
Полная версия:
Далекое завтра
– А! Шестьсот Первый! – Антон вздрогнул и повернулся. Тысяча Шестнадцатый выглядел ещё тошнотворней. Полутона неяркого освещения не могли растворить пятнистую постаревшую кожу. Видимо, Власову не удалось скрыть эмоции, Павлов заметил, снова широко ухмыльнулся и хлопнул биоина по плечу. – Ничего! Привыкнешь! Человек ко всему привыкает! Привык же жить в стеклянном шаре? Нам сюда, – Семён указал на развлекательное заведение. «Территория танца» зазывно махала руками дико танцующего мужчины.
Антон долгие секунды пытался подтолкнуть себя к бару, но выходило плохо. Какая-то внутренняя преграда не пускала Власова к походу в подобные заведения, и не то чтобы он не пытался, но некая несвойственная ранее нерешительность овладела телом. Семён оглянулся на топчущегося на месте биоина и рассмеялся.
– Да не пугайся ты так, парень! Ничего криминального в нашем разговоре не будет. Пойдём, хватит мяться словно двадцатилетний! Первый шаг ты давно уже сделал. Да и сколько тебе? За семьдесят уже? Будто я не знаю… – он подмигнул. – Так чего останавливаться?
А действительно: дискомфорт, ощущение нехватки чего-то, поселившееся последнее время внутри, и было первым осознанным шагом. Шаг не самого́ Антона, а его внутреннего «я», тела, пожелавшего понять неприятные для себя ощущения, и мозга, обнаружившего необычные воспоминания. И только поняв, что стоит напротив вывески «Танцующего мужчины», в нескольких сотнях ярусах ниже его жилого уровня, Власов осознал: так и есть. Он уже сделал не один шаг, а как минимум несколько просто гигантских шагов в сторону нового знания, почему биоину вдруг стало некомфортно жить. Просыпаться с утра, заниматься необходимой работой, развлекаться вечером тысячей и одним способом. И Антон чувствовал, что подобрался близко к тайне. Хоть внутри раковины улитка ворочалась и сопротивлялась, никак не желая выбраться наружу, и сделать последний, самый маленький шажок за этим неприятным бородатым человеком, отчего-то решившим не сопротивляться старости, медленно растекающейся теперь по лицу.
Но вдруг следуя внезапному порыву, Антон отбросил мысли и шагнул за Семёном.
***
Слишком громкая пульсирующая музыка накрыла с головы до ног, поселилась внутри, надулась огромным пузырём и лопнула где-то в голове, лишив мыслей. Антон больше ничего не слышал, кроме этой всепоглощающей музыки, бьющейся о стены и головы танцующих. А перед глазами извивающиеся тела во вспыхивающей сотнями разноцветных лучей темноте; силуэты, изменяющиеся вместе со вспышками; люди, выныривающие из тех силуэтов, если к ним слишком приблизиться. Красивые и молодые, и кажущиеся застывшими от ярко вспыхивающего света, Аполлоны, сошедшие с небес; очерченные игрой света божественные: кто-то неистово танцует, пытаясь обогнать вспышки; кто-то находит убежище во тьме, почти не нарушаемой светом – глаза не способны угнаться за всполохами мельтешащих лазеров, оттого переплетённые жарким танцем фигуры словно застывают перед глазами. Приходится постоянно нырять меж человеческих тел – они в трансе, они могут не заметить и напрочь снести зазевавшееся тело, растоптать и растереть в пыль, или прилипнуть, захватить и ввергнуть в хаос бушующей танцевальной страсти. Но сегодня не её день. Антон, как может, душит улитку, корчащуюся внутри судорогами протеста, и унимает желание, взрывающееся в теле при виде энергично отплясывающих танцоров, и упрямо идёт за Семёном. И вот он уже почти теряет сияющий в свете лазеров комбинезон, кто-то в пылу танца шмякает Антона по голове, отчего прямые лучи искажаются и расплываются. Чужие руки подхватывают биоина, обнимают, когда это не нужно, тянут на танцпол, шевелят, теребят, пытаются заставить двигаться, стараются вытянуть, добыть из Антона энергию, Власов отталкивает их, хочет вывернуться, почти сдаётся, когда кто-то вытаскивает Антона из гущи обезумевших в экстазе тел.
