скачать книгу бесплатно
Обернуться хочется нестерпимо, у Варвары даже спина начинает ныть от напряжения. Она кладёт руки на клавиатуру, чтобы ответить Оскару, но какое там ответить, если даже прочитать его сообщение у неё толком не получается. Взгляд скользит по строчкам, а смысл ускользает – классика жанра.
За спиной шелестят бумаги. Наверное, это Янка, привалившись бедром к краю стола, сдвигает свои вечные бумажные горы – черновики вперемешку с чистой бумагой, и смятые номера тех бесчисленных газет, которые она выписывает, «чтобы быть в курсе», и постранично разодранные копии их собственного журнала. Что-то скользко шуршит: так ткань спортивной куртки сминается под ладонями.
Янка гладит Егора по плечу. Варвара знает: она ему вместо матери. А матери у них нет, и отца тоже нет. Отец бросил их, когда Егор и в школу-то ещё не ходил, и с тех пор о нём ни слуху, ни духу, а мать шагнула в окно четыре года спустя. Варвара её не осуждает: оказавшись в одиночестве с двумя детьми на руках, сломаться не сложно, а открытые окна всегда манят слишком сильно, да и данных слишком мало, чтобы делать какие-то выводы, а впрочем, ей и выводы не нужны. Достаточно знать, что даже Янка не держит на свою мать обиды, вспоминает исключительно с теплом и любовью.
Им пришлось тяжело, чего тут скрывать. Варвара не может себе представить, как тяжело им пришлось: она росла в полной семьей, идеальной – как всё чаще понимает теперь, стоит только оглядеться по сторонам и немного прислушаться к тем ужасам, которые о своём детстве рассказывают переломанные родительской нелюбовью… Взрослые люди, годами, нет, десятками лет, пытающиеся себя полюбить, вернуть на место самооценку, разрушенную отцовской или материнской жестокостью, грубыми фразами, нелюбовью и нежеланностью… Или наоборот, желанностью, неподъёмным грузом ожиданий и каменно-тяжёлых надежд. Впрочем, как раз этого в Янке и Егоре нет. Они не сломанные, и даже не целые, а скорее цельные – сразу оба, и с самооценкой у них всё в порядке, просто пахать им пришлось в пять раз тяжелее, чем всем остальным.
И это Янка впихнула Егора в спортшколу – просто чтобы он мог где-то проводить время, пока она пыталась одновременно учиться и зарабатывать, и она же не всегда могла забирать его оттуда, так что с самого начала девятилетний пацан через полгорода катался один – на автобусе и на метро туда, на метро и на автобусе обратно. Сильные, самостоятельные, оба Архипова такие, а Янка ещё и настоящая трудоголичка – как взяла бешеный темп в те свои девятнадцать, так до сих пор и вкалывает без остановки, откуда только силы берутся. Лучшая продажница из всех, кого Варвара знает, из всех, с кем ей когда-либо доводилось работать: однажды она разовьёт свой бизнес до международной империи или встроится в чей-то уже существующий и отожмёт его под себя, можно поклясться на крови – так и будет.
– Ладно, – говорит Янка, пока Егор всё так же молчит. – Рано складывать лапки, надо барахтаться.
Это её любимая фраза. Надо барахтаться. Сбивать лапками масло из сметаны, как лягушка в той притче, чтобы потом прямо по этому маслу и выбраться из кувшина, не утонуть.
И, если она так говорит, то Егор, очевидно, оказался в кувшине.
Варваре приходится прикусить губу, чтобы не обернуться и не спросить. Она, на самом деле, не так уж и много знает о нём. Или много, смотря с какой стороны посмотреть. Знает, как он целуется и что нужно сделать, чтобы дышать он начал хрипло и сорвано, знает, что родинки у него на животе складываются почти равнобедренным треугольником, и что на икре у него длинный рваный шрам – разрезали коньком на тренировке, так он говорил, и что если тогда ему было семнадцать, то теперь, получается, девятнадцать… И что он – Янкин младший брат, разумеется, и ездил через полгорода один – сначала на автобусе, потом на метро, и это только туда, а обратно – наоборот, ну и в общем-то всё.
Большего она о нём и не знает. И не хотела знать никогда, потому что в её планы даже спать с ним изначально не входило, какие там душевные тонкости.
На мониторе мелькает ещё одно, новое сообщение. Оскар шлёт ей вопросительные знаки вдогонку.
