Пока звучит твой голос...

— Послезавтра.

— Я тоже уеду.

— Да что ж ты такой упёртый… — начала было Мила, но он её перебил:

— В другое место. Вера предложила, и я, пожалуй, воспользуюсь.

— Куда?! — теперь в голосе жены зазвучала подлинная тревога. Или это ему лишь показалось?

— Куда? — переспросил он, и ответ родился на ходу: — На перезагрузку.

Глава 6

— Глянь, пошла, пошла! Ишь, цаца!

Тарасов покосился на двух немолодых женщин, сидевших метрах в пяти от него, и усмехнулся. Шепчутся, но с явным желанием сделать предмет беседы достоянием окружающих. Он обернулся к ним уже открыто и понял, что не ошибся: одна из подружек поймала его взгляд и подмигнула, будто брала в союзники. Только ничьим союзником становиться Тарасов не собирался, потому что “цаца” ему нравилась.

Эту женщину он заметил в первый же день своего пребывания в курортной гостинице. Заведение, гордо именовавшееся отелем, располагалось в стенах бывшего санатория, имело ресторан, сильно напоминающий обычную столовую, и вообще выглядело весьма уныло. Но были и плюсы: недорого, до моря рукой подать, виды вокруг сумасшедше красивые. Заселившись в номер, вполне чистенький и с удобной кроватью, что не могло не радовать, Тарасов отправился на разведку. Он быстро обнаружил, что, несмотря на толпу народу в самой гостинице, в округе есть уголки, где можно побыть одному, тогда как основная масса отдыхающих кучковалась на пляже. К слову, пляж оказался песчаным и, к удивлению Тарасова, слыхавшего немало гадостей о современных отечественных курортах, не был завален горами мусора. Неподалёку начинались скалистые лабиринты, а за ними манили укрыться в тени раскидистые деревья. Но если не поддаваться этому искушению и свернуть в другую сторону, возвращаясь через лабиринт к морю, то можно было оказаться на утёсе, нависшем над лазурной гладью. Вот там Тарасов впервые и увидел её.

Стройная, примерно его возраста, насколько он мог судить, хотя чёрт их разберёт, этих женщин с их повальным увлечением косметологией. У неё были длинные светлые волосы, лежащие на плечах красивой волной, и тёмные глаза, казавшиеся почти чёрными на фоне бледной, ещё не тронутой загаром кожи. Глаза Тарасов рассмотрел не сразу, а уже вечером, когда ужинал за соседним столиком. Сидел, украдкой разглядывал и понимал, что ни за что не подойдёт. Зачем? Проблем ему мало? При этой мысли память с ненужной готовностью возвращала его в день отъезда. Дашку проводили на экскурсию накануне, и Тарасов надеялся наконец-то выяснить отношения с Миленой, но разговор никак не ладился, потому что Мила сначала висела на телефоне, болтая с кем-то из подруг, потом готовила ужин, потом занималась уборкой и стиркой, а вечером… Вечером Тарасова вдруг одарили вниманием и лаской, и он, пребывая в эйфории, растерял всю охоту к серьёзным разговорам. Казалось, прежняя Мила вернулась, и всё у них теперь наладится. Она даже согласилась поехать с ним на вокзал, но в последнюю минуту, в какой-то краткий миг, когда Милена высвободилась из его объятий и кивнула на поезд — не опоздай, мол, — в глазах её мелькнуло что-то такое… Тарасов ощутил холодок. Милена в одну секунду снова стала той, кем была в минувшие дни — чужой, непонятной, отстранённой. Одним движением и взглядом обесценила всё, что случилось между ними за прошедшие сутки. Времени на вопросы не было: состав отправлялся, проводница недовольно ворчала, торопя запаздывающих пассажиров. Уже из тамбура Тарасов бросил взгляд на платформу, ища Милену и надеясь увидеть хотя бы поднятую на прощание руку, но жена спешила прочь, ускоряя шаг. “Ну и ладно! — зло подумал он. — Тебе плевать — и мне плевать!” Но плевать ему не было, и на душе висела тяжесть, мешавшая радоваться солнцу и морю. Люди вокруг раздражали, особенно носящиеся с визгом дети и влюблённые парочки, не способные пройти и пары метров, чтобы не слиться вновь в поцелуе. Тарасов с радостью удалялся от пляжа и прочих людных мест, бродил в одиночестве, размышлял и всё отчётливее понимал, что ни к чему эта рефлексия не приведёт: он не знает, как ему быть дальше. Так прошёл день, другой, третий, и каждый из них походил на предыдущий: завтрак, долгая прогулка, тишина и давящие мысли. И безымянная женщина на утёсе, глядящая вдаль, как глядела, наверное, Ассоль, ждущая своего капитана. Только кого ждёт незнакомка? И ждёт ли? Что она там вообще делает, на этих камнях? Всякий раз, проходя мимо, Тарасов замедлял шаг, но ни разу не поднялся по извилистой тропке наверх. Ему достаточно было увидеть, как ветер играет подолом длинного лёгкого платья и волосами, отливающими серебром, — и наступало непонятное, пусть мрачное, но всё же спокойствие. Ничего не меняется, ситуация стабильна, живём дальше.

