Пепел и клятва

Кейн Вейл

Пепел и клятва

Часть 1

Кайрос вошёл в таверну, когда за окнами уже стемнело настолько, что мир за пределами дверного проёма стал чёрным, как внутренности его собственной магии.

Он не хотел заходить. Он хотел пройти мимо — дальше по тракту, к перевалу, к поместью, где его ждала сестра с книгой на коленях и вопросом в глазах, на который у него не было ответа. Но голод скрутил живот так, что он остановился. Не от слабости — от боли. Голод Кайроса не имел ничего общего с едой. Еда не помогала. Еда никогда не помогала.

Ему нужно было чужое.

Он толкнул дверь. Таверна встретила его запахом жареного мяса, кислого эля и пота — плотным, живым, человеческим. Кайрос ненавидел человеческие запахи. Они напоминали ему о том, чего он не мог себе позволить.

— Наёмник? — спросила женщина за стойкой, окинув его взглядом с головы до ног.

Он был в дорожном плаще, с мечом на поясе и лицом, которое не располагало к вопросам. Женщина не отвела глаз. Кайрос ценил это — она не пялилась, не отшатывалась, не пыталась угадать, что за человек перед ней. Просто спросила и ждала ответа.

— Наёмник, — сказал он.

— Комната или только ужин?

— Ужин. И комната.

Она кивнула на свободный стол в углу — у стены, лицом к выходу. Он выбрал это место сам, ещё до того, как она указала. Привычка. Палачи не сидят спиной к двери.

Кайрос сел. Снял перчатки — медленно, аккуратно, следя за тем, чтобы не коснуться стола голой кожей. Дерево не пострадает. Дерево вообще не живое. Но привычка сидела глубже любого контроля.

Голод поднялся изнутри, как тошнота, и он стиснул зубы. Слишком долго. Слишком далеко от дома. Последний раз он «ел» три дня назад — взял у дезертира, которого поймали на границе. Тот умер быстро. Кайрос не жалел. Дезертир убил бы его первым, если бы мог.

Но трёх дней хватило, чтобы голод снова стал болью.

Он заказал эль. Не помогло. Сделал глоток, поставил кружку, уставился в стену. В голове было пусто и тихо — та тишина, которая бывает перед бурей. Или после. Он уже не различал.

И тут дверь снова открылась.

Кайрос не поднял головы. Не было причин. Люди входили и выходили, смеялись, спорили, пили. Он не смотрел на них. Смотреть на людей, которых не можешь коснуться, — всё равно что смотреть на еду через стекло.

Но что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно. Запах? Нет. Звук? Нет. Что-то другое. Тонкое, почти незаметное, как сквозняк из щели в стене.

Голод отступил.

Не исчез — отступил. На полшага. Как зверь, который услышал шорох и замер, принюхиваясь. Кайрос замер вместе с ним.

Он поднял голову.

Она шла между столами с подносом в руках — молодая женщина в простом платье, с завязанными на затылке волосами. Не красивая в том смысле, который имеют в виду, когда говорят о красивых женщинах. Обычная. Незапоминающаяся. Такие не привлекают взглядов.

Но голод Кайроса смотрел на неё так, как смотрят на воду в пустыне.

Он не понимал. Он не мог понять. Она не была магом — он чувствовал бы магию, любую, даже самую слабую. Она не была никем. Пустое место. Дыра в мире, где все обладают силой.

И именно эта дыра заставила его сделать то, чего он не делал годами.

Он перестал чувствовать боль.

Кайрос застыл, боясь шевельнуться. Голод, который скручивал его изнутри три дня, отступил ещё на шаг. Потом ещё. Боль в животе, в груди, в костях — та боль, с которой он просыпался каждое утро и засыпал каждую ночь, — начала таять.

Он смотрел на неё.

Она поставила поднос на соседний стол, улыбнулась кому-то, сказала что-то — он не слышал слов, только звук голоса, обычный, человеческий. И с каждым её шагом голод уходил. Не навсегда. Но достаточно, чтобы он смог вздохнуть.

Кайрос сжал кружку так, что побелели костяшки.

Он не знал, что это. Он не знал, как это возможно. Но он знал одно: он не позволит ей уйти.

---

Она подошла к его столу.