Комната два метра на два, погруженная во тьму; слабые лампы-диоды, рассыпанные по потолку россыпью звёзд; полукруглый диван вокруг стола, отражающего свет «далёких звёзд на небосводе», естественно – иллюзия. А комната слишком тесна для простого разговора, она не для этого, она для развлечений и выпивки.
Семён – предатель! Он хитростью затащил неуверенного в себе мужчину в развлекательный бар. Уловкой. Каким-то способом понял, что Антон испытывает терзания. Биоин почувствовал нехватку воздуха, хотел выйти из мизерной комнатушки, но не нашёл двери. Заметался.
– Спокойно, Шестьсот Первый, – в полутьме яркой улыбкой расплылся голос Семена: явно чем-то флуоресцентным напомажены губы… Пульсирующая музыка осталась где-то там, за стеной. Лишь неясный гул напоминал, что за тонкой композитной переборкой вечеринка. – Мы не будем развлекаться. Присаживайся.
Но Антон не двигался, так и стоял, прижавшись к противоположной от Павлова стене. Тогда Семён заговорил, тихо и спокойно, размеренно и слегка лениво.
– За нами постоянно кто-то смотрит, – он задрал голову, как бы указывая на диоды-звезды, или ещё выше, за потолок, напичканный лампочками. – Ты об этом не задумывался?
Биоин лишь пожал плечами, а Семён хмыкнул и продолжил.
– Там, наверху, за нами всегда кто-то наблюдает. Например, КИРа. Видит, что спишь в неположенное время – непременно разбудит, или считает учащённый пульс с датчиков, и немедленно погонит тебя к врачу. А то мало ли… И ещё этот. Ты понял, о ком я.
– Так было всегда, – нервно дёрнулся Антон. Разговор потёк куда-то не в то русло, и биоину стало не по себе от осознания, что сейчас их может слышать КИРа. Семён кивнул и поднял левую руку, жестом показывая, что отключает цифровой интерфейс. Потом приглашающе взмахнул ладонью, предлагая сделать тоже и Власову. Как минимум – необычно, но это биоина устраивало. КИРа перестанет временно следить за датчиками, только один будет работать – местоположения. Отключение датчиков не возбранялось: человек всё-таки имел право на приватность. И Антон лёгким нажатием на запястье выключил свои. Спроецированные встроенным чипом световые кнопки растворились в коже.
– Ну вот, наконец-то! – воскликнул контроллер, облегчённо вздохнув. – Я думал, ты не решишься. Присаживайся. Ты же сюда за правдой пришёл? Или я ошибся и неправильно определил твоё вселенское одиночество? Ну… или чувствуешь себя таковым. Ведь одинок? Ведь помнишь предыдущего себя? И он тебе даже снится? А ещё… Ещё ты чувствуешь ложь вокруг. Она окружает тебя. Возможно, в твоей работе, может, в данных, что тебе приходится анализировать каждый день. Ведь так? – Всё в точку. Каждое слово Семёна опускалось на плечи биоина, прижимало, и Антон неуверенно сел на краешек полукруглого дивана.
– Рассказывай! – Павлов, приготовившись слушать, неожиданно придвинулся, но Антон не отпрянул. Контроллер явно не затем здесь, чтобы развлекаться, да и образы снов вдруг нахлынули с яркостью, новыми деталями, и Власов невольно заговорил, словно слова не могли уже держаться внутри, им надо было обязательно выплеснуться и найти понимающего слушателя, коим и был Семён.
