Пока звучит твой голос...

— А с каких пор ты работаешь у Берестова? — спросил он. — И как? Ты же не медик.

— На ресепшене, — повторила Милена невозмутимо. — Чтобы записывать на приёмы и принимать оплату, не нужен диплом врача. А пошла я к нему, когда пришлось уволиться, чтобы сидеть с Дашкой до и после операции. Я ведь осталась одна, а от Веры какая помощь? Сам понимаешь, ей не до того стало.

В этих словах, произнесённых как будто нейтральным тоном, Тарасову почудился упрёк. Всё так: Мила осталась одна, потому что его посадили. Вера, конечно, помогла бы с Дашей, но отец прямо там, в зале суда, свалился с инфарктом, едва услышал приговор, а после него осталась химчистка, и Вера, чтобы сохранить дело, бросила все силы туда… Его вина, его, Тарасова, но он же… Он такого не хотел!

— А Игорь?

— Игорь и предложил к нему пойти на полдня, потом вот устроил посменно.

Милена подняла глаза, и Тарасов понял, что больше не читает в них. Разучился? Или Мила научилась прятать себя?

Она встала и начала составлять посуду, занесла руку над его тарелкой:

— Ты что, не будешь доедать?

Одним махом Тарасов сунул в рот котлету и проглотил её, почти не жуя.

— Я с тобой, — объявил он.

Мила заморгала, приоткрыла рот, но ничего не сказала. Пожала плечами:

— Как хочешь. Если тебе, конечно, хочется видеть Игоря…

— А почему бы мне не хотеть его видеть? — Тарасов стянул футболку, собираясь надеть что-то поприличнее, и заметил, как Мила смотрит на его обнажённый торс — стеклянными глазами. А ведь он почти не утратил форму! Вот оно как, значит. Он больше не волнует её как мужчина. Разлюбила? Или всё-таки любовник? Вот Игорь Берестов ему и скажет. Мила у него на виду, наверняка что-нибудь да подметил. И сразу же пришли другие мысли: а как ему с Игорем-то общаться? В прошлой жизни они были лучшими друзьями, но один вечер всё изменил. Через мгновение Тарасов тряхнул головой, отгоняя очередную порцию воспоминаний-вспышек. Что бы там ни случилось, главное, что следует помнить — Берестов спас Дашкины глаза, вернул ей зрение, попёр против мнения крупнейших светил, совершил настоящее медицинское чудо. И за это Тарасов будет благодарен ему, пока дышит.

Он собрался первым и нетерпеливо мерил шагами комнату, ожидая Милу, когда вернулась из школы Даша. Увидев отца, вышедшего на шум в прихожей, она замерла у зеркала, глядя на него выжидательно.

— Привет, как в школе дела? — Тарасов постарался, чтобы голос звучал буднично, непринуждённо, но ласково. Надо расположить к себе этого зажатого ежонка, ну в самом деле!

Даша дёрнула плечом, склонила голову набок, глядя исподлобья. Помедлила, но ответила:

— Нормально.

— Задают много?

— Прилично. К тестам готовимся.

А, этот их дурацкий ЕГЭ! Тарасов внутренне так и не принял чуждую ему систему экзаменов. Хоть в чём-то она и облегчила жизнь будущим абитуриентам, но ведь это не знания, а так, заученные факты. Впрочем, Даша будет певицей, ей это всё действительно не нужно. Дашка — певица! Он даже представить себе этого не мог, но в отличие от Милы верил в успех дочери.

— Дашуль, а вот ты вчера пела что-то такое красивое… Это что было?

— Ну… Ария из оперы.

— Да я понял, — Тарасов улыбнулся. — Из какой? Ты так здорово пела, заслушаться можно!

Бровки Даши, только что сведённые к переносице, дрогнули, пошли вверх, быстрый взгляд на него и снова в пол, левый уголок рта поехал в сторону.

— Серьёзно? Тебе зашло?

