто выйти на балкон и спокойно съесть горячий бутерброд с сыром, забыв об этом разговоре. Но разве это не сделало бы меня беспечной эгоисткой? Я не могла промолчать, ведь Мортимер планировал продать эту книгу за сто тысяч. В лучшем случае пострадает его репутация, в худшем – его посадят.

Доброта порой жестока.

– Не значит, – повторила я, – но, с твоего позволения… – Я приблизилась, взяла книгу и открыла ее, не обращая внимания на сердитое лицо Мортимера. – Видишь, как приклеены форзацы? Конечно, нельзя сказать наверняка… – конечно, можно сказать наверняка, – но такую технику склейки не использовали в конце девятнадцатого века. Ровная прошивка, бумага… В Викторианскую эпоху применялась другая технология варки целлюлозы. И обрати внимание, как четко пропечатаны буквы, и еще… В общем, – я убрала книгу в портфель, и мне даже стало немного жаль Мортимера, – все, что я перечислила, подтверждает, что это подделка.

– Чего? Да откуда ты вообще знаешь, какие технологии варки целлюлозы применялись в Викторианскую эпоху! – У Мортимера вырвался нервный смешок.

– Веро – специалист по истории искусства, она учится в аспирантуре, – ответила Роксанна, возмутившись вместо меня. – Ее бабушка была реставратором. Но, Веро, ты не говорила, что она реставрировала книги.

Грейс скорее бы сжевала мастихин, чем позволила назвать себя чьей-то бабушкой, но я не привыкла обсуждать свое прошлое с посторонними и не знала, как еще объяснить роль, которую она сыграла в моей жизни. Аспирантура стала очередным поворотом моего извилистого пути: я переехала в новый город, завела друзей, влилась в местное сообщество и все такое прочее. Я пробовала сближаться с людьми, но все же чувствовала, что не стоит рассказывать им все.

– На самом деле она почти только книгами и занималась. Это самое востребованное в реставрации.

Мортимер посмотрел на меня так, будто видел впервые; как будто все это время я была невидимкой, а тут вдруг возникла из воздуха посреди гостиной. Сначала его взгляд упал на мой прямой пробор; затем он окинул с головы до ног мою долговязую фигуру и наконец опустился к моим босым стопам. Они с Роксанной были старше меня меньше чем на десять лет, но он смотрел на меня как на оборванца-карапуза, просившего каши.

– Тебя зовут Веро, да? – угрюмо спросил он.

– Да. – Вообще-то он знал, как меня зовут; мы, бывало, даже обменивались дежурными любезностями, пока я разогревала суп в микроволновке или резала салат. Но я прекрасно понимала, как люди, подобные Мортимеру, смотрят на мир, как и то, что они крайне редко замечают женщин, с которыми не хотят переспать. А я совершенно точно была не в его вкусе: выше его почти на голову, серебристые седые волосы, не слишком ровные зубы, пирсинг везде, где только можно, и гардероб, состоящий в основном из мешковатых бесформенных вещей. Я давно смирилась, что большинство мужчин, глядя на меня, испытывают оторопь, страх или равнодушие.

Мортимер оказался таким же, как большинство.

– А как ты смогла определить, ровная или неровная прошивка, стоя в другом конце комнаты? – спросил он.

«Потому что это настолько плохая подделка, что ее за километр видно», – подумала я, но вслух произнесла:

– У меня хорошее зрение.

– Неужели? И это твоя специальность? Изучаешь редкие книги?

– Не совсем. Я специализируюсь на рукописях позднего Средневековья.

– Хочешь стать профессором?

– Я…

– Вот видишь, в этом твоя проблема. Ты… – он ткнул в меня пальцем, – один раз сходила на занятие по теме, лишь косвенно связанной с твоим основным предметом, и считаешь себя лучше эксперта-букиниста, с которым моя семья сотрудничает уже пять лет! – Он замолчал, видимо рассчитывая, что я рассержусь и стану с ним спорить. Увидев, что мне нет дела до его истерики, он торжествующе улыбнулся и пробормотал: – Ох уж эти аспирантки. Все одинаковые.