— Что-нибудь ещё? — спросила она, и он посмотрел на неё снизу вверх, отмечая всё сразу: серые глаза, тонкие запястья, пятно муки на рукаве, лёгкую усталость в уголках губ. Обычная. Совершенно обычная. И всё же.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она моргнула. Не испугалась — удивилась. Наёмники в этой таверне, должно быть, не спрашивали имён.

— Иви.

Иви. Короткое. Простое. Как она сама.

— Иви, — повторил он, и голос прозвучал хрипло, чужим голосом.

Она ждала. Не отводила глаз, не нервничала, не пыталась уйти. Это было странно. Люди обычно чувствовали, что рядом с ним что-то не так. Что-то, что заставляло их отступать, не понимая почему. Она не чувствовала.

— Принеси ещё эля, — сказал он.

Она кивнула и ушла.

Кайрос смотрел ей в спину, и голод возвращался. Медленно, неохотно, как вода, которая заливает яму. Чем дальше она отходила, тем сильнее становилась боль. Когда она скрылась за дверью кухни, голод ударил так, что он согнулся пополам.

Он знал, что делать.

Он знал это ещё до того, как она вернулась с кружкой в руках.

---

Пьяный дебошир появился ближе к полуночи. Кайрос не запомнил его лица — только голос, громкий и пьяный, который требовал ещё выпивки и не принимал отказа.

Иви оказалась рядом. Она всегда оказывалась рядом — он следил за ней краем глаза весь вечер, и с каждым часом голод отступал всё дальше, пока не превратился в тупое, терпимое эхо.

Дебошир схватил её за локоть.

— Ты что, не слышишь? Я сказал —

Кайрос не помнил, как встал. Не помнил, как оказался рядом. Только чувство — горячее, злое, собственническое, — которое поднялось из груди и вытеснило всё остальное.

Он перехватил запястье дебошира и сжал.

Мужчина вскрикнул. Кайрос не применил магию. Только силу. Только руку, которая могла бы убить, если бы он захотел.

— Уйди, — сказал он тихо.

Дебошир ушёл. Быстро, спотыкаясь, оглядываясь через плечо.

Кайрос стоял, чувствуя, как злость уходит и остаётся что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Иви смотрела на него. Не с благодарностью — с настороженностью. Правильно. Умная.

— Спасибо, — сказала она.

Он не ответил. Он смотрел на её запястье — тонкое, бледное, свободное. И понимал, что всё это время его собственная рука была в перчатке. Он не касался её.

Он хотел коснуться.

Это желание было сильнее голода. Сильнее всего, что он чувствовал за последние годы.

Кайрос снял перчатку.

— Что ты делаешь? — спросила она, и в голосе впервые прозвучал страх.

Он взял её за руку.

Кожа к коже. Пальцы к запястью. Простое касание, которое должно было убить.

Тишина.

Голод исчез. Боль исчезла. Мир, который всегда кричал внутри него, замолчал — полностью, абсолютно, впервые за долгие годы.

Кайрос закрыл глаза.

— Что ты такое? — прошептал он.

Она вырвала руку. Он позволил. И голод вернулся — резко, как удар, — но теперь он знал, что это можно остановить. Что есть способ. Что есть она.

Иви отступила на шаг. Её глаза были широко раскрыты, дыхание сбилось. Она боялась. И правильно.

— Кто ты? — спросила она.

Кайрос посмотрел на свою руку. На пальцы, которые только что держали её запястье. На кожу, которая не обожглась, не покрылась волдырями, не почернела.

— Тот, кто забирает, — сказал он.

Он поднял взгляд.

— Собирай вещи. Ты уходишь со мной.

Иви не стала собирать вещи. У неё их и не было — кроме платья на плечах да медной монеты, зашитой в подол. Она дождалась, пока мужчина в плаще отвернётся к стойке, и скользнула в коридор, ведущий к чёрному ходу.

Дверь была тяжёлой и скрипела. Иви толкнула её плечом, вывалилась в холодную ночь, вдохнула воздух, пахнущий мокрой землёй и дымом, и побежала.

Она знала эти места. Каждый камень за таверной, каждая тропа через огород, каждая щель в заборе — она выросла здесь, ей не нужно было думать, куда ставить ногу. За забором начинался лес, а в лесу была старая охотничья тропа, которая выводила к мельнице. На мельнице жил человек, у которого была лошадь. Дальше — тракт, а по тракту — до любого города, где её никто не станет искать.

