Украденный фокус. Почему мы страдаем от дефицита внимания и как сосредоточиться на самом важном

По словам Эрла, для того чтобы понять, насколько вредна мультизадачность, достаточно посмотреть на бурный рост количества смертельных автокатастроф по причине отвлеченного вождения. Нейробиолог-когнитивист Дэвид Стрэйр из Университета штата Юта провел подробное исследование влияния «технологических отвлечений» (вплоть до самых элементарных вроде получения СМС) на безопасность движения, использовав тренажеры для обучения вождению. Оказалось, что такие отвлечения вызывают у водителей функциональные нарушения, очень схожие с состоянием опьянения, и об этом стоит задуматься [26]. Это уже не просто раздражающий фактор, это способно нас убить: сегодня примерно каждая пятая автокатастрофа происходит по вине отвлекшегося водителя [27].

«Доказательства налицо: если вы хотите успешно справляться со своими делами, альтернативы концентрации внимания на чем-то одном не существует», – сказал мне Эрл. Усвоив все это, я понял, что мое желание поглощать горы информации, не теряя способности сосредотачиваться, было сродни желанию ежедневно питаться в McDonald’s и оставаться стройным – иначе говоря, несбыточной мечтой. По мнению Эрла и других ученых, за последние 40 000 лет размеры и способности человеческого мозга не претерпели существенных изменений, и в обозримом будущем его функциональные возможности не расширятся. Тем не менее мы продолжаем заблуждаться по этому поводу. Профессор психологии Университета штата Калифорния Ларри Розен обнаружил: среднестатистический молодой человек искренне верит, что может одновременно следить за шестью-семью различными источниками информации. Мы не компьютеры, мы не можем жить в машинной логике. Мы люди, и мы устроены иначе.

В свете всех этих открытий я понял еще одну ключевую причину своего прекрасного самочувствия и ощущения душевного покоя в Провинстауне. Впервые за долгое время я позволил себе фокусироваться на чем-то одном в течение длительных промежутков времени. Я не переходил границы возможностей своего мышления и ощущал стремительный рост моих интеллектуальных способностей.

Я также еще спросил у Эрла, справедливо ли будет предположить, что в наши дни проблемы с вниманием стоят острее, чем когда-то в прошлом. «Безусловно, – ответил он. – Я считаю, что в результате отвлечений в нашей культуре сложилась катастрофическая ситуация когнитивного упадка».

Принять это было трудно. Одно дело догадываться, что кризис существует. И совсем другое – услышать от одного из ведущих нейробиологов мира, что мы живем в катастрофической ситуации разрушения умственных способностей человека. И у Эрла есть совет для всех нас: «Лучшее, что мы можем сейчас сделать, это постараться максимально избавиться от отвлечений». Единственный раз за все время нашего разговора он показался оптимистичным. Эрл предположил, что все мы можем достичь в этом прогресса, и начать можно прямо сейчас: «Мозг похож на мышцу. Чем чаще вы что-то делаете, тем сильнее становятся связи и тем лучше у вас получается. Если вам трудно сосредоточиться, просто попробуйте заниматься одним делом в течение 10 минут, потом позвольте себе отвлечься на минутку, потом продолжайте занимайтесь одним делом еще 10 минут, ну и так далее. В результате это становится более привычным, а у вашего мозга получается все лучше и лучше, поскольку вы укрепляете нейронные связи, участвующие в таком поведении. И очень скоро вы сможете заниматься одним делом 15, 20, 30 минут, понимаете? … Просто займитесь этим. Тренируйтесь… Приступайте не спеша, но тренируйтесь, и все получится».

Для этого нужно отгородиться от источников отвлечения. «Пытаться отказаться от многозадачности на силе воли – ошибка, потому что противиться информационным соблазнам крайне трудно», – сказал Эрл. Я спросил его, что мы как общество должны для этого сделать. Эрл сказал, что он не социолог и за ответом на этот вопрос мне следует обратиться куда-то еще.