Он хмыкнул: ну и словечко! Ладно, не до красот языка сейчас.

— Зашло, зашло. Я даже не представлял, насколько ты уже хороша в пении! Так откуда музыка?

И тут он понял: Дашу отпустило. Пусть самую малость и вряд ли надолго, но она приоткрылась ему. Стоило поверить, что её пение хоть кому-то нравится, кому-то интересно, как глаза заблестели, по-детски округлые щёчки приподнялись от слабой, но всё же улыбки. Пальцы смущённо теребили край жилетки, надетой поверх блузки. Даша заправила за ухо прядь, выбившуюся из зачёсанных в хвост волос, и почти шёпотом начала:

— Это…

— Я готова! — Мила появилась стремительно, обдав Тарасова волной горьковато-сладкого аромата духов. — Вернулась, дочь? Иди обедать. Вокал сегодня есть?

— Есть, — Тарасову показалось, что девочка огорчилась из-за их прерванного диалога, но возобновить его она не попыталась. — До конца недели активно занимаемся, потом небольшой перерыв.

— Идём, — это Милена сказала уже Тарасову, и он вдруг заколебался: может, не ходить с ней? Такой шанс пообщаться с дочерью наедине. Видно же, что при матери она то ли стесняется, то ли нервничает. И неудивительно, если Мила так пренебрежительно отзывается о её занятиях… Но и к Игорю хотелось съездить. В конце концов, должен же отец прояснить с лечащим врачом дочери все вопросы? Какие прогнозы, не ждать ли рецидива… “Это ради Дашки. Это всё ради Дашки!” — твердил про себя Тарасов, спускаясь за Миленой во двор. — “Она же никуда не денется, она дома. У нас ещё будет время поговорить”.

Глава 4

Тишина гудела, как затаившаяся глубоко под землёй магма: стоит копнуть поглубже — и она прорвётся. Тарасов помешивал горячий чай в чашке из тонкого фарфора изящной мельхиоровой ложечкой и думал, что совсем не хочет сейчас быть здесь и смотреть на Игоря Берестова с этой его прилипшей к губам заискивающей улыбочкой.

— Ну… — Игорь первым нарушил молчание, — что как неродной сидишь? Молчишь, насупился. Здоровье в порядке?

Тарасов хмыкнул, но ответить постарался спокойно:

— Думаешь, я в колонии болячек нахапал? Не волнуйся — ни тубика, ни похуже заразы.

— Я рад! — Игорь улыбался, но его глаза, всё того же беспримесного зелёного цвета и такие же ясные, бегали из стороны в сторону, не желая фокусироваться на лице друга. Друга ли? Они ещё друзья? Всё, что Тарасов считал неизменным, уже дало трещину.

— И я рад, — ответил он. — Несказанно.

Никакого подтекста в это слово не вкладывалось, однако Игорь моментально прекратил улыбаться.

— Насчёт работы… — начал он. — Реально не берут назад?

— Реально, Игорь. И я их понимаю.

— А как тогда… Что делать будешь?

— Устроюсь в другое место. Сложно, конечно, будет: я же безлошадный теперь.

Игорь чуть дёрнулся и спросил:

— Надолго?

— На три года лишили.

— Так они ж истекли!

Тарасов усмехнулся: он тоже думал, что срок лишения водительских прав начинает отсчитываться с момента приговора, а оказалось, что нет.

— А я, знаешь, продал машину, — сказал Игорь. — Ласточку свою. Отремонтировал и… — он махнул рукой, и выглядело это не беззаботным жестом, а судорожным отталкиванием, словно вместе с машиной Берестов избавился и от воспоминаний.

— Новую возьмёшь? — поинтересовался Тарасов. Он уже прикинул, как хорошо должны идти дела у Берестова, чья клиника за три года превратилась в учреждение, напичканное всеми технологическими новинками. Поднялся друг, знатно поднялся — и во многом за счёт успеха с Дашкой и другими подобными пациентами.

