Дитя ракитовой воды

«Ты давно со мной не говорила», — отозвалось внутри.

Чикчик.

В голове тут же нарисовалось: она закрывает тетрадь, аккуратно собирает все бумаги и кидает всё в камин. Бумага сворачивается, чернила слизываются пламенем, прошлое превращается в пепел. Никаких девочек, никаких историй. Чистый лист. Желательно с новой жизнью, гденибудь без снегопадов.

И следом — другая крайность: она закапывается в этом до конца. Читает до утра, ночует в кресле, забывает поесть и поит себя чаем, проваливается в старые истории семьи. Смешивает все голоса — свой, мамин, бабушкин, придуманной девочки. И уже не понимает, кто из них сейчас говорит.

Реальность была проще: она просто сидела с тетрадкой в руках и не знала, на какой странице остановиться. Телефон, брошенный на кухонный стол, резко зазвенел, долетев до комнаты, как чужой голос. Света дёрнулась, вынырнула из старых строк. На экране — сообщение от Алисы.

«Ты где?» — коротко, без смайликов. Света улыбнулась уголком рта. Типичное Алискино: сначала «ты где», потом уже всё остальное.

Она набрала: «На даче. Разгребаю семейный архив. Нашла свой дневник. Тот, где привет, девочка». Отправила.

Почти сразу пришёл ответ: «Ох. Только не начинай жечь всё к чёртовой матери. Это же твой мозг в бумажном виде. Жутко?»

Света посмотрела на тетрадь. «Пока странно. Как будто кто-то обиделся, что я его забросила», — написала она.

«Кто?» — тут же прилетело от Алисы.

Света задумалась, уставилась на слово «кто». Экран, камин, тетрадь, детские буквы «Привет, девочка».

«Я. Сама на себя. И на всех сразу», — набрала она в итоге. Палец повис над отправкой. На секунду мелькнуло другое: написать, что тут, в доме, есть ещё одна, с кем она когдато разговаривала ночами. Которая знала, что у них «случилось», когда мама кричала, бабка молчала, а прабабка Полина уходила молиться в свою тёмную комнату.

Света стёрла набранное, отправила короткое: «Потом расскажу. Ты как?»

Алиса ответила стикером с уставшим котом и припиской: «Жива. Завтра позвоню. Давай без фанатизма там».

Света усмехнулась, положила телефон на подлокотник и снова раскрыла тетрадь. Дальше шли страницы с тем, что она и ожидала: школа, двойка по математике, страдания по мальчику из соседнего класса, ненависть к собственной чёлке, мечты сбежать «куданибудь подальше, где никто не кричит». И вкрапления — то, ради чего, казалось, и стоило это всё тащить через годы:

«Девочка, сегодня я опять не могла заснуть до двух ночи. Ты всё говорила и говорила, а я боялась, что мама услышит. Хорошо, что только ты слышишь меня. Я не знаю, что бы делала без тебя».

«Девочка, а ты правда не из головы? Бабушка маме сегодня сказала, что у неё с головой плохо и что я в неё могу пойти. А у меня просто ты есть. Это не одно и то же, да?»

«Девочка, они опять спорили про икону. Мама кричала, что из-за неё у всех не ладится, прабабушка Полина сказала, что без неё было бы хуже. Я не знаю, кто из них прав. Ты знаешь?»

Слово «икона» в детской тетрадке резануло. Там, в глубине дома, за двумя комнатами, в маленькой спаленке прабабушки Полины, до сих пор висела та самая завешенная доска, к которой в детстве Свету не подпускали ближе, чем на три шага. Она всегда знала, где она. Даже когда двери были закрыты.

Камин потрескивал, а дом тихо дышал своим старым деревом и бумагой. «Ну, может, пора посмотреть, что там такое, раз ты мне напомнила про это, — мысленно сказала Света тетрадке и, кажется, тому, кто обиделся».

Она аккуратно положила дневник на стол, встала и пошла по длинному коридору к дальней комнате, которую давно уже не открывала.