Она тяжело вздыхает, пытаясь сосредоточиться, и утыкается взглядом в экран.
Здравствуйте, пишет ей Оскар (и это хорошо, потому что Варвара ненавидит, когда собеседники сходу переходят на ты). Мне очень приятно, что вы высоко оцениваете важность моей работы (тут она почти не наврала, ведь организовывать мероприятия для городской молодёжи – действительно важно, с одним только маленьким уточнением: она на его мероприятиях не бывала ни разу), и, конечно же, он согласен как встретиться (в любую из указанных ей дат), так и рассказать ей о ресторанных днях всё до мельчайших подробностей. Если она захочет, она даже может взять с собой фотографа.
Довольно смешная формулировка.
О, думает Варвара, если я захочу, я смогу взять с собой кого угодно.
Но она не отвечает Оскару уже десять минут, и он – да, шлёт ей вопросительные знаки вдогонку.
– Я не знаю, что делать, – тяжело говорит Егор у неё за спиной, и слушать его разговор со старшей сестрой внезапно становится не то, что неправильно, а просто невыносимо.
К чёрту указанные мной даты, пишет Варвара. Как насчёт сегодня?
Ответ приходит сразу же. Он более чем согласен.
Она встаёт, почти вскакивает, торопливо сгребая в сумку ручку и блокнот (да, человечество давным-давно изобрело диктофоны и даже заботливо встроило один такой прямо в мобильный телефон, без которого она никуда, но человечество ничего не может поделать с тем, что думается ей лучше всего, когда она водит обычной ручкой по обычной бумаге, а блокнотов у неё тысячи, нет, даже тысячи тысяч) и, сорвав со спинки своего стула тёплый платок, принимается наматывать его вокруг шеи – так быстро и резко, будто пытается себя задушить.
Внутри платкового кокона душно и шумно, но голос Янки пробивается даже сквозь толстую шерсть, даже сквозь её нежелание слушать.
– Не надо сейчас ничего делать, – говорит Янка. – Выдохнуть и подождать. Погулять. Подумать.
Пальто сваливается с вешалки Варваре прямо в руки, и она быстро набрасывает его на плечи.
– Я не могу больше думать, – тихо отвечает Егор, когда она принимается уже за последнюю пуговицу. – У меня башка взрывается думать о том, что дальше.
Она наконец-то решается посмотреть на Архиповых.
Брат и сестра, оба светловолосые, но всё равно совсем друг на друга непохожие, смотрят друг другу в глаза, и Янкина рука лежит у Егора на плече – то ли пытается поддержать, то ли сама за него держится, чтоб не упасть.
Янка кривится, отчего все черты лица мельчают, собираясь в одну точку, сползаясь друг к другу.
– Не надо думать о том, что дальше, – говорит она. – Подумай о том, чего тебе самому хочется.
Егор смотрит на неё почти непонимающе, как будто не знает, что это вообще такое – руководствоваться собственными желаниями, и Варвара отворачивается.
– В какой-то степени, это свобода, – уже набросив сумку на плечо и направляясь к двери, слышит она голос Янки (а может, просто придумывает), – и ей нужно воспользоваться… правильно.
– А как правильно? – шёпотом спрашивает Варвара куда-то в платок.
Платок, конечно, не отвечает.
3. Рая
Проходит несколько дней прежде, чем она решается вернуться на каток. Не кататься, конечно, а так – забрать свои вещи и узнать, какие конкретно формальности нужно соблюсти, чтобы всё наконец-то закончилось.
С вещами она сглупила, конечно. Оставила в своём шкафчике олимпийку, и наушники, и пустую бутылку для воды, как туристы бросают монетки в фонтан: чтобы вернуться. На случай, если Олег передумает или ей удастся его уговорить.
Она сама передумала уговаривать уже по дороге домой.
Если перспективная пара вдруг решает разойтись и найти себе новых партнёров, на защиту единства обычно встают и тренеры, и родители. Если пара очень перспективная, то ещё и федерация фигурного катания региона или сразу страны. За девять совместных лет им с Олегом удалось сперва пробиться в юниорскую сборную через череду городских и региональных первенств, посмотреть которые приходят только родственники, друзья и члены команды, а потом – после двух удачных сезонов попасть в основу команды и, соответственно, на все главные старты. Постепенно, шаг за шагом они улучшали свой результат, поднимаясь всё выше и выше, от обидных четвёртых мест на этапах Гран-При до победы в мясорубке национального первенства, и вот, буквально две недели назад на их шеях заблестели самые главные медали – медали юниорского чемпионата мира.