Она успела добежать до забора.

Рука легла на плечо сзади — не грубо, но так, что Иви поняла: её остановили. Не толкнули, не схватили за волосы, не ударили. Просто остановили, как останавливают дверь, которую пытается распахнуть ветер.

— Не туда, — сказал он.

Иви развернулась. Он стоял в темноте, и она не слышала, как он подошёл, — вообще ничего не слышала, ни шага, ни дыхания. Плащ он не застегнул, и в свете, падавшем из окна таверны, она увидела его лицо. Молодое. Слишком молодое для того, что она успела прочитать в его глазах за вечер.

— Отпусти, — сказала она.

— Нет.

Она дёрнула плечом. Он не держал. Просто убрал руку, и от этого стало хуже — как будто ей дали возможность уйти, зная, что она не сможет.

— Я не понимаю, что тебе нужно, — сказала Иви, и голос предательски дрогнул. — Я ничего не сделала. Я просто работаю. Я просто…

— Я знаю, — сказал он. — Ты ничего не сделала.

Он помолчал. Ветер прошёл по двору, взъерошил ему волосы, и он не отвёл взгляда.

— Я болен, — сказал он наконец. — Не так, как ты думаешь. Не заразно. Но это внутри меня, и это убивает. Медленно. Каждый день.

Иви не ответила. Она ждала, что он скажет дальше, и ненавидела себя за то, что ждала.

— Когда ты рядом, — продолжил он, и голос стал тише, — мне не больно. Впервые за годы. Я не знаю почему. Я не знаю, что ты такое. Но я не могу это отпустить.

— И поэтому я должна идти с тобой? — спросила она. — Потому что тебе больно?

Он посмотрел на неё так, будто она задала вопрос, которого он ждал, но на который у него не было хорошего ответа.

— Нет, — сказал он. — Ты не должна. Ты можешь отказаться. Можешь вернуться в таверну, и я уйду. Но тогда я умру. Не завтра. Может, через год. Может, через два. Но умру. И ты будешь жить дальше, зная это.

Иви хотела сказать, что это не её проблема. Хотела сказать, что она не отвечает за чужую смерть, что она не просила его болеть, что она вообще не просила ничего из этого. Слова уже были на языке — злые, правильные, честные.

Но она вспомнила, как он взял её за руку.

Вспомнила его лицо в этот момент. Не злое. Не голодное. Растерянное. Как у человека, который всю жизнь провёл в шуме и вдруг услышал тишину.

— Что я получу взамен? — спросила она.

Он моргнул. Не ожидал.

— Что ты хочешь?

— Не знаю. — Она скрестила руки на груди, потому что иначе они бы дрожали. — Ты сказал, что не отпустишь. Значит, я буду с тобой. Значит, ты мне что-то должен. Не кров, не еду. Это ты и так дашь, иначе я не буду рядом. Я хочу что-то, что ты не обязан давать.

Он молчал. Ветер снова прошёл по двору, и где-то за домом залаяла собака.

— Я не умею предлагать, — сказал он наконец. — Я умею только забирать.

— Тогда научись.

Иви сказала это резче, чем собиралась. Но не отвела взгляда. Не отступила. Если он хотел её — пусть получит её целиком, а не только ту часть, которая молчит и кивает.

Он смотрел на неё долго. Потом кивнул — коротко, как будто принял решение, которое ему не нравилось, но которое он не мог оспорить.

— Одна услуга, — сказал он. — Когда ты попросишь, я сделаю. Что угодно. В пределах возможного.

— Что угодно, — повторила Иви.

— Что угодно, кроме одного. — Он шагнул ближе, и она почувствовала, как от него идёт холод — не зимний, не уличный, а другой, который не имеет отношения к погоде. — Ты не попросишь меня отпустить тебя. Это единственное, чего я не смогу сделать.

Она хотела сказать, что это нечестно. Хотела сказать, что он ставит условия, которые делают её пленницей, как бы он это ни называл. Но что-то в его лице остановило её — не страх, не жалость. Что-то другое, чему она не знала названия.