Роксанна фыркнула и заметила, что она тоже была аспиранткой и защитила диссертацию по материаловедению, назвала его грубияном и сказала что-то еще, чего я уже не слышала, потому что вышла из комнаты. Я пошла есть свой вкуснейший горячий бутерброд с сыром на балконе, подставив лицо прохладному ветерку, что гуляет в Новой Англии ранней осенью, и накормила крошками храбрую парочку кардиналов, которые, как известно, образуют пары на всю жизнь. Я забыла об этом разговоре и вспомнила о нем лишь через два дня, когда вышла с семинара по педагогике и увидела Мортимера: тот стоял на позднем утреннем солнце и раскачивался, перекатываясь с пятки на носок. Он вглядывался в лица моих однокурсников и как будто кого-то искал. Заметив меня, он остановил свои поиски, а я даже не удивилась.

– Книга оказалась подделкой?

Он кивнул; его бледное лицо было еще бледнее обычного.

Я всегда считала себя довольно злорадным человеком, но это открытие не принесло мне удовольствия.

– Мне жаль, – искренне произнесла я. – Вам нужно найти эксперта получше. – Я собиралась пройти мимо, но он преградил мне дорогу.

– Да, нужно. – Он так бесцеремонно на меня посмотрел, что мне даже стало интересно: зачем Роксанна вообще согласилась с ним встречаться? Может, у нее стокгольмский синдром? Или у него на нее компромат? Должно быть, причина в этом, ведь он оказался еще большим придурком, чем я его считала.

– Увы, я слишком занята обучением в аспирантуре, о которой ты так уважительно отозвался.

– Для тебя это хорошая практика…

– Мне не нужна практика. – Я все-таки прошла мимо него и стала спускаться по лестнице. – Всего тебе…

– Я хорошо заплачу.

Увы, эти три волшебных слова могли заставить любую аспирантку задуматься. Нам всем нужны были деньги. И даже тем, кому они были не нужны, лишние деньги всегда пригодились бы. Несмотря на гребные клубы, каменные плиты с вырезанными на них латинскими девизами и тридцатипятимиллиардный бюджет, на стипендию Университета Рокхейвена было никак не прожить.

И почему никого не интересовали эти расхождения в цифрах?

– Это правда? – спросила я. – Ты сможешь платить?

– Да.

– Сколько?

– Достаточно. Более чем.

Итак, романтические отношения Мортимера и Роксанны не дожили до зимней сессии, зато стали началом нашего с ним долгого и плодотворного сотрудничества.

Первые три года аспирантуры прошли монотонно и непримечательно: невероятная удача для той, кто предыдущие двадцать лет жизни притягивал к себе различные драмы и несчастья, подобно сверхмощному магниту.

В свою защиту могу сказать, что отчасти это было неизбежно. Не моя вина, что мои родители были мелкими преступниками, чьи отношения складывались по токсичному сценарию: они сходились, вместе промышляли мошенничеством, затем облапошивали друг друга, расходились, снова сходились, и все начиналось по новой. Но такое воспитание не могло не оставить на мне отпечаток, ведь меня растили двое людей, для которых «любить» и «уважать» означало «заставить другого внести залог и смыться».

Теперь, после всего случившегося, я иногда спрашиваю себя: не мое ли воспитание помогло мне быстрее смириться с тем, что произошло после моего переезда в Вермонт? Могла ли эта история случиться с кем-то другим? Детство в дисфункциональной и нестабильной среде учит во всем видеть выгоду, быть находчивой и понимать, что моральные принципы созданы для того, чтобы их нарушать. К пубертату я уже освоила несколько видов мелкого мошенничества: продавала липовые лотерейные билеты, краденую электронику, меняла ценники на товарах. Странно, что попалась только в пятнадцать. Склонность к криминалу была у меня в крови, хотя после того, как меня поймали с поличным, я старалась быть паинькой и почти не общалась с родителями.

– И вот почему. – Грейс, которая просматривала все бесплатные журналы, что подкидывали ей на крыльцо, и ни за что не смогла бы отличить настоящую новость от хвалебной рекламной статейки, однажды взглянула на меня из-под антикварного зеленого абажура и показала мне заметку, которую читала. – Ты знала, что люди с гипоактивной амигдалой более беспечны? А функция амигдалы передается по наследству.

– Не знала.

– Думаю, твоя проблема именно в этом.

– А может, мне плевать на мораль, потому что я слишком бедная?

– Нет, дело в твоем мозге. Он предрасположен к мелкому криминалу!