Высшей пробы медали.
То есть, конечно, самая главная награда для любого спортсмена – это олимпийская, причём золотая, но сейчас, на данном этапе, пока они ещё выступали по юниорам, золото этого чемпионата было всем, о чём можно мечтать. Да даже серебро было бы всем, о чём можно мечтать (а бронза висела у них на стене ещё с прошлого года), потому что оно было бы завоевано вместе.
Вместе – всегда было для неё ключевым словом. Видимо, исключительно для неё.
Так что да, их результат можно назвать хорошим (до выдающегося им бы ещё несколько лет покататься по взрослым), даже перспективным (неизвестно, как бы оно повернулось в сеньорской карьере, но определённые имя, и репутация, и любовь судей у них уже были), вот только вряд ли кто-то станет бороться, чтобы сохранить этот результат. Тренеры и родители – за перемены, а федерации, по большому счёту, плевать: хороших пар при справедливом разделе хватило бы на три сборных команды. Среди юниоров подрастают новые лидеры, и если брат и сестра Август уйдут, то уже в следующем сезоне их лидерское знамя подхватят другие. Половина взрослой сборной – уверенная элита, мощнейший и стабильнейший топ, и не так уж и важно, с кем Олегу придётся обвыкаться в этой элите, с ней или кем-то ещё.
Её отсутствия никто не заметит.
Винтик. Деталь. Реквизит.
Морская пена, если вспоминать про Русалочку.
До ближайших Олимпийских Игр, до олимпийского сезона остаётся два года, и этого времени Олегу хватит на то, чтобы скататься с новой партнёршей, приблизиться к лидерам сборной и твёрдо, как вкопанным, встать на подхвате. А потом, уже в следующем цикле, когда ведущие пары страны, получив свои медали, закончат карьеру, останется только подойти и взять первый номер. А если ведущие пары страны не закончат, то можно будет просто подойти и побороться за этот самый первый номер, если не в первый же постолимпийский сезон, то потом, уже ближе к новой Олимпиаде…
Да, у Олега есть время… А вот есть ли хоть что-нибудь у неё?
И – нужно ли ей вообще, чтобы у неё хоть что-нибудь было?
Говорят, за пределами катка тоже есть жизнь и вроде как не слишком плохая. Жизнь, о которой она успела узнать не очень-то много, пусть и нельзя сказать, что нормального детства у неё не было. Но даже это не главное.
Суть в том, что ей, пожалуй, никогда не приходилось делать свой, самостоятельный выбор. Её отдали в фигурное катание, когда ей едва исполнилось четыре, о какой самостоятельности тут может идти речь? Больше того: её отдали в фигурное катание по остаточному принципу, просто чтобы было удобнее (хотя изначально планировали художественную гимнастику, а с выразительными руками, с её хрупким телосложением, как не раз отмечали эксперты, можно было бы и в балет).
С выразительными руками и хрупким телосложением можно жить и обычную жизнь. Безо всякого там балета, безо всякой там художественной гимнастики. Без фигурного катания. Без спорта вообще.
Можно забрать документы из института физической культуры и спорта, куда она поступила в прошлом году сразу после окончания школы (в которую не очень-то ходила, но тем не менее успела натерпеться издевательств от одноклассников) и поступить куда-то ещё. Попробовать себя в любой другой сфере, от стоматологии до, скажем, театра. Или юриспруденции. Или там биологии: за оставшиеся пару месяцев проштудировать все учебники, какие только найдутся, и сдать вступительные экзамены, и отучиться, и уехать куда-нибудь на крайний север – изучать карликовые деревья, или плосконосых северных оленей, или вечную мерзлоту, что угодно.
Возможностей открывается масса, и Рая занимается тем, что отчаянно врёт себе, будто они её не пугают.
Ну, может быть, по сравнению с посещением катка они пугают её не так уж и сильно.