* * *

Наш мозг перегружен не только переключениями. Я выяснил, что его загромождает и кое-что еще. Адам Гэззали, который преподает неврологию, физиологию и психиатрию в Университете штата Калифорния, помог мне разобраться в этом, когда мы общались в одной из кофеен Сан-Франциско. Он предложил мне представить человеческий мозг в виде ночного клуба, перед дверями которого стоит внушительных размеров охранник. Такой «фейс-контроль» должен постоянно отфильтровывать большинство внешних раздражителей: уличный шум, домашний скандал на другой стороне улицы, звонок сотового телефона в кармане человека рядом, для того чтобы вы могли последовательно обдумывать одну мысль за другой. Это нужно обязательно: способность отсеивать лишнюю информацию имеет критически важное значение для выполнения человеком своих задач. «Охранник» могуч и ловок: он может отогнать двоих, троих и даже шестерых человек, одномоментно пытающихся вломиться к вам в голову. Он способен правда на очень многое. Область головного мозга, которая этим занимается, называется «префронтальная кора».

Но Адам считает, что в наши дни этот «охранник» оказывается в беспрецедентной осаде. Вдобавок к невиданной прежде частоте переключений наш мозг вынужден отбиваться от непрошеных гостей гораздо яростнее, чем когда-либо в прошлом. Взять хотя бы такую элементарную вещь, как шум. Существует масса научных доказательств того, что, если вы находитесь в шумном помещении, ваша способность концентрироваться слабеет, а качество работы снижается. Так, в шумных классных комнатах дети менее внимательны, чем в тихих [28]. Многие из нас буквально утопают в сильном шуме: работают в офисах открытой планировки, спят в перенаселенных больших городах и болтают, сидя на головах друг у друга в кофейнях, как мы сейчас. Нарастающее шумовое загрязнение – только один пример. Мы живем среди отвлечений, визгливыми криками требующих от нас и от окружающих внимания к себе. «Охраннику действительно приходится очень трудно. Он устал удерживать все эти отвлечения на расстоянии. Поэтому многим из них удается прорываться и проникать в мозг, нарушая ход ваших мыслей», – поделился Адам.

Таким образом, мозг по большей части уже не может отфильтровывать так, как это удавалось ему прежде. Он перегружен, и «ночной клуб» заполняется хулиганьем, мешающим нормально танцевать. Как говорил Адам, у нас есть фундаментальные ограничения. Можно игнорировать их и делать вид, что мы способны на все что угодно. А можно признать их и жить лучше.

* * *

Под конец моих первых двух недель в Провинстауне я подумал, что наконец-то выхожу из этого безумия. Я отправляюсь жить в мир однозадачности, который не будет подвергать меня психологическому давлению. Мне нет нужды ни переключаться, ни отфильтровывать ненужное. Я говорил себе, что таким и будет мое лето. Оазисом спокойствия. Примером того, что можно жить по-другому. Я ел пирожные и улыбался незнакомым людям. Чувствовал себя легко и свободно.

А потом произошло нечто неожиданное. На 14-й день я проснулся и сразу же потянулся рукой к тумбочке за своим iPhone, как делал каждое утро после приезда. Там обнаружился только мой бабушкофон – без единого сообщения, зато с опцией сообщить в ближайшую больницу, что я упал. Вдалеке был слышен шелест океана. Я обернулся и увидел, что меня ждут все книги, которые я так хотел прочитать. Охватившее меня ощущение определению не поддавалось. С этого момента началась моя худшая неделя за много-много лет.

2

Второй фактор: нарушение состояния потока

В тот первый день моего психологического надлома я пошел на пляж и увидел то самое, что бесило меня со времен поездки в Мемфис: практически все люди уткнулись в экраны. Они лишь изредка поднимали головы, чтобы взглянуть на океан или друг на друга. Провинстаун был для них не более чем фоном для селфи. Правда, на сей раз меня так и подмывало заорать нечто другое, а не «Бросьте вы ваши телефоны, начните жить как люди!». Нет, мне хотелось выкрикнуть во весь голос: «Верните мне телефон! Мой телефон!»