Сегодня Тарасов приметил загадочную даму ещё возле гостиницы: она вышла, зажмурилась от яркого солнца и, отступив в тень, долго рылась в сумочке. Наконец вынула солнечные очки, надела и зашагала к воротам, ведущим из гостиничного комплекса. Тарасов любовался её стремительными движениями, в которых не было, впрочем, суеты, и знать не желал, что там судачат гостиничные гадюки. Завистницы!

Она всегда была одна: и на прогулках, и в ресторане, и Тарасов сначала удивился этому: что за радость отдыхать в одиночку? Но тут же посмеялся над собой — а сам-то что же? И почему решил, что только у него жизнь наперекосяк? Ну-ну, гусь! Может, и эта фея сбежала сюда от чего-то тягостного, надеясь принять важное решение? Мысль о том, что он и она, не зная друг друга, могут иметь нечто общее, отозвалась в душе неожиданно приятно и подняла настроение.

Тарасов поднялся со скамьи и тоже собрался было выйти на привычный маршрут, но планы его нарушились. У ограды прохаживался, заложив руки за спину Пётр Сергеевич — единственный из постояльцев, с кем Тарасов свёл знакомство. По профессии он был бухгалтер и проводил здесь свой последний отпуск перед выходом на пенсию. Их общение началось с курьёзной ситуации: Тарасов помог Петру Сергеевичу вызволить ключ, застрявший в дверном замке. Оказалось, что бухгалтер по рассеянности попытался открыть гостиничный номер ключом от собственной квартиры. Тарасов применил все свои инженерные навыки, обошлось без вызова слесаря, и Пётр Сергеевич в благодарность угостил спасителя чаем с конфетами и парой забавных историй из жизни. Не то чтобы Тарасову очень хотелось сидеть со стариком и слушать байки, но стало жаль его: бездетный вдовец, решивший оставить любимую работу отнюдь не по желанию, а потому что память подводит и физически тяжело в офисе сидеть. Он и так чувствовал себя ненужным, да ещё Тарасов от него отмахнулся бы… И пришлось принять приглашение. Впрочем, жалеть было не о чем: Пётр Сергеевич оказался интересным рассказчиком, и чаепитие прошло весело.

— Константин, — обратился к Тарасову Пётр Сергеевич в своей обычной манере: чуть надменно, но вежливо, — вы не могли бы оказать любезность и помочь мне?

— Буду рад. — Тарасов всем видом выразил готовность, но осторожную. Помочь-то он не возражал, но вот чего от него потребуют?