Там, внутри, уже забрав свои вещи, она не может отказать себе в сомнительном удовольствии – пройти по тёмному коридору ко льду и, не выходя на свет, посмотреть тренировку Олега и Златы. Про выразительные руки и талант к музыкальной интерпретации Рае говорили не раз, так часто, что уже надоело, но она и не знала, что в восемнадцать в ней откроется новый дар, новое умение – умение точно знать, как причинить себе боль. Она, разумеется, прекрасно помнит, во сколько начинается ледовая тренировка, и знает, что если по времени ничего не изменилось, то можно успеть аккурат к её середине (когда даже вечные опозданцы уже выйдут на лёд и её присутствия в узком коридорчике никто не заметит). И да, по времени действительно ничего не изменилось, и эта стабильность – ещё один уверенный способ сделать себя самым несчастным человеком на свете.
Есть она или её нет, это не имеет никакого значения. В планетарной системе, где всё вращается вокруг Олега, кроме планеты-спутницы ничего не меняется: расписание остаётся всё тем же, раздевалка остаётся всё той же, тренеры остаются всё теми же…
Он сам остаётся всё тем же.
Даже из своего укромного места Рая видит его так, будто он катается от неё в нескольких сантиметрах. Всё тем же движением он откидывает свою тёмную чёлку с высокого бледного лба, и так же нетерпеливо дёргает локтем, и так же очевидно выдыхает перед тем, как со всей скорости броситься в твиззлы.
Он даже за руку Злату берёт точно так же: властно, уверенно, так, что его ладонь оказывается сверху, а пальцы не переплетаются с её пальцами, но тепло, уютно обхватывают, защищая со всех сторон, и изнутри оно ощущается примерно как вывих, только располагается этот вывих где-то в груди.
Так, вывихнутая, она и уходит – на чужих, незнакомых ногах добирается до кабинета директора, чтобы там написать заявление об откреплении от спортшколы, и пишет его чужими, незнакомыми пальцами. Непослушные пальцы с трудом держат ручку и не могут толком убрать выпавшие из пучка волосы с глаз, но, по крайней мере, ей удаётся не разрыдаться.
Вообще-то, если честно, ей совсем не хочется плакать.
Она держится ровно, спокойно, уверенно. Держать лицо даже во время обидных поражений (раньше ей казалось, что нельзя придумать ничего хуже четвёртого места, но теперь она, конечно, понимает: ошибалась, ещё как ошибалась) – ещё один талант, без которого невозможно представить хорошую фигуристку, да и спортсменку вообще, поэтому Рая изо всех сил делает вид, что с ней всё в порядке.
Встреченный в коридоре Валерка одобряюще улыбается ей – глазами, губами и каждой веснушкой, и у неё получается выдавить улыбку в ответ. Даже нет, не «выдавить», а вполне себе «подарить».
Валерка – самый солнечный человек на Земле, и не улыбаться ему в ответ – настоящее преступление.
– Тебя здесь не хватало, – говорит он с теплом, явно собираясь добавить что-то ещё, но Рая не позволяет.
– Я ухожу, – говорит она.
Ей не хочется быть жестокой, но жестокими, наверное, можно назвать оба варианта: сказать или не сказать, признаться или не признаться.
Валерка всё ещё улыбается, но только губами. Глаза у него становятся тёмными, настороженными.
– Ты имеешь в виду «мне пора, я побежала, отойди с дороги, но завтра после тренировки обязательно меня разомнёшь» или «я забрала документы, завязала с фигурным катанием и больше мы никогда не увидимся»?
Из чужих уст «завязала с фигурным катанием» звучит почти не страшно, почти привлекательно, но что-то внутри всё ещё не даёт ей окончательно на это решиться.
Рая качает головой.
– Ухожу из школы, – и, поддавшись неожиданному порыву, добавляет: – Я не знаю, что дальше.
Уже через секунду она практически жалеет о сказанном. Точно пожалеет, если Валерка начнёт её утешать, или успокаивать, или заверять, что все великие люди проходили через что-то подобное и нужно только одно: не сдаваться.
Проблема в том, что она – не великая. Если она сдастся, никто не заметит.
Впрочем, Валерка ничего такого не говорит. Только снова улыбается:
– Зато я знаю. – И, взяв её за руку, тянет вглубь коридора, к своему кабинету. – Давай, раздевайся.
Он держит за руку совершенно по-особенному – за запястье, как будто ловит её ускользающий пульс, не давая ему бусинами рассыпаться по холодному полу. Раздеваться перед ним абсолютно привычно, так что Рая, не думая, стягивает сначала толстовку, а потом майку – мятую, грязную, ту, в которой спала, и следом за ней – потёртые джинсы. Одежда летит в сторону, туда, где прямо на полу уже примостились её сумка и куртка.