– Я помню. Ты прав: я помню. Шесть Тысяч Пятисотого… Сначала я смотрел, как его забирают, когда пришёл на его замену, а потом… потом во сне… Я его глазами смотрел на себя, на паразита, который пришёл его заменить. Понимаешь? – Павлов кивнул и махнул рукой, мол: продолжай. – Но я же не виноват?! Это система. Ведь это просто система! И меня просто поменяли, заменили сломанного его. И ещё снится Семьсот Одиннадцатый. Перед тем… Перед тем как также смотреть на Шесть Тысяч Пятисотого, пришедшего на его замену, он раздражённо пялился в зеркало. Он… то есть я, был очень недоволен ужасной родинкой на шее. И раз в неделю теребил её, соскабливал, отрывал. Но она всегда отрастала заново. Во сне был я, понимаешь? Я как бы был ими обоими, словно прожил их жизни за них, понимаешь? Не семьдесят лет, а больше. Двести… Двести пятьдесят, я не знаю. Словно кино, в котором живу, каждый раз возвращаясь, чтобы сменить себя же, и не могу из этого фильма убежать, не могу стать зрителем, а только актёром, только… И не с кем это разделить. Нет человека во всей Атланте, понимающего меня. Нету ведь? Я искал, но всё не то… – Власов замолк, выжатый, словно лимон. Неужели и Семён не поймёт его? Неужели начнёт издеваться? Несколько долгих минут молчали. Потом Павлов заговорил, тихо и размеренно.
– Я больше помню. Шестерых или семерых себя. Четыреста или пятьсот лет – не знаю точно. С каждым сном всё больше деталей. С каждым разом всё больше размытие… Нет, не так. Наоборот. Они как будто сливаются, как будто объединяются, словно частички одного целого, разбросанного по времени, раскиданного. И все они друг друга ненавидят. Вот такой круг ненависти получается. Волна… Ненужная волна ненависти, вроде бы не за что, а по сути – ты продолжаешь чужую жизнь, свою, но чужую. И чем больше лет тебе, тем больше человек, сменивших друг друга, ты вспоминаешь.
– Почему так? Я ведь уже устал, а судя по твоим словам, дальше будет хуже.
– Матрица сознания. Она снимается с каждого предыдущего и засовывается тебе новому в голову. А твоя матрица – твоему сменщику. Естественно, однажды воспоминания начнут накапливаться, как их ни блокируй. Вообще, вся эта система… – Семён придвинулся ближе и заговорил шёпотом. – Она вся насквозь лживая. Они растят нас, заменяют на новых, чтобы мы поддерживали саму систему, чтобы она жила. Не мы, заметь, а система. Это неправильно! Человек не может так жить! Ты, насколько помню, биоинженер?
Антон кивнул.
– В своей работе ты ничего странного не заметил? Подумай хорошенько.
– Есть, – кивнул Власов. – Есть одна странность. Я сейчас работаю над генетической программой по совершенствованию человека. И есть одна область, которой мне касаться запрещено. – Семён весь подобрался и заёрзал на стуле. – Я работаю с хромосомами типа «XY». Но есть же и «XX» хромосомы, информация о которых успешно стирается или настолько секретна, что я могу лишь случайно столкнуться с такими образцами. Это клеткообразующие ДНК разных типов организма. Мужского и женского, как у животных, о которых можно в базе знаний почитать и посмотреть. Но мы-то, наше общество целиком состоит из особей мужского пола. Откуда тогда клетки с таким набором хромосом? Я не понимаю…
– Вот! – Павлов торжественно хлопнул по столу ладонью, почти победно. – Вот!
– Что вот? – Антон отстранился, слегка напуганный резкой сменой настроения собеседника.
– У меня есть сон! Один из последних и самый люби-и-имый, – зачем-то Павлов растянул это слово, явно указывая на его особую значимость. Глаза заблестели в слабом диодном свете, выдавая возбуждение мужчины, и он перешёл на шёпот, будто уже не полагался на отключённый цифровой интерфейс и боялся, что его всё-таки подслушают. Теперь Антону пришлось наклониться ближе.