Пётр Сергеевич быстро огляделся, хитро прищурился и с видом завзятого интригана прошептал:

— Видите ли, Константин, мне представилась изумительная возможность исполнить мечту молодости…

Выдержав паузу, он закончил:

— Выйти на лодке в открытое море и порыбачить!

Тарасов глядел в глаза старика, излучающие детский восторг, и не мог взять в толк, с ума тот сошёл или шутит, предваряя тем самым новую байку. Однако Пётр Сергеевич не шутил. Развернувшись, он поманил Тарасова за собой и довольно резво потрусил в растущие сразу за воротами заросли, где обнаружилась дорожка, петляющая так лихо, что Тарасов в конце концов перестал понимать, в каком направлении они перемещаются. И что самое странное, великолепно сознавая, что ввязался в какую-то нелепую авантюру, он не испытывал ни малейшего желания сбежать — напротив, чувствовал прилив энергии и ещё лёгкую, но становящуюся всё сильнее щекотку под рёбрами. Кто-то безрассудный и жадный до приключений просыпался внутри и отчаянно рвался занять место, с которого когда-то был изгнан. И этот кто-то не испугался и не спрятался даже тогда, когда они добрались до места — небольшой укрытой скалами бухточки — и Пётр Сергеевич с гордостью продемонстрировал то, на чём собрался покорять стихию. Тарасов чуть не расхохотался. Это действительно была лодка. Не катер, не катамаран — самая обыкновенная деревянная посудина с вёслами. Она была спущена в воду наполовину и привязана к какому-то столбику, вколоченному меж камней, у самой воды. В лодке лежали какие-то свёртки, в одном из которых точно была удочка, судя по его длине и форме.

— Константин, — важно произнёс бухгалтер. — Мне самому ни за что её не сдвинуть. Вы только помогите, подтолкните, а дальше я сам. Грести умею, справлюсь.

Тарасов с сомнением ответил:

— Вы уверены, что лодка не развалится от первого же удара волны? На море-то сегодня неспокойно.

— Убеждён!

— А откуда она вообще взялась?

— Взял напрокат у дружелюбного аборигена, пожелавшего заработать. Ну же, Константин, поспешим, не то налетит буря, и я не успею насладиться мероприятием!

Глупость какая, детский сад… Тарасов смотрел то на лодку, то на довольного Петра Сергеевича и понимал, что отговорить упрямца не выйдет. Но и отпускать одного страшно: мало ли что случиться может — да элементарно давление скакнёт! И слова сами собой сорвались с языка:

— Только при одном условии, Пётр Сергеич: я плыву с вами. Как вы считаете, Боливар вынесет двоих?

Старик высоко поднял лохматые брови, моргнул пару раз и счастливо рассмеялся:

— Этот? Вынесет!

И хлынул адреналин. Развязывая узел, толкая лодку, приноравливаясь к неожиданно тяжёлым вёслам, Тарасов уже чувствовал небывалый азарт, но в открытом море просто онемел. Дух захватывало от необъятной шири обступившего их с Петром Сергеевичем со всех сторон горизонта. Какую рыбу можно поймать здесь, Тарасов понятия не имел, да и неважно это было — он упивался ощущением свободы, свободы бесконечной, подлинной. Хотелось обернуться птицей и взмыть ввысь. Как он вынес три года среди стен и решёток, как с ума не сошёл? Как?!

Тут всё и случилось. Небо заволокло тучами за минуту, налетел ветер, крепчавший с каждой секундой, но самой неприятной неожиданностью стали волны, раскачивающие лодку и уже начавшие заливать её.

— Вёсла! — скомандовал Пётр Сергеевич.

Он и Тарасов схватили по веслу и принялись грести, но лодку быстро закрутило, подхватило течением и понесло прямо на скалы. Тарасов уже почти ничего не видел — ливень и брызги мешали. Ясно было одно: лишь пара десятков метров отделяла горе-мореплавателей от перспективы переломать себе все кости на камнях, о которые вот-вот разобьётся лодка.