Рая не стесняется: спорт на корню убивает любое стеснение, просто стоит перед Валеркой, опустив руки, и ждёт указаний.
– На кушетку, – говорит он.
Подчиняться легко и приятно. Не нужно думать, что делать, нужно просто делать – и всё.
На знакомой кушетке, под знакомыми руками, глядя на знакомый пейзаж в знакомом окне, Рая наконец-то может расслабиться. Сильные, уверенные пальцы проходятся по всем её мышцам, выбивая усталость и напряжение, а вместе с ними – и боль, и ей становится жаль, что нельзя раскрыть грудную клетку и попросить Валерку – вправить вывих! – помассировать сердце, потому что он, кажется, единственный в целом мире человек, которому не наплевать.
За последние несколько дней она и забыла о том, как хорошо, когда кому-то не всё равно.
Рая не очень-то верит в теорию о том, что если случилось что-то плохое, то следом обязательно случится что-то хорошее, но вот теория о том, что если случилось что-то хорошее, то буквально через пару минут можно смело ждать чего-то плохого, никогда не подводит. И для того, чтобы описать плохое, достаточно всего лишь трёх букв.
Д.
О.
М.
Дом – там, где любимые люди. Дом – там, где сердце. Вместо сердца у неё теперь вывихнутый булыжник, а любимые люди не кажутся больше любимыми. Рая не разговаривает с братом, и он тоже не особенно стремится с ней разговаривать. Стыдится собственного поступка? Хотелось бы верить.
Но как, как может вся близость, вся проверенная годами, отточенная годами, наработанная годами близость пропасть в никуда буквально за несколько секунд, достаточных для того, чтобы сказать, что дальше он собирается двигаться без неё?
Должна ли она считать себя плохой, злопамятной, никчёмной, если не может пожелать брату успеха, не может поздравить его со сделанным выбором, может только проходить мимо него, будто они незнакомы, в душе желая то ли вцепиться ему ногтями в лицо с криками о том, какой он предатель, то ли вцепиться пальцами в его плечи и заявить, что никогда, никогда, никогда не отпустит, и если он собирается кататься со Златой, то им придётся придумывать новый вид – катание втроём, ведь она не исчезнет, не отступится, не перестанет…
Рая молчит, и Олег тоже молчит (не отводит виновато глаза, не пытается подкараулить её возле комнаты), и – самое страшное – родители тоже молчат.
– Почему? – так она спрашивает у матери в первый же день, зарёванная, взъерошенная, намеренно забывшая в раздевалке олимпийку, наушники и бутылку с водой, только бы вернуться туда, только бы узнать, что Олег передумал.
– Так будет лучше, – отвечает ей мать, пожимая плечами. – Ты тоже можешь найти себе другого партнёра. Или сосредоточиться на учёбе. Или, ещё лучше, выйти замуж.
Поверить своим ушам Рая не может.
– Серьёзно? – спрашивает она, не успевая поймать себя за язык.
Возраст, когда она перечила родителям и по любому поводу ругалась с ними, давно позади, но волна, поднимающаяся изнутри, приходит однозначно из прошлого: то же самое ощущение обиды, то же самое ощущение беспомощности, то же самое знание – тебя не будут слушать, за тебя уже давно всё решили.
Она не видит никакого смысла терпеть всё это дальше.
Она вообще мало что видит, потому что перед глазами всё расплывается – то ли от слёз, то ли от злости.
Мать вздыхает устало, отталкивая время ещё дальше, даже не к подростковому периоду, а к пятилетнему возрасту, и говорит так медленно, словно у её дочери проблемы с пониманием человеческой речи:
– Ты же знаешь, – многозначительная пауза, во время которой из чистого противоречия так и хочется крикнуть: «Не знаю!», – мы отдали тебя в фигурное катание только потому, что так было удобнее, чтобы забирать вас обоих из одного места. Но ты могла бы реализовать свои таланты как-то иначе, сделать совсем другой выбор. Я ведь никогда не спрашивала тебя, чего ты по-настоящему хочешь…
И снова: поверить своим ушам решительно невозможно. Взвесить свои слова перед тем, как они повиснут в воздухе, тоже.
Даже если сама Рая думала о чём-то подобном, из уст матери такие слова звучат издевательством.