Каждый раз, включая iPod, чтобы послушать аудиокнигу или музыку, я включал и мои звукоизолирующие наушники. Они тут же сообщали мне, чем занимаются: «Поиск iPhone Йоханна. Поиск iPhone Йоханна». Они пытались соединиться с ним по Bluetooth, но это никак не получалось, и через какое-то время я слышал печальное: «Соединение невозможно». Так это и ощущалось. Симона де Бовуар писала, что ей показалось, будто мир умолк, когда она стала атеисткой. Лишившись телефона, я почувствовал, что бóльшая часть мира для меня исчезла. К концу первой недели это отсутствие уже заставляло меня гневно паниковать. Мне нужен мой телефон. Мне нужна моя электронная почта. И немедленно. Выходя на улицу, каждый раз я инстинктивно хлопал себя по карману, чтобы убедиться, что телефон со мной, и каждый раз ощущал растерянность из-за его отсутствия. Это было похоже на то, если бы я лишился части тела. Я обратился к своим книгам, вспоминая, как подростком и юношей целыми днями валялся в кровати и читал запоем. Но в Провинстауне у меня получалось читать как-то торопливо и суетно: я просматривал Диккенса так, как просматривают какой-нибудь блог в поиске значимой информации. «Понятно, он сирота, а в чем идея-то?» – я понимал, что так неправильно, но прекратить не мог. Не мог замедлить свое сознание так же, как йога замедляла мои физические движения.

В полном ступоре я принимался колотить по несуразно большим кнопкам моего медицинского недотелефона. Все, что мне оставалось, – взирать на него в недоумении. В моей голове всплывали кадры документалки о природе, которую я смотрел в детстве: мать погибшего пингвиненка часами напролет пытается оживить его, подталкивая клювом. Но как бы я ни тыкал свой бабушкофон, выходить в интернет он не мог.

Вообще-то вокруг хватало напоминаний о причинах, по которым я отказался от телефона. Однажды я был в прелестной кафешке Heaven в западной части Провинстауна, а за соседним столиком сидели два молодых человека примерно 20 лет. Я бессовестно прислушивался к их разговору, делая вид, что читаю «Дэвида Копперфилда»[26]. Было понятно, что познакомились они в мобильном приложении и впервые встретились очно. Их беседа с самого начала показалась мне странной, но я не понимал, почему. А потом сообразил, что на самом деле это и беседой-то не было. Происходило примерно следующее: сперва минут 10 или около того рассказывал о себе блондин. Затем минут 10 говорил о себе брюнет. Так это и продолжалось: сначала говорил один, потом его сменял другой. Я просидел рядом два часа, и ни разу никто из них не задал другому вопрос. В какой-то момент брюнет обмолвился, что месяц назад умер его брат. Блондин не сказал на это даже формального «как жаль», а просто продолжил говорить о себе. Я подумал, что ровно с тем же успехом они могли встретиться, чтобы по очереди зачитывать друг другу свои статусы на Facebook[27].

Казалось, что повсюду меня окружали люди, которые работали на передачу, но не на прием. Я понял, что нарциссизм – это самое настоящее искажение внимания, когда оно направлено исключительно на самого человека и его «я». И в этом ничем не отличался от остальных и я. Мне стыдно признаться, что я осознал в ту неделю самой острой тоски по интернету: в обычной жизни я ежедневно, а то и по нескольку раз на дню проверял количество своих подписчиков. Ни новости, ни обсуждения, ни слухи меня не интересовали, только моя статистика. Если цифры подрастали, я радовался. Как зацикленный на деньгах скряга, обнаруживший, что сегодня его портфель акций стоит немного дороже, чем вчера. Я словно говорил себе: «Вот видишь? У тебя становится больше подписчиков. Ты – важная персона». Меня не интересовало, что писали все эти люди. Мне были нужны только растущие цифры.

Я понял, что паникую по совершенно бессмысленным поводам: мне не давали покоя мысли о том, как я покидаю Провинстаун и возвращаюсь на пароме в Бостон. Нужно будет заехать к знакомой и забрать у нее ноутбук и телефон. А если в порту не будет ни одного такси? А если я заблужусь? И тогда мой телефон не вернется ко мне уже никогда? В жизни я встречал немало зависимых людей и осознавал, что чувствовал такую же, как у них, тягу к вещам, притупляющим внутреннюю пустоту.

В один из дней я лежал на берегу моря, подперев голову пышной подушкой из высохших водорослей, пытался читать и гневно корил себя. «Ты не успокаиваешься, ты не сосредотачиваешься, ты так и не начал писать давно задуманный роман. Ты же в раю, – твердил я самому себе. – Ты избавился от этого своего телефона, так сосредоточься! Сосредоточься, черт возьми». Я мысленно вернулся к беседе годичной давности с профессором Глорией Марк, изучающей природу помех. Она объяснила мне, что если человек давно привык к отвлечениям в повседневной жизни, он будет отвлекаться даже при полной свободе от любых внешних помех. А я тем временем продолжал воображать, как опишу в Twitter то, что вижу перед собой, и что мне на это ответят.