«Чикчик», — отозвалось в голове.

Открыть и увидеть то, что лучше бы оставалось завешенным? Или развернуться, вернуться к камину, сделать вид, что ничего этого в её жизни нет и не было?

Света вздохнула, вспомнила московский офис, Костю, Славика, ночные презентации и своё вечное «потом».

— Хватит на потом, — сказала она вслух какимто чужим, не своим голосом и нажала на ручку.

Глава 4

Комната прабабушки Полины встретила тусклым полумраком. Света щёлкнула выключателем — под потолком загорелась одинокая лампочка под старым матовым абажуром, превращая всё вокруг в выцветшую открытку.

Комната была узкая и вытянутая. Кровать с тёмным, почти чёрным покрывалом с подзором из кружева. Подушки, накрытые тканью с вышивкой и кружевом. Тяжёлый платяной шкаф, комод, на котором лежала салфетка с вышивкой — странные цветы и геометрические узоры, не то русские, не то белорусские, не то польские. На стене — несколько фотографий в потемневших рамках.

Света подошла ближе. На одном фото — женщина в рубахе с вышивкой и круглыми бусами на шее, взгляд прямой, жёсткий. Подписи не было, но она безошибочно узнала в этой тяжёлой линии рта Полину — прабабку, которая казалась вечной и умерла всё равно както внезапно.

На другом — семья: мужчина в сюртуке, женщина в длинном платье, трое детей. Внизу аккуратным, старорежимным почерком было выведено: «Козловские Винцента и…» Дальше шли размазанные буквы и цифры.

— Польские корни, — чуть усмехнулась Света. — Да, наградили вы меня этим колючим взглядом и сжатыми узкими губами.

Главным пятном в комнате была, как и прежде, завешенная икона над кроватью. Прямоугольник плотной ткани, прибитой по краю маленькими гвоздиками. В детстве Свету к этому углу почти не подпускали. «Не трогай. Это бабушкино. Не игрушка». Отсюда всегда веяло чемто чужим, тяжёлым и… очень взрослым.

Взрослых давно не было в этом доме, а она за столько лет так и не решилась подойти в этот угол и посмотреть на то, что пряталось за тканью. Света остановилась напротив, сложила руки на груди.

Чикчик.

Она разворачивается, уходит обратно в комнату с камином, закрывает эту дверь, как закрывала все такие двери в своей жизни. Не знать — проще. Пусть завешенная доска так и останется фоном для чьихто старых криков.

Или — снимает ткань, видит чтото ужасное: странные глаза, кровь, потёки… И окончательно подтверждает: да, семейка у них та ещё. Добро пожаловать в клуб сумасшедших!

— Ну да, — тихо сказала она. — Конечно, именно так всё и будет.

Рука сама потянулась к ткани. Она удивлённо отметила, что пальцы совсем не дрожат. Материя снялась легко, чуть хрустнув в местах, где прикипела к гвоздикам. Под ней открылась икона.

На потемневшем золотистом фоне — лицо Богородицы. Лицо было тёмное — не просто загорелое, а почти оливковочёрное. Такие же тёмные руки, держащие младенца. Взгляд — тяжёлый, внимательный, не добрый и не злой. Как будто смотрит сквозь.

— Что же с тобой произошло? Почему ты такая чёрная? — прошептала Света.

В этот момент изза туч робко вылезло зимнее солнце. Узкая полоска света пробилась сквозь маленькое окошко, скользнула по раме, по лицу, отразилась в лакированной поверхности и коротко ударила Свете прямо в глаза. Она зажмурилась, отступила на шаг. Сердце дёрнулось, как от неожиданного хлопка.

Гдето очень близко, совсем не звуком, а говорящей мыслью раздалось: «Наконецто. Ты пришла». Света не была уверена, услышала ли это ушами, или это просто её сознание с ней же разговаривает. Но прозвучало отчётливо — не как обычный внутренний монолог.