— Хорошо, — сказала она. — Одна услуга. Кроме этого.

Он кивнул и отвернулся.

— Иди в таверну. Собери то, что хочешь взять. Через час мы уедем.

— Куда?

— Домой.

Иви смотрела ему в спину — широкую, прямую, неподвижную. Он не обернулся. Не сказал больше ни слова. Просто стоял и ждал, пока она уйдёт.

Она пошла к таверне. У самой двери обернулась — он всё ещё стоял там, в темноте, и смотрел ей вслед.

Иви толкнула дверь и шагнула внутрь, в тепло и свет, и только тогда поняла, что даже не спросила, как его зовут.

Она спросит. Позже. У неё будет время. Целый час, а потом — дорога, и дом, который она не выбирала, и человек, который не мог её отпустить.

Она поднялась в свою комнату, села на кровать и стала ждать.Час прошёл быстрее, чем она ожидала.

Иви собрала немногое: платье на смену, тёплую шаль, медную монету, вынутую из подола, да нож, который держала под подушкой, — маленький, кухонный, с обмотанной тряпкой рукоятью. Она сунула его за пояс и накрыла шалью. Не то чтобы она думала, что сможет им воспользоваться. Но без него было бы страшнее.

Когда она спустилась, он уже ждал у дверей. В плаще, застёгнутом до горла, с мечом на поясе, с лицом, которое ничего не выражало. Рядом стояла лошадь — не крестьянская кляча, а тёмная, крупная, с длинной шеей и умными глазами. Вторая лошадь, оседланная, но без всадника, стояла чуть поодаль.

— Это мне? — спросила Иви.

— Ты умеешь ездить?

— Я умею держаться в седле. Это не одно и то же.

Он не усмехнулся, но что-то в его лице изменилось — на волосок, на миг. Потом он подошёл к ней, взял её руку и вложил в неё поводья. Кожа к коже. Она не успела отшатнуться, а он уже отпустил — быстро, как будто обжёгся.

— Держись рядом, — сказал он. — Не отставай. Если устанешь, скажи. Если замёрзнешь, скажи. Если проголодаешься, скажи.

— А если я захочу повернуть назад?

Он помолчал.

— Скажи и это.

Он помог ей сесть в седло — коротко, без усилий, как будто она ничего не весила. Иви устроилась, поправила шаль, взяла поводья. Лошадь под ней переступила с ноги на ногу и фыркнула, но не попыталась сбросить.

Они выехали со двора в темноту. Таверна осталась позади — пятно света, которое быстро уменьшилось и исчезло за поворотом. Лес сомкнулся вокруг дороги, и стало тихо. Только копыта по мокрой земле, только ветер в ветвях, только дыхание лошадей.

Иви украдкой посмотрела на него. Он ехал чуть впереди, и в темноте его лицо было почти неразличимо — только профиль, резкий, как у птицы. Он не смотрел на неё. Не проверял, не следил. Просто ехал, и от этого ей стало спокойнее, чем следовало бы.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он не ответил сразу. Прошло столько времени, что она решила — не услышал или не хочет отвечать.

— Кайрос, — сказал он наконец.

— Кайрос, — повторила Иви, пробуя имя на языке. Оно было не таким, как имена людей, которых она знала. Не из её мира.

— Это имя или титул?

— И то и другое.

Больше он ничего не сказал, и она не стала спрашивать. Но имя осталось — тёплое, тяжёлое, неудобное, как камень в кармане. Она повторила его про себя ещё раз, чтобы не забыть.

---

К рассвету они свернули с тракта на узкую дорогу, которую Иви бы не заметила, если бы не он. Дорога шла через лес, поднималась в гору, петляла между камнями. Лошади шли медленнее, и Иви начала чувствовать усталость — в спине, в ногах, в глазах, которые слипались, несмотря на холод.

Она не сказала. Он и так знал.

— Здесь, — сказал он и остановил лошадь.

Иви посмотрела вперёд и увидела дом. Не замок, не крепость, не то, что она ожидала. Каменный дом с высокой крышей, увитой сухим плющом, с узкими окнами и большой дверью. За домом — конюшня, дальше — ряд деревьев, за которыми угадывались другие постройки. Всё это стояло на краю обрыва, и за обрывом начиналось небо — серое, предрассветное, бесконечное.