Ко мне пришло осознание того, что вот уже более 20 лет в течение всего дня я только и делаю, что обмениваюсь сигналами с огромным количеством людей: СМС, сообщения в Facebook[28], телефонные звонки. Кажется, будто всеми этими способами окружающая действительность говорит тебе: «Ты на виду, тебя слышно, ты нужен. Ответь на их сигнал еще». Теперь же, когда сигналы пропали, мне казалось, что окружающая действительность говорит: «Ты ничего не значишь». Отсутствие настойчивых сигналов выглядело отсутствием смысла. Я заговаривал с людьми на пляже, в книжных магазинах, в кафе. Обычно они бывали дружелюбны, но этому общению не хватало накала по сравнению с обсуждениями в интернете. Я прогадал. Ведь ни один незнакомец не завалит тебя смайликами и не будет рассказывать, как ты великолепен. Годами я черпал существенную часть смысла моей жизни из этих тонких и настойчивых сигналов в сети. Теперь их нет, и мне понятно, насколько ничтожными и малозначащими они были. И все же мне их не хватает.

Пора было что-то решать. Стало ясно, что, отринув весь мир, я создал вакуум вокруг себя. Раз этот мир мне не подходит, нужно чем-то заполнять возникшую пустоту. Я начал понимать, как это сделать, только на третьей неделе, когда почувствовал себя обездоленным. Путь к выходу из уныния я обрел, вернувшись к работам выдающегося ученого, открывшего в 1960-х годах новую страницу в психологии. Он совершил прорыв, показав, как можно концентрироваться подолгу, не ощущая при этом сверхъестественного напряжения.

Чтобы разобраться во всем, думаю, будет полезно для начала узнать, как ученый пришел к своему открытию. Бóльшую часть данной истории я услышал непосредственно от этого человека, когда приезжал к нему в Клермонт, штат Калифорния. История начинается с того, как он, будучи одиноким восьмилетним мальчиком, спасался от нацистских бомбежек в прибрежном итальянском городке.

* * *

Михай не представлял, куда ему бежать. Вой сирен воздушной тревоги предупредил жителей городка о скором появлении нацистской авиации. Эти самолеты летели из Германии в Африку, и все в этом городке, даже маленький Михай, знали, что на случай плохой погоды у немцев есть запасной план – сбросить бомбы прямо на них. Мальчик попытался попасть в ближайшее бомбоубежище, но оно оказалось забито до отказа. Можно было попробовать укрыться в подвале соседней лавки мясника. Ее ставни были наглухо закрыты, но взрослым удалось найти ключи, и все поспешили внутрь.

Оказавшись в лавке, люди поняли, что что-то свисает с потолка. Это было мясо. Но это были не туши животных. Когда глаза привыкли к темноте, все поняли, что это тела двух мужчин. Люди узнали в них самих мясников. Михай отбежал чуть подальше вглубь и тут же наткнулся на третий труп. Семью заподозрили в сотрудничестве с фашистами и убили. Сирена продолжала звучать, а Михаю пришлось прятаться по соседству с мертвыми.

Мальчик уже некоторое время назад решил, что взрослый мир сошел с ума. Михай Чиксентмиахайи появился на свет в 1934 году в семье венгерского дипломата, служившего в итальянском городке Фиуме, недалеко от югославской границы. Он рос среди людей, для которых говорить на трех-четырех языках было обычным делом. Его близкие всегда затевали что-нибудь масштабное, порой на грани разумного. Один из старших братьев, например, стал первым человеком, пролетевшем на планере от России до Австрии. Но потом началась война, и, как сказал Михай, «все рухнуло». Играть на улице ему не разрешали, поэтому он выдумывал целые миры, в которых можно было играть, не выходя из дома. Он устраивал сложные сражения оловянных солдатиков, продолжавшиеся неделями. Часто ему приходилось проводить холодные ночи в бомбоубежищах, в ужасе накрываясь одеялом с головой. А когда по утрам звучал сигнал отбоя тревоги, люди учтиво прощались друг с другом и шли на работу.