— Прыгайте в воду! — заорал он старику, а сам выхватил у него второе весло и попытался выровнять лодку и отгрести от берега, но пальцы соскальзывали с намокшей древесины. Последним, что увидел Тарасов перед тем, как его накрыло огромным валом, поднявшимся выше головы чуть ли не на метр, была фигура женщины с развевающимися серебряными волосами, будто зависшая между небом и ревущим морем. Потом лодка перевернулась, Тарасова швырнуло в воду. Он тут же заработал руками и ногами, чтобы вырваться вверх, но затылок взорвался болью, и стало темно.

Глава 7

Смутно знакомая мелодия металась эхом под сводами пещеры, билась о влажные стены и растворялась в плотной, как вата, тишине. Образ рассыпался сразу же, как сложился, и Тарасов понял: жив. А темно вокруг, потому что глаза закрыты. Он попробовал приподнять веки, за что был наказан: хлестануло ярким светом. Пришлось зажмуриться. Шевелить головой было попросту страшно: по ощущениям Тарасова она представляла собой ничем не соединённые осколки, грозившие осыпаться на подушку при малейшем движении. Так и лежал, сморщившись и оцепенев, тщетно пытаясь угадать, где находится, шаря по телу и вокруг него ладонями. Ткань какая-то. Сухая. Тонкая. Новая попытка приоткрыть глаза закончилась столь же плачевно. Тут вообще есть кто-нибудь? Кожа на лице вдруг зачесалась, и у Тарасова возникло ощущение, что на него кто-то пристально смотрит. Смотрит, но не говорит ни слова. Неприятненько. У самого не получалось выдавить ни звука: в горле жгло и драло при малейшем напряжении связок. Потом перед глазами снова возник зев пещеры, зазвучала какая-то очень знакомая песня, и почему-то вспомнилась Дашка, какой она была три года назад. Лицо Дашки расплывалось и удалялось, поэтому нужно было войти в пещеру, чтобы не потерять из виду окончательно. Но туда же, в чёрное жерло, уводил мягкий голос, поющий что-то грустное, и Тарасов остановился на пороге: не ловушка ли? Кто там поджидал моряков, потерпевших кораблекрушение? Сирены. Сладкоголосые сирены. Заманивали, оборачивались чудовищами и съедали. Или не съедали? Всё путалось, сознание мутилось.

***

— Простите меня, Константин!

Всем видом Пётр Сергеевич показывал, что вину свою признаёт и готов понести заслуженное наказание: взгляд исподлобья, лоб наморщен, верхняя губа хоботком. Тарасов, почесав ноющий до сих пор затылок, усмехнулся:

— Да бросьте, за что? Вы же не знали, что начнётся шторм. Вряд ли у вас имелось намерение избавиться от меня таким ненадёжным способом.

Бухгалтер вытаращил глаза и прижал руку к сердцу, но Тарасов остановил очередной поток излияний:

— Всё, хватит, хватит. Все живы, это главное. Плечо-то ваше как?

Как и Тарасов, получивший лишь небольшое сотрясение мозга, Пётр Сергеевич отделался сравнительно легко: выбираясь из воды, поскользнулся на мокром валуне и вывихнул плечо. Однако отнёсся он к своей травме философски, намного сильнее переживая за втянутого им в авантюру спутника.

— Заживёт, Костенька! — Он впервые назвал так Тарасова, и тот, не ожидав подобного, смутился.

— А что с тем человеком, который лодку вам дал? Поди, скандалит?

Пётр Сергеевич принял загадочный вид и, подмигнув Тарасову, сказал, понизив голос:

— Мы урегулировали вопрос. Но не спрашивайте, как — это конфиденциальная информация.

Тарасов только покачал головой, надеясь на здравый смысл бухгалтера.

— Думайте лучше о том, что нам с вами фантастически повезло! — продолжал тот. — Кто знает, как могло бы всё обернуться, если б не Леночка!