– Любимый сон, представляешь? Из тех времён, из того меня, когда это, – Семён обвёл руками окружающее пространство, подразумевая, видимо, целую Атланту, – только начиналось, строилось. Я кружусь в медленном танце с любимым человеком. Девушкой, представляешь?
– Девушкой? – переспросил удивлённо Антон. – Это кто ещё такой? Какое-то странное имя.
– Это не имя! Ты понимаешь? Это не имя! – Семён горячо затряс головой возражая. На несколько секунд замолчал, пытаясь найти слова, чтобы объяснить, и продолжил: – Это пол. Ну вот ты и я мужчины. А она женщина! Понимаешь?
– Нет.
– Ну как же? Как же? Только что говорил о животных. Что у них есть разные типы организмов – мужские и женские.
– Ну да! Но ведь у нас-то нет!
– Так, ведь были! Были! Или разве не понятно, о чём я тебе хочу сказать? Я помню старого меня. Такого старого… из того времени, когда люди были двух полов. Мужчины и женщины. Реально! Мы жили с ними вместе! Любили друг друга! Находили опору, собеседника, родственную душу и жили всю жизнь.
– Не, – возразил Власов. – Чушь какая-то!
– Почему чушь? Почему чушь? – обиделся Павлов. – Я помню! Понимаешь? Помню! У нас была общая комната, кровать на двоих, общие цели и мечты… Мы проводили время вместе, гуляли по садам, а не любовались голографической проекцией, ели в ресторанах, принимали вместе душ, ездили к морю! Даже во сне это незабываемо и чудесно! Ты что: не понимаешь? И у нас был ребёнок!
– Ну это точно чушь! – Антон слегка отстранился. – Всем известно, детей нет. Взрослые мужчины выращиваются на специальных фермах вне города, потом по необходимости внедряется матрицу твоего сознания и интегрируются в общество вместо тебя. Как у двух людей может получиться ребёнок? Они же имеют ферму, они не смогут контролировать её, там же столько параметров…
– Не знаю… не знаю, как объяснить. Понимаешь, мы, ну – мужчины и женщины, противоположности. И ведь если противоположности сталкиваются, то что-то должно произойти. Я помню секс с ней… с моей… женой, кажется. Это было незабываемо! Что такое секс? О-о-о, брат! Мне кажется, тебе стоит это вспомнить самому! Поверь, когда это произойдёт, и ты вспомнишь секс со своей девушкой, ты об этом никогда уже не забудешь. После таких воспоминаний и я не могу успокоиться! Ты представляешь? И теперь по ней тоскую. Да! По той, которую не знал никогда, которая была женой моего давнего предка, на замену кому пришёл и чьи воспоминания я унаследовал. Но она моя жена! Понимаешь? Ведь воспоминания теперь мои!
– Ты за этим меня позвал? – сухо перебил контроллера Антон. – Рассказать об абстрактных несуществующих снах. О… о женщинах?
– Но ведь ты тоже видишь сны.
– Да, – кивнул биоин. – Но в моих женщин нет! И хоть мне попадаются в работе хромосомы, как у животных обоих полов, но это же абсурд! Это дикость! Только представлю, как из живого человека выпадает… рождается другой…
– Это сейчас ты не можешь представить, потому что такого не помнишь, а раньше, должно быть, это было нормой. И не было этих ферм, где нас выращивают. И не было… замен! – Семён, поражённый внезапной мыслью, замолк. Не было Замен! Такое сейчас и представить невозможно!
– Как у животных?
– Да!
– Но как тогда они передавали информацию, знания друг другу?
– Не знаю. Не знаю! Но если это так, то нас всех тут обманывают!
– Что? – не поверил ушам Антон.
– Пойдём, кое-что покажу. Пойдём-пойдём.