– С каких пор ты нейробиолог? – спросила я. – Давай, Грейс, объясни, что такое амигдала.

Она достала руку из кармана заляпанного краской фартука и отмахнулась от меня. Я сдержала смешок.

В доме Грейс я всегда была гостьей, хотя свободно распоряжалась содержимым ее холодильника и оставалась сколько хотела. На втором курсе я отказалась от общежития и стала ездить в Университет Теннесси из ее дома.

– Тебя никто не приглашал, – ежедневно напоминала мне она. – Я люблю жить одна. И если бы хотела, чтобы под ногами путалась малышня, нарожала бы своих!

– Общежитие стоит очень дорого; спасибо, что помогаешь экономить, – невозмутимо отвечала я.

Мы обе знали, что ей все труднее самой справляться по дому. Она часто забывала есть и пропускала прием лекарств. А где та книга о печатных формах, которую она читала? Нет, не может быть, чтобы она выбросила ее много лет назад, я что, считаю ее идиоткой? Ну и молодежь пошла. Грейс была непростым человеком и даже, пожалуй, неприятным, но она открыла передо мной дверь своего дома (буквально) и протянула неласковые худые руки (метафорически) навстречу проблемному нелюбимому ребенку, а теперь этот ребенок был не против остаться и заботиться о ней. Она умерла во сне, когда я училась на четвертом курсе, – это случилось в октябре, и накануне вечером она в ясном уме обсуждала со мной костный клей, которым ремесленники во Франции девятнадцатого века склеивали переплетный картон. После ее смерти у меня не возникло ощущения, что я избавилась от обузы.

Я ощутила только пустоту и глубокую неприкаянность.

Мне исполнился двадцать один год, от окончания колледжа меня отделяло всего несколько зачетов, и я вела вполне законопослушную жизнь. Не считая нескольких знакомых по интересам и геймеров, целыми днями рубившихся в HALO, которых я иногда приводила домой, я была очень одинока. Заглядывая в себя, я видела лишь отсутствие цели и мотивации планировать будущее, которое, как доказывал весь мой прошлый опыт, могло обернуться любой катастрофой, несмотря на все мои попытки наладить свою жизнь. В этом море бесцельности и одиночества лишь одна вещь стояла особняком – искренний интерес к истории искусства.

И я подала заявку в Рокхейвен.

Меня приняли.

Я стала думать, ехать или нет.

Таким, как я, в аспирантуре было не место, и никакие брошюры и инициативы для студентов из групп риска не могли убедить меня в обратном. Однако, напомнила я себе, притворство было у меня в крови. Если кто и мог преодолеть синдром самозванца, так это реальный самозванец. И вот я переехала в Вермонт и научилась жить с закатами в четыре часа дня и лютыми зимами, за которыми следовала бесконечная грязная весна; с жуткими ценами на жилье и постоянными благотворительными лотереями, которые, похоже, являлись здесь, в Новой Англии, каким-то ритуалом посвящения, о чем я не преминула сообщить Роксанне.

Университет Рокхейвена был престижным заведением с длинной историей академических достижений, и, как мне ни хотелось ненавидеть его пижонскую элитарность, кампус меня очаровал: прежде я видела такое только в кино.

– Восемьдесят процентов аспирантов, которым ты будешь ассистировать, – несносные ублюдки, – поделился наблюдением приятель со второго курса в середине первого семестра. Мы сидели на скамейке во внутреннем дворике. – Тебе приходилось общаться с богатыми? – спросил он.

Едва ли под «общаться» он имел в виду «разводить их на деньги», поэтому я ответила:

– Не особо.

– Полюбуйся.

Нас окружали богатые наследники в куртках «Барбур»: они не спеша потягивали дорогущий латте на кокосовом и опаздывали на занятия уже на двадцать минут. Не отрываясь от экранов, они толкали тяжелые двери и исчезали в сияющих мраморных коридорах.

– А что с ними? – спросила я.

– Ведут себя так, будто весь мир им принадлежит.