— Леночка?

— Ну как же! — всплеснул руками Пётр Сергеевич. — Она ведь вас из воды и вытащила, а потом в больницу приходила проведать.

Тарасов беспомощно пожал плечами, и Пётр Сергеевич смерил его укоризненным взглядом:

— Я допускаю, Константин, что после нашего крушения вы были не в том состоянии, чтобы обращать внимание на дам, даже таких привлекательных, но вы же не станете отрицать, что обращали внимание на Елену до произошедшего? Такую женщину ни один настоящий мужчина не пропустит!

Бухгалтер подбоченился здоровой рукой, но выглядело это в его положении так комично, что Тарасов едва подавил улыбку и возразил:

— Если эта неизвестная мне Елена так восхитительно хороша, то внимание я, скорее всего, обращал, вот только не знал её имени...

Он не договорил. Понял, о ком идёт речь, ещё не закончив фразу. Не знал, но узнал.

***

Это имя удивительно шло ей. Не Лена, не Леночка, а именно Елена. В нём было всё. Мягкое величие. Свет, который она излучала. Голос, которым она пленила его.

Тарасов подошёл к Елене вечером того же дня, когда состоялся разговор Петром Сергеевичем. Подстерёг, как он сам внутренне выразился, у “ресторана” и решительно преградил путь с букетом цветов наперевес:

— Здравствуйте.

Она, наверное, витала в мыслях, потому что появление Тарасова едва ли не напугало её, заставив вздрогнуть и отступить на шаг. Через секунду, поняв, кто перед ней, она выдохнула и рассмеялась:

— Это вы! Уже выписали?

— Да. Спасибо вам, Елена. — И он протянул ей букет, тут же подумав, что сделал это неуклюже, но отмотать назад уже было нельзя.

Она приняла букет с улыбкой, спокойно. Тарасов отметил про себя, что даже чересчур спокойно, словно такие букеты ей дарят пачками. Никаких тебе кокетливых смешков, опущенных в притворном смущении ресниц, возгласов “ой да что вы, не нужно!” Елена определённо умела принимать знаки внимания. И неудивительно: наверняка у неё вагон поклонников!

— И как вы себя чувствуете, Константин э-э-э…?

— Давайте без отчеств? Чувствую себя отлично, — ему показалось, что он рапортует, стоя навытяжку, и это было так странно. Чего робеет?

— Больше таких безрассудств не натворите? — спросила Елена, наклоняясь к цветам.

Она вдохнула аромат и закрыла глаза, улыбаясь.

— Надеюсь, цветы вам нравятся? Я на свой вкус брал…

“Что я несу?!” — думал он в то же время. Вся решительность испарилась, да ещё рубашка вдруг стала тесной и жаркой. Тарасов оттянул ворот. Пальцы нащупали пуговицу, и он принялся крутить её, рискуя оторвать.

— А я очень люблю астры. Они, знаете ли, мне подходят.

Прозвучало это так, будто на самом деле Елена имела в виду нечто иное и говорила не о цветах. Почему ему так показалось? Зачем ищет двойные смыслы? Из-за недосказанности в их с Милой отношениях? Но здесь же другое. С Еленой у него ничего. Просто знак внимания и благодарности.

— Подходят? — Сначала он не понял, а потом до него дошло: наверное, из-за названия. Астра — это же звезда! Ого, да мы о себе высокого мнения…

Ответ Елены прозвучал неожиданно:

— Они почти не пахнут.

Тарасов замер с приоткрытым ртом, вовремя остановившись, чтобы не выдать свою нелепую, как теперь казалось, сентенцию об уверенности Елены в себе. Она же улыбнулась тепло и ласково и спросила:

— Костя, вы ещё не ужинали? Составите компанию нам с Петром Сергеевичем?

Вот те на. Пока Тарасов отлёживал бока в больничке, леча головушку, его пожилой товарищ по несчастью активно подбивал клинья к “звезде”?! Ай да Пётр Сергеич, ай да дедок!