Игорь не ответил, но так посмотрел, что стало ясно: никакую машину он брать не собирается.

— Спасибо, что Милену пристроил. Ну и за Дашку, конечно.

— Да что там… — Игорь опустил глаза, — друзья же…

Неловкость, которую Тарасов испытывал с первой минуты пребывания в кабинете Берестова, не проходила. А ещё предстояло задать самый главный вопрос — о Милене. Он не мог решиться: будто стоял перед каким-то бортиком, собирался с духом. Бортик-то невысокий, но не было уверенности, что дело того стоит, да и страшно было узнать. И Тарасов спросил о Даше. Только тогда Игорь оживился, повеселел и затарахтел без умолку, во всех подробностях объясняя Тарасову, что именно сделано с её глазами, и обнадёживая благоприятными прогнозами на много лет вперёд. Это тоже было важно, конечно же, но, выйдя на улицу и глядя на огромную вывеску “Офтальмологический центр Берестова”, он чувствовал, будто земля под ногами идёт волнами. Главного не выяснил, не понял. О Милене.

Дома встретили пустота и тишина. Даша уже унеслась на свой урок вокала, и Тарасов пожалел, что не успел её перехватить: сходил бы с ней, посмотрел бы, послушал. Ощущение зыбкости крепло. Он, как путешественник во времени, вывалился из анабиоза в мир, который мало того что обогнал его на годы, так ещё и переместился в пространстве, и Тарасов висит теперь в пустоте, потеряв из виду все ориентиры.

Он пошатался по квартире, выпил чаю, набросал на бумажке список дел первой срочности. Первым пунктом стоял обзвон контактов из телефонной книги: вдруг кто-то да поможет с работой.

В комнате Даши, куда Тарасов сунул нос из интереса, обнаружился проигрыватель компакт-дисков, стопка пластиковых коробочек стояла рядом. На корешках — имена композиторов и названия опер. Интересно, а откуда у Дашки вообще интерес к академической музыке? Он не мог припомнить, чтобы слушал при дочери классику, а Мила всегда клубный бит предпочитала. На одном из боксов Тарасов прочитал: “Генри Пёрселл”. Английское что-то? Вот дела! Он-то думал, что оперу пишут только итальянцы. Впрочем, что за ерунда? А французская “Кармен”, немецкая “Волшебная флейта”? Если уж на немецком люди поют, то на английском чего б не спеть? Он хотел уже поставить диск и послушать творение таинственного Пёрселла, но тут взгляд упал на отдельно лежащий бокс с надписью “Конкурс, зима 2026”. Диск, судя по маркировке, предназначался для видеозаписей. Ничего себе, уже давно все пользуются флешками и облачными хранилищами, а тут DVD! В ноутбуках под них и приводов-то встроенных уже не делают. Любопытство взяло верх, и Тарасов недолго думая схватил Дашкин же ноутбук, в котором привод как раз был, потому что ноутбук был старенький, купленный в 2010 году для самого Тарасова. Позже он купил себе более навороченный, а это оставил Милене. Видимо, она отдала его дочери. Кстати, надо бы всё-таки изучить, как у Даши дела со школьными занятиями, не напрягает ли глаза сверх допустимого. Мало ли… Видеоролик запустился неожиданно, и Тарасов увидел дочь. Даша в нарядном платье с пышной юбкой стояла на сцене, украшенной шарами, сжавшись и прикрыв глаза. Даже через экран чувствовалось, как она напряжена и даже боится. Одна рука девочки лежала на огромном чёрном рояле, другую она прижимала к животу. Женщина за роялем вытянула шею, поймала взглядом робкий кивок Даши и опустила руки на клавиши. Зазвучала весёлая мелодия. Даша приготовилась, настороженно глядя в зал, а потом вздохнула — Тарасов увидел, как резко поднялись её плечики, — и запела. Запела, в общем-то, хорошо, голосок звучал чисто, хотя так испуганно и неровно, что Тарасов невольно и сам напрягся, но тут же улыбнулся: дело было зимой, сейчас Даша поёт намного лучше, да и выступление на публике — дело нелёгкое. Может, она впервые на сцену вышла, ведь Милена говорила, что занимается Даша всего год, с прошлой осени! Тем временем песня кончилась, раздались жидкие аплодисменты, и у Тарасова сжалось сердце. Он не видел, сколько людей в зале, но по лицу дочери угадал, что она очень расстроена и ожидала большего. Зазвучала следующая композиция. Вопреки ожиданиям, Даша не распелась и не осмелела, а зажалась ещё сильнее, и вторую вещь спела откровенно слабо. И всё равно Тарасов чувствовал гордость за дочь — вышла, взяла себя в руки, допела, дожала! Вон какие глазищи испуганные, небось, рыдала потом…