В Италии становилось слишком опасно, и семья перебралась в хорватский прибрежный городок Опатия. Однако вскоре этот город оказался в осаде. Партизаны входили в него и убивали всех, кого подозревали в сотрудничестве с оккупантами, а фашисты совершали авианалеты. «Ни о какой безопасности речи не могло быть, – говорил Михай. – У меня не было спокойного мира, в котором я мог бы существовать». К моменту окончания войны Европа лежала в руинах, а семья Чиксентмиахайи потеряла все, что имела. Родителям сообщили, что один из братьев Михая погиб в бою, а другого Сталин отправил в сибирский концлагерь. «В 10 лет я был убежден, что взрослые не знают, как правильно жить», – вспоминал он много лет спустя [29].

После войны мальчик с родителями оказались в лагере беженцев, где жизнь была мрачной и безнадежной. В один прекрасный день Михай вступил в лагерный отряд скаутов. Они много выбирались на природу, и выяснилось, что Михай испытывает максимальное воодушевление, когда занят каким-то трудным делом, например взбирается по крутому склону или пробирается через горное ущелье. Он считает, что этот опыт спас его.

В 13 лет Михай бросил школу. Он не понимал, каким образом все эти знания могут ему помочь, если они же пустили европейскую цивилизацию под откос. Мальчик добрался до Рима и устроился работать переводчиком в разгромленном городе. Ему хотелось вернуться в горы, и он долго копил на поездку в Швейцарию. В 15 лет он, наконец, смог сесть на поезд в Цюрих. Ожидая попутки в Альпы, Михай увидел объявление о лекции по психологии, которую читал знаменитый швейцарский психоаналитик Карл Юнг. Сами идеи Юнга не слишком увлекли моего знакомого, зато его заворожила мысль о том, что в устройстве человеческого разума можно разобраться с научной точки зрения. Михай решил стать психологом. Правда, оказалось, что в европейских университетах нет такой специальности, зато ее преподают в далекой стране, знакомой ему только по кинофильмам, – Соединенных Штатах.

Наконец, после нескольких лет экономии на всем он добрался в Америку и сразу же испытал шок. В местной психологии господствовали идеи знаменитого профессора Гарвардского университета Б. Ф. Скиннера. Профессор обнаружил, что можно взять любое живое существо – голубя, крысу или свинью, – которое самостоятельно решает, на что ему обращать внимание, и заставить его обращать внимание на то, что выбрали вы. Таким образом, существом можно управлять, как роботом, которого вы создали для удовлетворения своих прихотей. Вот пример того, как это делал Скиннер, и каждый из нас может самостоятельно это проверить. Необходимо взять голубя, посадить его в клетку, дождаться, когда он проголодается, и поставить в клетку кормушку, которая выдает семечки по нажатию кнопки. Голуби много двигаются, поэтому нужно проследить, когда птичка совершит заранее намеченное нами движение, например покрутит головой или махнет левым крылом. В ответ на это мы нажмем кнопку, чтобы выдать несколько зерен, и будем ждать, когда птица сделает это же движение опять, чтобы дать ей еще корма [30].

Если проделать все наши действия несколько раз, голубь быстро сообразит, что нужно совершить определенное движение, чтобы поклевать зерна, и начнет делать это раз за разом. При правильной манипуляции он полностью сосредоточится на поощряемом движении и будет одержимо крутить головой или махать левым крылом. Скиннер заинтересовался, насколько далеко можно в этом зайти. Оказалось, что очень далеко. Можно обучить голубя игре в пинг-понг. Можно научить кролика подбирать монетки и складывать их в копилку. Можно научить свинью пылесосить. Многие животные способны приобретать таким образом навыки, очень сложные и совершенно бессмысленные для них.

Скиннер пришел к выводу, что этот принцип практически полностью объясняет человеческое поведение. Мы считаем, что свободны, вольны в своем выборе и обладаем сложноустроенным сознанием, которое выбирает объекты внимания, но все это вымысел. Мы и наше внимание – всего лишь итоговая сумма полученных в течение жизни подкреплений. По мнению Скиннера, у человека нет сознания, то есть мы лишены свободы воли, необходимой для принятия собственных решений. Нас можно перепрограммировать ровно так, как этого захочет хитроумный конструктор. Много лет спустя инженеры одной социальной сети задались вопросом: «Если мы будем поощрять наших пользователей делать селфи – будем давать им лайки, – начнут ли они заниматься этим с одержимостью голубя, машущего левым крылом ради дополнительной порции корма?» Они взяли главные приемы Скиннера и применили их к миллиарду людей.