Что-то взгляд Елены с ним делал… Милена, Игорь, беда с работой и даже Дашка отодвинулись и подёрнулись дымкой. Тарасов очнулся, понимая, что стоит и кивает, как китайский болванчик. Составить компанию? Легко. Слушать весь вечер анекдоты из жизни бравого бухгалтера? Запросто. Лишь бы иметь возможность видеть и слышать и её тоже.

Глава 8

Как-то так получилось, что Елена о себе почти ничего не рассказала. Главную партию в их трио в этот вечер исполнял Пётр Сергеевич, чей запас весёлых и поучительных историй из жизни был как будто неиссякаем. Однако Тарасов зря подозревал его в желании приударить за прекрасной дамой: допив чай, бухгалтер откланялся.

— Поздненько уже, организм просит отдыха. А вы, молодёжь, развлекайтесь, не упускайте возможности, ведь такой чудесный выдался вечер! Надеюсь, утром мы позавтракаем в том же составе. Елена, вы не против?

— Ничуть, — ответила она, мягко улыбаясь.

Улыбка очень шла ей, но Тарасову показалось, что Елена улыбается гораздо чаще, чем действительно того хочет. Пару раз в глазах её мелькала усталость и даже печаль. Дождавшись, когда Пётр Сергеевич удалится, Тарасов решил на всякий случай уточнить:

— Мы с моим почтенным приятелем вас не напрягаем? Вы ведь любите уединение?

— Побыть одной иногда хорошо, но ваше общество ничуть не раздражает. Кроме того, Петру Сергеевичу нужна помощь. Вывих в его возрасте — дело серьёзное, заживать будет долго.

Это правда, пожилой бухгалтер часто морщился при попытке пошевелить больной рукой, и даже за столом ему требовалась помощь: подать соль или хлеб, например.

— Но вы же не обязаны…

Елена не дала Тарасову договорить, остановив его укоризненным взглядом.

— Вы тоже не обязаны были рисковать и лезть с ним в лодку. Только не говорите, что сами хотели порыбачить.

Тарасов рассмеялся:

— Подловили! Просто испугался отпускать одного. Но в итоге и не помог ничем, кстати.

— Достаточно и того, что вы готовы прийти на помощь, не думая о последствиях.

— Иногда это здорово осложняет жизнь, — пробормотал в ответ Тарасов.

— Хорошим человеком быть непросто, — сказала Елена, задумчиво глядя куда-то мимо него.

— Вы обо мне? С чего вы взяли, что я хороший?

— Мне так кажется.

— Читаете в душах?

— Немного.

— Вы психолог?

Наконец-то у Тарасова появился шанс что-то узнать, и он уцепился за него. Елена же опять ушла от прямого ответа. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и склонила голову набок:

— Пожалуй, можно и так сказать.

Елена была удивительно немногословна, при этом располагала к себе и даже молчание её не было тяжёлым. Похоже, Тарасов угадал: она психолог или психотерапевт. Или даже психиатр, но не говорит этого прямо, потому что люди в ответ реагируют двумя способами: либо закрываются из страха сболтнуть о себе лишнее и подвергнуться анализу, либо, напротив, упрашивают высказать своё мнение об их личности или поведать какие-нибудь профессиональные секреты, связанные с человеческой психикой. Что ж, он будет осторожнее. Ему и так приходится тщательно следить за речью: хоть и старался, но кое-какие тюремные словечки осели в памяти и порой просились на язык, а о таком прошлом никому лучше не сообщать.