— Как ты посмел?! — раздался прямо над ухом полный возмущения и отчаяния крик, и Тарасов, вздрогнув, поднял голову.

Следя за записью, он полностью отгородился от мира и прослушал, как хлопнула входная дверь. Даша вернулась с занятий и застала отца за “преступлением”.

— Ты рылся в моих вещах?! Я не разрешала!

— Дашенька, прости, я только посмотрел… — оправдывался Тарасов, но она не слушала его:

— Уходи, уходи! Это нельзя смотреть, я не разрешала!

Она нажала кнопку на приводе, выхватила диск и уже собиралась швырнуть его в стену, но Тарасов перехватил её руку:

— Дашутка, ты чего? Это же твоё выступление…

— Ужасное! — в голосе Даши звенели слёзы, и Тарасов понял, что она всерьёз обижена: он увидел то, что ему показывать не хотели.

— Зачем, ну зачем ты пришёл?! Уходи, уходи! — кричала Даша, толкая его. — Зачем ты только приехал вообще?!

Тарасов остолбенел: вот те раз. Дожили.

— Дашенька, ну прости. И зря ты сердишься, хорошо спела…

— Убирайся!!! — завизжала она, окончательно выйдя из себя, и тут Тарасов увидел Милу, спешащую на крик.

— Ты чего орёшь?! — одёрнула она Дашу, но та расплакалась и уже ничего не ответила.

— Я просто конкурс посмотрел, — Тарасов пожал плечами. — Увидел диск, стало интересно…

— Тарасов! — Милена смотрела на него так, будто он на улице штаны снял или в носу поковырялся. — Ты совсем идиот? Про личное пространство не слышал? Одичал там в своей тюрьме?

Это был удар ниже пояса. Тарасов бросился к двери, уже не слушая, что там ещё говорила Мила. В своей тюрьме, в своей?! Как будто он сам выбрал там оказаться. Как будто один во всём виноват!

***

— Дашка эту запись держит исключительно в сравнительных целях, — объяснила Милена за ужином. — Да, неудачная, но это было первое выступление на серьёзном конкурсе, и педагог посоветовала оставить и периодически пересматривать, чтобы отмечать прогресс.

— Логично, — отозвался Тарасов. — С кем ей ещё соревноваться, как не с собой вчерашней?

За столом он и Милена были вдвоём: Даша, поклевав из тарелки, унеслась готовиться к открытому уроку. На отца она смотреть избегала, хмурила бровки и отвечала на вопросы односложно. На реплику Тарасова Мила ответила обидным фырканьем:

— Костя, да какая из неё певица?

— Но ты же не станешь спорить, что сейчас она лучше, чем на записи? — возразил он, защищая дочь. — И на сцене красиво смотрится. Мила, ты почему к ней так относишься?

Мила моментально пошла в атаку:

— Я?! А что, мне нужно в рот ей смотреть и потакать во всём?! Я уже говорила о деньгах…

— Будут деньги.

— Откуда?! Тебе ещё сто лет работу искать.