Он был прав: многие аспиранты Рокхейвена были детишками с трастовыми фондами и, кажется, считали здешних профессоров своими няньками, которых их папочки самолично отобрали, чтобы те изредка стимулировали их интерес, но в целом не слишком надоедали. Они любили рассказывать о каникулах, проведенных на семейной вилле на Сент-Барте; периодически у них случались вспышки увлечения искусством, но вскоре они перегорали, поспешно записывались на магистерские программы и после окончания получали гарантированную – и чаще всего скучную и бессмысленную – работу в финансовой корпорации. Но такими были не все. Каждый семестр я встречала одного-двух ребят, напоминавших мне меня: плохо одетых, чувствующих себя здесь не в своей тарелке, замкнутых. Я специально их высматривала и, когда мне удавалось их найти, чувствовала, что мое пребывание здесь не совсем бессмысленно. Вынужденное соседство с избалованными барчуками было моей платой за возможность сидеть в уютных библиотеках со стеллажами из красного дерева или греться у камина в обеденном зале с потолками, как в соборе.

Первые несколько семестров меня бросало в крайности: я то романтизировала свою новую университетскую жизнь, то скептически закатывала глаза. Готическая колокольня поражала воображение, но я отказывалась верить, что во время выпускных экзаменов в ней бродит призрак студента, так и не дописавшего диссертацию. Каменные мемориальные доски на каждом углу казались немного чересчур, а твидовые пиджаки раздражали бы меньше, если бы среди них то и дело не мелькали флисовые кофты. В целом, думая о тех годах, я с наибольшим трепетом вспоминаю сонные туманные утра и кожаные кресла, мягко скользящие по персидским коврам цвета ржавчины, булыжные мостовые, блестящие от дождя в свете вечерних фонарей, запах опавших листьев и чернил для перьевой ручки в кабинете моего научного руководителя, куда я приходила раз в неделю.

Когда я выбрала своей специализацией историю искусства, в моей группе было семь человек, но за следующие пару лет все ушли: устроились на работу в школы и музеи, уехали жить обратно к родителям или попросту отказались тратить время на получение ученой степени, которая к моменту окончания аспирантуры стоила бы меньше бумаги, на которой напечатан диплом.

На третий год я осталась одна. Тут уж даже такая одиночка, как я, невольно заскучает, и именно поэтому антикварная лавка Макманаманов стала для меня если не домом – до этого было еще далеко, – то чем-то очень похожим.

Все время, что я работала в лавке, Мортимер донимал меня своим присутствием. Типичный представитель породы богатеньких сынков, не добившихся ничего, хотя у них было все, он все же заслужил мое уважение по одной причине: когда его отец решил продать антикварный бизнес, Мортимер уговорил его передать ему управление лавкой, сославшись на «семейное наследие». «Кому? Тебе?» – ответил его папаша (используя чуть более нецензурные выражения) и бесцеремонно расхохотался, после чего Мортимер поклялся доказать ему, на что он годен.

Такая мотивация была мне понятна; ее я уважала. Что я никак не могла уважать, так это его полное невежество в антикварном деле. Впрочем, я научилась смотреть на это сквозь пальцы, потому что, помимо Мортимера, в лавке Макманаманов обитало несколько весьма эксцентричных и замечательных персонажей, и я была в восторге оттого, что ему удалось собрать вокруг себя такую невероятную компанию.

Одним из них был Сайрус, лысеющий малый средних лет, умевший определять подлинность монет. От него постоянно пахло мазью от ревматизма, и он рассказывал о войнах, завершившихся пятьсот лет назад, так, как будто лично в них сражался. Угрюмая и грубоватая реставраторша Люсиль на всех смотрела волком, но в перерывах сидела в подсобке, листала ролики про спасение собак и пускала слезу. Элиас, студент местного бесплатного колледжа, больше похожий на участника родео, чем на продавца антикварного магазина, работал по выходным и сидел за прилавком, склонившись над учебниками.

Я приходила два-три раза в неделю в свободное от занятий время и оценивала книги. К моему приходу всегда заваривали горячий чай – улун в керамической чашке с рельефными листиками плюща и маленькими красными грибочками. Я присвоила ее еще в первую неделю. Чай заваривала Ванда, управляющая. Она начала работать в лавке до рождения Мортимера и знала каждый ее уголок, все места, где упрямо разрасталась паутина, и все непроданные пепельницы. Она приветствовала меня с открытой и непринужденной теплотой, какую я не привыкла видеть в свой адрес; широко улыбалась, отчего ее пухлое лицо казалось еще круглее, обеспокоенно спрашивала, не холодно ли мне в куртке и не промокает ли та, и неизменно добавляла: «Веро, ты голодная?»