И вот Михай узнал, что такие идеи доминируют в американской психологии и очень популярны в обществе. Скиннер стал настоящей звездой и попал на обложку журнала Time. Он был настолько знаменит, что в 1981 году 81 % американцев с высшим образованием знали его в лицо.

По мнению Михая, эта теория была холодным и ограниченным представлением о психологии человека. В ней, несомненно, было кое-что полезное, но он считал, что она упускает из виду очень многое из того, что составляет сущность человеческого существа. Михай решил, что будет изучать именно позитивные аспекты психологии человека, порождающие нечто большее, чем чисто механические реакции. Немногие в американской психологии думали так же, как он. Для начала Михай решил исследовать то, что казалось ему одним из величайших человеческих достижений, – художественное творчество. Разрушения были ему знакомы, теперь настала пора изучать созидание. Он убедил группу чикагских художников позволить наблюдать за их работой в течение нескольких месяцев. Целью стала попытка разобраться в фундаментальных психологических процессах, которые отвечают за невероятную сосредоточенность художников на деле их жизни. Михай наблюдал, как они концентрируются на единственном образе и тщательно разрабатывают его.

В первую очередь Михаю бросилось в глаза то, что в процессе творчества исследуемые как будто забывали о времени. Они впадали в какой-то гипнотический транс. Это было полное погружение в свое дело – что так редко встречается где-либо еще.

Затем ученый обратил внимание на нечто непонятное. Закончив длительную работу над картиной, художники не рассматривали свои творения с торжествующим видом и не стремились услышать похвалу в свой адрес. Почти всегда они просто убирали это готовое полотно и начинали работать над следующим [31]. Согласно точке зрения Скиннера, это была полная бессмыслица, ведь люди делают что-то только лишь ради вознаграждения или во избежание наказания. Но творческих людей в основном не интересовали ни похвалы, ни даже деньги. «По окончании работы итоговый результат утрачивал значение», – впоследствии говорил Михай в одном из интервью.

Исследователь хотел понять, что же движет творцами на самом деле. Почему они могут так надолго погружаться в состояние полной сосредоточенности? Михаю стало ясно, что нечто завораживающее есть конкретно в процессе создания картины [32]. Но что именно? Чтобы разобраться в этом вопросе, Михай начал изучать людей, увлеченных другими занятиями, – пловцов-стайеров, скалолазов и шахматистов. Сначала он наблюдал только за любителями. Часто им приходилось делать физически некомфортные, утомительные и даже опасные вещи, не подразумевающие особых наград и поощрений, но им нравилось. Ученый расспрашивал этих людей об их ощущениях в моменты невероятно глубокого погружения в свое дело. Он обратил внимание, что при всех различиях занятий описания ощущений были на удивление схожими. Испытуемые повторяли примерно одно и то же: «Меня подхватило потоком» [33].

Позже один скалолаз сказал Михаю: «Мистика скалолазания – в самóм подъеме. Ты забрался на вершину скалы, ты вроде бы рад, что все позади, но на самом деле хочешь, чтобы подъем длился вечно. На скалу лезут, чтобы лезть, так же как стихи сочиняют, чтобы сочинять их. Ты не побеждаешь ничего, кроме того, что внутри тебя… Поэзия объясняется актом творчества. То же и со скалолазанием: ты хочешь стать потоком. Цель потока – оставаться потоком, а не стремиться к вершине или несбыточной мечте. Это не подъем, а непрерывный процесс. Ты поднимаешься вверх, чтобы поток не прерывался» [34].

Михай задался вопросом: а не описывают ли эти люди некое фундаментальное человеческое чувство, доселе неизученное учеными? Он назвал его «состоянием потока». В состоянии потока человек настолько поглощен своим делом, что теряет самовосприятие и чувство времени, полностью отдаваясь процессу. Это момент наивысшей концентрации. Когда Михай начал объяснять, что представляет собой это состояние потока, и спрашивал людей, был ли у них подобный опыт, 85 % вспоминали, что чувствовали это хотя бы однажды. Также люди часто добавляли, что это были их самые яркие моменты в жизни. Такое ощущение человек описывает с благоговением, чем бы ни занимался при его достижении: нейрохирургической операцией, игрой на гитаре или приготовлением булочек. Самому Михаю вспоминались его детские игры в солдатиков среди военной разрухи и более поздние вылазки на природу вокруг лагеря беженцев.