Павлов нажал что-то под столом, и позади кресла отъехала панель, открыв узкий лаз, куда и прошёл Семён. Антон колебался, но любопытство пересилило: биоин только за один вечер сделал слишком много гигантских шагов в про́пасть, чтобы просто так остановиться. Власов нырнул следом за контроллером и прижался к стене, оказавшись на маленьком балкончике, прилипшем к стене колоссального округлого помещения. Про́пасть, разверзшаяся впереди, утонула в слабом мерцающем свете многочисленных приборов, смонтированных по стенам и сливающихся с полумраком у противоположной стены и потолка. В центре висел большой чёрный шар с обволакивающим его линзирующим эффектом, заключённый в слабо-мерцающее поле и поддерживаемый, казалось, только лучами света, с вибрирующим звуком исходящими из него. Мимо сновали летающие роботы, совсем не обращающие внимания на двух прилипших к стене мужчин.
– Это место мне показали техи. Всё-таки есть плюсы в работе контроллера: знаешь столь много людей разных профессий!
– Что это? – ошарашенно проговорил Антон. Сердце внутри бешено скакало, а холодный пот выступил на лбу поражённого биоина. Он никогда не видел таких огромных пространств, разве что на стенных проекциях. Но обычная картинка никогда так не действовала на мужчину.
– Это сердце нашего города. Управляемая чёрная дыра, обеспечивающая всё вокруг энергией. Это помещение, этот ангар, если хочешь, проходит через всю Атланту от основания до верха. А там, – Семён указал вверх, – видишь лестницы? Там наверху живёт главный, кто управляет этим местом. Управляет тобой, мной, КИРой. Представляешь? Один – всеми нами! Вот у кого можно на все вопросы ответы получить!
– Но это же…
– Ага, – довольно кивнул Тысяча Шестнадцатый. – Он самый. Первый. Или управляющий Моисей Гафт.
Моисей частенько выступал с пламенными речами по информационной сети Атлатны. Его видел и знал каждый в Городе. Он был и всегда оставался главой Атланты в любое время, для любого поколения. Он – отец, брат и проповедник, обожаем и обожествляем всеми, но появлялся только на экранах и всегда с каким-нибудь воодушевляющим обращением к людям.
«Мы – нация нового мира! Мы – наступившее и прекрасное будущее. Без войн, без болезней, без ужасов перенаселения и борьбы за питание. Мы нация богов! Мы – частичка огромной семьи, где все равны и едины, словно организм, будто один большой улей, с КИРой во главе. Сегодня мы отмечаем пятисотую годовщину победы над старой цивилизацией, над обществом потребителей, где каждый сам за себя, где каждый другому враг, где планета – наш дом – перенаселена и умирает от войн, катаклизмов и людской алчности. Мы победили себя! Мы загнали желание бесконтрольно плодиться в подкорку, мы почти забыли о нем. Забыли ненависть и злобу. Превознесли до небес общественный труд, где каждый на своём месте изо дня в день, из года в год, из века в век… И награда нам за это – бессмертие! Бессмертие тела и души! Мы боги, и не будем забывать об этом! Не будем стремиться к вседозволенности и мягкотелости. Поможем КИРе объединить нас! Это наша наипервейшая, наиглавнейшая и приоритетная задача! Сплотимся же! Сделаем последний рывок к миру, к которому шли всё это время! К миру, где каждый из вас будет одним целым…»
– И вот что я скажу, – увлечённо говорил меж тем Семён. – Я узна́ю правду! Сколько бы времени ни потребовалось и чего бы мне это ни стоило! А разве ты не хочешь понять, почему и куда у нас в обществе исчезли все женщины? Разве это не нонсенс? Вот были они и вдруг пропали? И общество, размножающееся друг от друга, вдруг перестало это делать? Каждый новый ты – копия тебя старого. И тебе в мозг суют то, что отобрали у тебя же. А представь, всё было бы, как раньше… ну… когда были женщины. Вы родили бы ребёнка, и… и… учили бы его сами! Передавали бы знания ему, как видите и чувствуете! Как он растёт на ваших глазах, учится, становится копией вас обоих… и не мается старыми записями, которые то и дело возникают в твоей голове, потому что тебе их туда вложили не спросив? Как, а? Ты куда? – Семён оглянулся. Антон пытался пролезть обратно в щель. – Разве тебе неинтересно?