— Я друзьям позвоню…

— Да пойми, нет у тебя больше друзей! Приятели остались, но никто из них работу тебе не предложит! Во всяком случае, приличную.

Милена замолчала и принялась есть, вкладывая в движения всю невысказанную злость. Тарасов смотрел на неё отрешённо, и ему казалось, что между ними висит какая-то муть, словно Милена отделена от него прозрачной, но непроницаемой стенкой. Он вздохнул:

— Есть ещё один вариант — Вера.

Мила замерла с непрожёванным куском во рту, потом взгляд её оживился, она закивала:

— А ведь точно! Спроси, спроси у неё насчёт места. Уж по деньгам-то она тебя не обидит. И вообще, Кость, — Милена понизила голос, — а почему она одна рулит химчисткой? Разве ты своему отцу не наследник? Там и твоя доля, так что ты даже работать не обязан. Потребуй свою часть.

Тарасову показалось, что вместо Милы перед ним кто-то незнакомый, лишь временно принявший её облик. Подобных суждений он от неё раньше не слышал.

— Во-первых, доля моя совсем маленькая, и мы с Верой это, кстати, обсуждали, но у меня и в мыслях не было жить на эти деньги. Нет, Мила, я хочу работать…

Она подняла обе руки в знак того, что ничего не имеет против, но лицом выразила всё, что думает по поводу надежд мужа подыскать себе что-то, как она выразилась, “приличное”.

Тарасов позвонил Вере сразу после ужина. Услышав его неуверенный вопрос, она издала ликующий возглас и чуть ли не закричала в трубку:

— Приезжай завтра же, всё обсудим!

Вот так. Это только в сказках мачехи злые, а в жизни есть вот такие Веры, от которых порой теплее, чем от родной матери.

Он всё-таки сделал ещё несколько звонков по номерам из списка контактов. Милена оказалась права. Люди на том конце радостно приветствовали его и даже предлагали встретиться, но скисали, стоило заикнуться о работе. “Я ж сам на дядю пашу, у нас только через кадры устраивают”, “извини, Костян, приём закрыт до конца года, вряд ли помогу”, “ты же понимаешь, я бы взял, но судимость…” Постепенно до него доходила неприятная истина: он никогда не устроится ни на прежнюю работу, ни на должность того же уровня. Неужели придётся осваивать новую профессию и начинать карьеру с нуля?

В эту ночь Милена пустила его в супружескую постель, но решительно отвергла все попытки обнять её.

— Я устала, — сонно пробормотала она, поворачиваясь к Тарасову спиной.

Он лежал, глядя в потолок, и ждал наступления нового дня. Очередного дня свободы, которая отчего-то уже не казалась такой сладкой.

Глава 5

— То есть за руль тебе нельзя? — вид у Веры стал до того несчастный, что Тарасов даже отложил шарлотку с яблоками, испечённую специально к его приходу.

Шарлотка пахла так, что слюнки текли сами собой, а уж при виде её румяных бочков и блестящих карамельной корочкой яблочных долек, которых Вера никогда не жалела, судьба выпечки решалась за секунду. Сейчас же, глядя в добрые Верины глаза, Тарасов почувствовал себя виноватым, и кусок в горло не полез.

— Нельзя, правда, — кивнул он.

— А я-то как раз надеялась… Тут в округе найти непьющего мужика совсем сложно стало, а у меня заказы срываются, если водитель загуляет. Ничего не понимаю, это ж надо такими безответственными быть! Двоих за три месяца уволила.

— Так им просто объяснить нужно нормально.

— Костенька! — Вера рассмеялась. — Кто ж спорит? И нужно, и можно. Да только кто меня, бабку старую, слушать станет? Им проще обматерить и уйти.

Тарасов снова взялся за шарлотку, кусанул от души и задумался. Вспомнились первые дни в изоляторе, потом в колонии, теснота, толпа озверевших мужиков, шаткие союзы и собственные неумелые поначалу, а потом всё более уверенные попытки вести переговоры и добиваться нужного без драк и крови.