— Это твой дом? — спросила она.

— Да.

Он спешился первым и подошёл к ней. Иви уже поняла, что он собирается делать, и всё равно вздрогнула, когда его руки сомкнулись у неё на талии. Он снял её с седла так же легко, как посадил, и поставил на землю. На миг она оказалась слишком близко — так близко, что могла бы разглядеть морщинки в уголках его глаз, если бы там было больше света. Потом он отступил.

— Внутри есть люди, — сказал он. — Они тебя не тронут. Я скажу.

— Люди?

— Слуги. Охрана. — Он помолчал. — И моя сестра.

Иви замерла.

— У тебя есть сестра?

Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела, — не страх, но близко к нему.

— Её зовут Лисса, — сказал он. — Она больна. Ты поймёшь, когда увидишь.

Он не объяснил, что это значит, и Иви не спросила. Он пошёл к двери, и она пошла за ним, потому что другого выбора не было, и потому что ноги сами несли её, и потому что она вдруг поняла: этот человек, который мог убить её одним касанием, боялся за кого-то ещё сильнее, чем за себя.

Дверь открылась. Тёплый воздух ударил в лицо — запах воска, хлеба и сушёных трав. В прихожей горела лампа, и навстречу уже шла женщина в тёмном платье, с седыми волосами, убранными под платок.

— Кайрос, — сказала она, и в голосе было больше облегчения, чем почтительности. — Мы не ждали тебя так скоро.

— Я вернулся раньше, — сказал он. — Где Лисса?

— В своей комнате. Она всю ночь не спала. Всё спрашивала, где ты.

Кайрос кивнул. Потом обернулся к Иви, и женщина проследила за его взглядом — впервые заметила её, стоявшую у двери, с шалью на плечах и с дорожной пылью на подоле.

— Это Иви, — сказал он. — Она будет жить здесь. Отведи её в комнату на втором этаже, ту, что с окном во двор. Накорми. Дай одежду.

Женщина не спросила, кто она такая. Не спросила, почему. Только кивнула и сказала:

— Как прикажешь.

Кайрос снова посмотрел на Иви. Секунду, не больше.

— Я приду, — сказал он. — Позже. Нам нужно поговорить.

Он ушёл — вверх по лестнице, быстрым шагом, как будто что-то тянуло его туда. Иви смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и только тогда поняла, что стоит в чужом доме, среди чужих людей, в мире, который не выбирала.

Женщина подошла к ней.

— Пойдём, — сказала она. — Тебя как звать-то?

— Иви.

— Иви, — повторила женщина. — Я Марта. Пойдём, накормлю тебя, а то ты с дороги сама не своя.

Иви пошла за ней, и впервые за эту ночь мысль о еде показалась ей не пустой, а настоящей.

---

Комната на втором этаже была маленькой, но тёплой. Кровать с шерстяным одеялом, стол, стул, узкое окно с видом на двор. Марта принесла хлеб, сыр, кувшин молока и платье — простое, тёмное, но чистое. Иви поела, переоделась и села на кровать, собираясь дождаться Кайроса, чтобы поговорить, как он сказал.

Она не заметила, как уснула.

Проснулась она от того, что в комнате кто-то был.

У двери стояла девочка. Лет двенадцати, может, меньше — худая, бледная, с длинными тёмными волосами и глазами, которые казались слишком большими для её лица. Она смотрела на Иви, не двигаясь, и в её взгляде было что-то, от чего Иви села на кровати, не успев подумать.

— Ты кто? — спросила девочка.

— Иви. А ты?

— Лисса.

Она сделала шаг в комнату. Потом ещё один. Иви заметила, как она держится за косяк, прежде чем отпустить его, — так держатся те, кому трудно идти.

— Ты та, про которую брат говорил? — спросила Лисса.

— Не знаю. Он про меня ничего не говорил.

— Говорил. — Лисса подошла ближе. — Он сказал, что привезёт кого-то, кто будет жить с нами. Он никогда раньше никого не привозил.

Она остановилась у кровати и посмотрела на Иви так внимательно, что та почувствовала себя неуютно.

— Ты правда пустая? — спросила Лисса.

Иви замерла.

— Что?