– Очень! – не оборачиваясь согласился тот. – Ты даже не представляешь, насколько! Но по-моему, нам не надо думать об этом. Иначе наши воспоминания окажутся в другой голове. Более, Эмм… спокойной, что ли. В наших клонах и заменах.
– Да погоди ты! – Семён предпринял попытку остановить биоина, но тот уже вернулся в комнату и, высунув оттуда голову, произнёс:
– Я не буду думать об этом! И тебе не советую!
Несмотря на обещание, Власов не думать об этом не мог. Рой мыслей, что вспугнул Семён, бешеным вихрем крутился в голове. Метался, дробился и не находил покоя. Каждую секунду возникали сотни, тысячи новых логических связей, как будто в голову поместили чужую матрицу сознания, и она соприкоснулась с собственной, вступила в реакцию и меняла, меняла её вновь и вновь, мешала думать, успокоиться, просто забыться.
А Антону нужно было забыться и срочно. Лазерный фейерверк вновь наполнил сознание, когда он вышел из комнаты. Сотни экзальтированных тел заметались вокруг, обступили. Кто-то всунул в ладонь бутылку с генетическим коктейлем, и мир вокруг рассы́пался, растворился, унося Власова в иную реальность, в чём-то чужую, виртуальную, ненастоящую, но расслабляющую и простую. В реальность бешеного танца, сумасшедшего развлечения.
***
Чтобы развеять утренний сумбур в голове, Биоин щёлкнул по запястью. На коже тут же расплылся цифровой голографический интерфейс управления вживлённой в тело инфраструктурой беспроводной компьютерной сети. Ещё пара щелчков, и встроенный в глаз микродисплей вывел данные о работе, к которой Антону только предстояло приступить по приходе на рабочее место, но сейчас мельтешащие вокруг люди отвлекали его. Нужно сосредоточиться, что обычно успокаивало мужчину. Тут же заработал звуковой чип, вживлённый под кожу, и мягкий голос КИРы произнёс:
– Желаете продолжить работу с места завершения?
Антон два раза быстро моргнул, и в правом глазу развернулся настоящий монитор с графиками, схемами и рабочей моделью генома человека, с которым Власов на данный момент работал. Перед глазами закрутились цепочки ДНК и данные обозначений с расшифровкой. Только это сейчас могло спасти от хаотично мечущихся после вчерашнего разговора мыслей. Сразу, как антидепрессант подействовал, вся информация, что вылил на биоина Семён, вернулась и затрепыхалась в голове с новой силой. И только работа могла бы отвлечь. Правильная и красивая структура цепочек ДНК. Её сплетение и обозначение расшифрованных данных. Лучше Антон будет решать задачу по созданию связи КИРы с человеком, чем заниматься загадкой исчезновения женщин.
Транспортная лента вынесла к лифтам: две пересадки и биоин будет на месте. На секунду оторвавшись от созерцания цветной молекулы ДНК, Антон с десятком других спешащих на работу мужчин шагнул в матовую капсулу. Прислонился к дальней стене, ощутил кожей холод, исходящий от композита. И поймал себя на мысли, что рассматривает затылки попутчиков.