— Вот что, — сказал он, — выхода у меня нет, работа нужна. А тебе нужна помощь. Давай, что ли, я у тебя бизнес-процессы налажу? Подниму дисциплину, так сказать, в отряде.

Вера поглядела на Тарасова. В её голубых и всё ещё ярких глазах скакали смешинки.

— Бизнес-процессы? Деловой какой, — хихикнула она. — Что до меня, то я точно возражать не стану. Только, Костенька, ты ж замучаешься сюда кататься…

Ездить в пригород, где жила Вера, на автобусе, конечно, было делом невесёлым, но какие ещё оставались варианты? И она, и Тарасов это понимали. Ударили по рукам, и тут Вера вдруг сказала:

— Кстати, Костенька, предложить тебе хотела… У меня путёвка пропадает — тур, как сейчас говорят.

— Куда и почему пропадает? — не понял Тарасов.

— Хотела с подругой недельку на море провести, а у неё неприятность со здоровьем, и вот теперь ни она не едет, ни я, потому как она одинокая, ухаживать за ней больше некому. Съездил бы ты? Она свою путёвку куда-то пристроила, а я вот…

— Да нет, Верунь, — отмахнулся Тарасов, — совсем мне не до моря. Лучше эту неделю дома побуду, с Дашкой попробую контакт наладить, а то вчера вон нехорошо вышло, обидел её.

— Ты всё-таки подумай, — покачала головой Вера. — Тебе сейчас поплавать и здоровья набраться — самое то. Тур недорогой, так что не думай, что старуху объедаешь, да и поздно уже деньги возвращать. Девочки в агентстве документы на тебя быстро перешлёпают…

— Нет, Вера, прости. Как я сейчас Дашку опять оставлю? Да и с Милой что-то разладилось…

— В каком это смысле? Что она там ещё учудила? — Вера прищурилась, и на секунду Тарасову показалось, что в её лице мелькнуло что-то недоброе. С чего бы? Женщины между собой не то чтобы дружили, но и не враждовали. Неужели… Он внутренне ахнул: а что, если Милка уже подъезжала к Вере с вопросом о деньгах и его, Тарасова, доле в отцовском предприятии? Ох ты ж, как стыдно-то!

— Ничего не учудила, — ответил он, чувствуя, как трудно даются слова. — А должна была?

Взгляд Веры будто просвечивал его насквозь. Она склонила голову набок и сказала:

— Сам же сказал про разлад.

— Да это… — Тарасов замялся, понятия не имея, как обозначить свои страхи и подозрения. И стоит ли посвящать в них Веру? — Она просто нервная какая-то. Отвыкла от меня, что ли…

— Отвыкла… — проворчала Вера с непонятной интонацией, то ли осуждая Милену, то ли удивляясь наивности пасынка.

Ни слова больше сказано не было. Условились, что через неделю Тарасов приступит к работе, и он уехал домой. А там Мила огорошила его новостью:

— Дашка с классом уезжает на десять дней.

— Как, куда, почему не в каникулы?

— А это у них новшество в школе, культурные программы вводят: протащить детей по какому-то специальному историческому маршруту с музеями и памятниками, заодно завалив их лекциями по истории. Сам понимаешь, в каникулы подобное никто не захотел бы проворачивать, а так дети даже рады, что в школу ходить не надо.

— Погоди, а куда едут, каким составом? Серьёзное же мероприятие, такие дела за день не решаются! — Тарасов занервничал. Он-то рассчитывал до начала работы у Веры провести с дочерью побольше времени.

— Так оно и не за день, — Милена округлила глаза. — Давно всё спланировано. Едут на поезде в область, там на автобусе по небольшим городам…

— Почему я не знал?

— Тарасов, ты два дня как вернулся! Мне и в голову не пришло сразу всё тебе вываливать.