Елена внимательно наблюдала за ним, и на этот раз глаза её тоже улыбались, и Тарасову вдруг опять стало всё равно, что там вокруг происходит. Он снова тонул, но на этот раз добровольно. Нет, стоп, а как же Мила, Дашка! Мысль о дочери опоясала его, будто спасательный круг на тросе, и выдернула из сладкого омута. Он дёрнулся, принялся озираться, как будто и впрямь вынырнул из воды и не мог сообразить, куда все подевались: корабль уплыл, и он один в открытом океане без надежды на спасение. В ресторане, кроме них с Еленой, никого не было. Сколько же времени прошло? Ведь только что столики были заняты, народ ужинал, шумел… Тарасов посмотрел на часы. Ого, почти десять вечера! Затянулся ужин-то…

— Уже поздно, — сказал он, поймав вопросительный взгляд Елены.

Она взяла телефон и удивлённо округлила глаза.

— И правда! Ничего себе, как мы засиделись. Ну что ж, спокойной ночи, Костя.

Тарасов поднялся, отодвинул стул Елены, заслужив ещё одну улыбку, на этот раз удивлённую. Не ожидала галантности? От него или вообще не привыкла к ней? Он так ничего и не понял про эту женщину: кто она, откуда приехала, есть ли у неё семья… Это всё неугомонный Пётр Сергеевич, заболтавший их. Но хотел ли Тарасов знать на самом деле? Зачем, что он будет делать с этим? Утром они ещё раз проведут время за столом, а потом, как знать, может, Елена утратит к нему интерес, и они больше не пересекутся. Да и к лучшему, уж очень она его… волнует. Неправильно это. А он же хороший человек — так она сказала. Вот и нечего.

— Спокойной ночи, — сказал он вслед удаляющейся Елене.

Даже не сказал — промямлил, словно сил сказать нормально не было.

В номере стояла духота. Тарасов распахнул обе створки окна, но облегчения не наступило: ветер если и дул с моря, то до гостиницы не долетал. Стены комнаты давили. Ощущение полноты и простора, не отпускавшее его после освобождения, куда-то подевалось. Из головы не шла Елена, потом настал черёд Милы. Что она делает сейчас? Дома сидит или всё-таки где-то с кем-то? Он позвонит ей. Завтра. Скажет, что скучает, послушает ответ и попробует угадать, что за ним стоит. А теперь спать. Он повернулся на другой бок, и перед глазами возник образ Даши. А ведь думал, всё легко будет: приедет, обнимет дочь, она в ответ обнимет его. Ага, размечтался. Как там сказала Елена? “Вы готовы прийти на помощь, не думая о последствиях”. Вот это точно, о последствиях он не подумал. Вернее, даже предположить не мог, как всё повернётся. Но разве цель того не стоила? Разве то, что Дашка теперь видит, не перекрывает собой и его трудности с работой, и охлаждение жены?

Тарасов ворочался полночи, пока небо за окном не начало светлеть. Только тогда он заснул.

***

Пётр Сергеевич, сидящий с книгой в кресле под пальмой в холле гостиницы, при виде Тарасова приветственно поднял здоровую руку.

— Что же вы, Константин, проспали завтрак?

— Так уж вышло. Да ерунда — перехвачу чего-нибудь в кафе.

— Голодным вы, конечно, не останетесь, а вот духовной пищи себя лишили! — Пётр Сергеевич вздохнул. — Леночка — чудо. Я получил невероятное наслаждение от беседы с ней!

— Рад за вас, — ответил Тарасов, с удивлением отмечая, что чувствует досаду и даже лёгкое раздражение.

Спал он мало, проснулся разбитым и с тяжёлой головой, а неунывающий дедок подливает масла в огонь. Небось, рад был, что всё внимание Елены досталось ему одному. В ту же секунду злость сменилась недоумением: это что, ревность? Он, Тарасов, ревнует?! Вот уж глупость!

Отшутившись, Тарасов отделался от Петра Сергеевича и вышел на улицу. В животе урчало, поэтому первым в списке дел стал поиск еды. Жуя сэндвич и отхлёбывая кофе, Тарасов добрёл до пляжа, послонялся там, но быстро устал от шума и отправился по привычному маршруту подальше от толп отдыхающих.