Такие одинаковые: мужские, коротко стриженные, и такие разные: чёрные, рыжие, светлые; узкие, овальные, с торчащими иногда ушами-локаторами. Такие знакомые и родные. И мысль вернулась к разговору с Семёном. И Антон не смог представить на их месте инородные и чужие женские затылки. Как бы они выглядели? Также или иначе? Но явно не по родному, незнакомо и чуждо. Шестьсот Первый поёжился, ему совершенно не импонировала мысль, что какие-то женщины могут заменить мужчин. Да и что с ними делать? Детей? Но как? Теперь людей выращивали на специальном заводе, по необходимости наделяли матрицей сознания и внедряли в общество. И заменяемый человек даже не догадывался, что он уже объект для замены. Для списания.
А тут… какой-то новый, неизвестный организм претендует на Замену, пусть и частичную, мужчин? Ну нет! Такого быть не может. Да и с отлаженным, давно и исправно работающим производством людей, женщина – она ведь тоже должна быть человеком? – конкурировать не сможет! Не сможет создать человека, лучше конвейера. Это же так сложно! Вот и получается, что слова Семена – полнейшая чушь! Не думать об этом! Забыть и не вспоминать! А лучше сосредоточится на своей работе. Выполнить её и, может быть, тогда биоин Власов войдёт в историю Атланты, как человек, сделавший, вернее, подтолкнувший общество к новому витку эволюции.
Антон улыбнулся своим мыслям: наконец-то он пришёл к каким-то выводам, наконец-то стало спокойнее на душе. Власов понял, что ему на данном этапе надо: выполнить трудную и значимую для остального общества работу, и всё изменится! То, над чем он сейчас работал в случае успеха вознесёт Антона на новый уровень известности. И жизнь поменяется: появятся люди, которые начнут проявлять к Шестьсот Первому интерес, и, возможно, среди них он найдёт родственную душу, того человека, с которым можно забыть об одиночестве.
Встроенный интерфейс тихо «дзинькнул», подав звуковой сигнал непосредственно в ухо Власова. И Антон, не обращая внимания на частые остановки лифта и смену затылков перед собой, переключил внимание на монитор, спроецированный на сетчатку. И от удивления чуть не вскрикнул. ИИ, наконец, обработал заложенные вчера в него данные и выдал модель человека, полученную на основе разработанной ДНК. То, что надо! Биоин с волнением защёлкал по интерфейсу управления на запястье, картинки перед глазами замелькали, сменяя друг друга. Антон вглядывался в электронные таблицы, просматривал тесты и их результаты: а вдруг, где ошибка? Но не находил. Данные выстраивались в чёткую структурную сетку, а молекула ДНК, вращающаяся перед глазами, была идеальна. Модель человека, созданная на её основе, должна обладать всеми заложенными техническим заданием свойствами и параметрами. Это успех! Это небывалый успех!
Но Антон всё же заставил себя успокоиться. Он подавил волнение и сжал кулаки, чтобы утихла в руках дрожь. Не сто́ит торопиться: сначала надо добраться до лаборатории и всё ещё раз перепроверить на более качественном оборудовании. Результаты надо выверить досконально! Иначе удача могла обернуться провалом. И Власов, чтобы не испытывать соблазн, отключил цифровое окружение рабочего места.
– Кира, музыку! – прошептал он.
– Что именно, биоин Власов? – произнёс в голове ИИ. Именно в голове: цифровой интерфейс был полностью вживлён в человека. В том числе звуковой чип. Он непосредственно прилегал к кости черепа, и внутренним ухом человек слышал звуковые волны.
– Что-нибудь весёлое! – сообщил Антон, и музыка, слышимая только ему, разлилась внутри головы.
И вновь перед взглядом затылки, спины, лица возникают только при входе, когда останавливается лифт. При этом все молчат. Кира сканирует интерфейсы каждого и знает, кому и где выходи́ть. Затылки выходят, лица заходят и не знают, что только что одинокий биоин под номером Шестьсот Один совершил научно-технический прорыв. Вот так вот, стоя в лифте, проверил данные и понял, что работа, проводимая поколением биоинженеров с одной общей личностью, наконец, завершена.