Он развёл руками, подбирая слова. В голову ей не пришло! Ничего себе! Десять дней Дашка будет где-то болтаться…

— А как же её уроки вокала?

— Так у них там как раз перерыв в занятиях. Успокойся, всё просчитано!

Милена похлопала Тарасова по плечу, но он и не собирался успокаиваться. Чувство, что его оттесняют, разрасталось обидой и страхом быть окончательно отвергнутым.

— И что же, весь класс под присмотром одной учительницы?

— Конечно, нет. Едут родители нескольких учеников.

— А ты?

— Тарасов, я работаю! — в голосе Милены зазвучал металл.

— Тогда я поеду. Возьму билет и поеду за ними.

— Ты с ума сошёл?

Вопрос Милены прозвучал спокойно, даже устало. За ним явственно слышалось “идиот”, и обида вскипела.

— Что странного в том, что я волнуюсь за своего ребёнка? Почему кто-то из родителей едет, а я не могу? Лишняя пара глаз!

— Да тебя не подпустят к детям, неужели непонятно?! — Милена понизила голос и зашипела, почти как змея.

Тарасов, кипя от негодования, уже хотел перебить её, но тут смысл сказанного дошёл до его сознания. Будто ледяной водой из ведра окатило, даже дыхание на миг перехватило, и он остался стоять с открытым ртом. Милена тоже замолчала, и тишина стала зловещей точкой в вынесенном приговоре. Тарасов шагнул назад, отвернулся и тупо уставился в стену. Не подпустят. Никуда. Ни к детям, ни к любимой работе. Он обхватил руками затылок, переводя дух.

— Костя… — Милена тихо подошла и тронула его за плечо.

От её прикосновения стало зябко, в животе заныло. Он отстранился, опустил руки — вернее, они упали сами. Что же он наделал, что натворил…

***

— Умница! Ты сегодня просто молодец, Дашенька.

Даша почувствовала, как разливается внутри тепло: всё получилось, и педагог это подтверждает.

— Только выучи, пожалуйста, на языке оригинала, — прозвучало уже не так ласково, по-деловому.

Даша наморщила нос, скорчив одну из любимых своих капризных рожиц:

— Зачем?

— Произведение написано для фонетики другого языка, и, исполняя на русском, ты лишаешь слушателя возможности услышать его по-настоящему.

— Да что хорошего, если люди не понимают ни слова?

— Детонька, — педагог снова заговорила мягче, — это музыка, в ней важнее настроение. Ты для того и учишься, чтобы красками голоса рисовать всё, о чём там говорится. Итак? Выучишь за две недели? Это твоё домашнее задание. И посмотри, пожалуйста, те вещи, что мы отобрали для поступления. Пора начинать впевать их.

Дашино сердце пело. Вряд ли она выполнит всё, что задали — поездка с классом не оставит возможности погрузиться в нотный текст, — но это сейчас было неважно. Её похвалили, ей удалось, она лучше себя вчерашней! И тут же вспомнился папа. Он всего один раз слышал, как она поёт, и ещё видел то ужасное выступление на конкурсе зимой, но верит в неё. А она ему нагрубила! На глаза навернулись слёзы, которые тут же были замечены преподавательницей, но Даша с улыбкой отмахнулась от вопросов:

— Ничего не случилось!

Но на душе заскребло, началась кутерьма в мыслях. Не получалось совместить два образа: папу, когда-то самого лучшего и самого любимого на свете, чьи глаза теперь полны гордости за неё, и… человека, который сидел в тюрьме, потому что из-за него умер другой человек. Как с этим быть?

***

Остыв, напившись крепкого сладкого чая и всё обдумав, Тарасов выполз из кухни в комнату. Там был включён телевизор, но Мила почти не смотрела на экран: всё её внимание было поглощено телефоном, в котором она, похоже, с кем-то активно переписывалась.

— Когда Даша едет на эту свою экскурсию? — спросил Тарасов.