— Брат сказал, ты пустая. Что у тебя нет магии. Совсем. — Лисса наклонила голову. — Это правда?

— Правда.

— И тебе не больно, когда он рядом?

Иви не знала, что ответить. Но что-то в лице девочки — надежда, смешанная с чем-то похожим на страх, — заставило её сказать правду.

— Не больно.

Лисса выдохнула. Медленно, как будто держала дыхание очень долго.

— Тогда ты ему нужна, — сказала она. — Он не говорит, но я знаю. Ему всегда больно. Всегда. Даже когда он улыбается.

Она помолчала и добавила тише:

— Я слышу, как он ходит ночью. Туда-сюда. Потому что не может спать. Потому что больно.

Иви смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Она не просила этого знать. Не хотела. Но теперь знала, и это знание уже нельзя было отменить.

— Ты тоже болеешь? — спросила она.

Лисса кивнула.

— Как он?

— Нет. — Девочка покачала головой. — Он забирает. А я… — она замялась, подыскивая слово, — я отдаю. Всё время. Даже когда не хочу.

Она посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, с синеватыми венами.

— Поэтому я не выхожу из дома. Поэтому ко мне никто не приходит. Я слишком много беру.

Иви хотела спросить, что это значит. Хотела понять. Но дверь снова открылась, и на пороге появился Кайрос.

Он смотрел на Лиссу, и в его лице было столько всего сразу — злость, нежность, страх, — что Иви отвела взгляд.

— Ты должна быть в постели, — сказал он.

— Я хотела её увидеть, — сказала Лисса. — Ты привёз её. Ты никогда никого не привозил.

Кайрос подошёл и опустился перед сестрой на корточки. Взял её руки в свои — без перчаток, и Иви заметила, что девочка не вздрогнула, не отшатнулась. Значит, между ними было что-то, что позволяло им касаться друг друга.

— Иди, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я приду к тебе вечером. Обещаю.

Лисса кивнула, посмотрела на Иви ещё раз — и вышла. Дверь закрылась.

Кайрос остался на корточках, глядя на закрытую дверь. Потом медленно поднялся и обернулся.

— Она не должна была приходить, — сказал он.

— Почему? Она просто хотела посмотреть, кого ты привёл.

— Потому что она не должна знать, — сказал он, и в голосе появилась жёсткость, которой не было раньше. — Чем меньше она знает о тебе, тем безопаснее для неё.

— Почему?

Он посмотрел на неё, и Иви поняла, что он решает, сколько ей сказать. Сколько правды она выдержит.

— Потому что те, кто охотится за мной, — сказал он, — не остановятся перед тем, чтобы использовать её. А если они узнают, что ты делаешь со мной, они узнают и то, что ты — единственное, что стоит между мной и смертью. И тогда они придут за тобой. Не за мной. За тобой.

Иви почувствовала, как холод проходит по спине. Не от его слов — от того, как он их сказал. Спокойно. Как человек, который знает, о чём говорит, потому что уже видел это раньше.

— Кто они? — спросила она.

Кайрос помолчал.

— Люди, которые хотят, чтобы я умер, — сказал он. — И они не из Тенебры.

Он подошёл к окну и посмотрел на двор, на серое небо, на деревья, которые качались от ветра.

— Завтра я расскажу тебе больше, — сказал он. — Сейчас отдыхай. Ты плохо спала.

Иви хотела возразить. Хотела сказать, что не будет спать, пока не узнает всё. Но усталость, которую она держала в узде всю ночь, навалилась разом, и она поняла, что не сможет.

— Хорошо, — сказала она.

Кайрос кивнул. Он уже был у двери, когда она окликнула его:

— Кайрос.

Он остановился. Не обернулся.

— Спасибо, что сказал мне правду, — сказала Иви. — Даже если не всю.

Он молчал. Потом вышел и закрыл за собой дверь.Утром Иви проснулась от холода.

Окно, которое она вчера не закрыла на щеколду, распахнулось от ветра, и в комнату набился туман — густой, молочный, пахнущий мокрым камнем. Иви выбралась из-под одеяла, закрыла окно и выглянула во двор. Внизу, у конюшни, кто-то уже возился с лошадьми. Дальше, за домом, обрыв уходил в белую пустоту — туман съел и небо, и землю, и всё, что было за краем.