Кровь Славичей: Голоса утихнут с наказанием

Василиса прикрепила оружие на пояс, после чего выпрямила спину и поправила нашейный платок. И почти сразу уловила одобрительный взгляд Кощеева.

– Вот теперь мне не стыдно с вами идти, сударыня.

– Аналогично, – парировала Василиса. – Поверьте, вам вообще не идет смеяться, подобно лошади – без умолку.

– Что ж, приму к сведению, – нисколько не обидевшись колкости, заметил Константин. – Ручку подавать?

– Не стоит. Просто идите впереди.

– Настолько вы не хотите быть первой?

– Настолько не желаю показаться соперницей Троекуровой, – ответила спокойно Василиса.

– Ох, сударыня, ваша гордыня вас погубит. А язык доведет до эшафота.

– Посмотрим, кто там окажется раньше, господин Кощеев.

– Дай бог мне увидеть ваш триумф, а не казнь.

Он распахнул перед Василисой дверь комнаты, пропустил ее вперед, после чего вышел следом.

Спустившись в главную залу, где уже ломился от блюд стол, и Василиса, и Константин обнаружили уже расположившихся на своих местах Троекуровых: глава дома восседал в самом конце стола, в кресле с высокой спинкой, а его дочь сидела по правую руку от отца и взирала с интересом на спускающуюся пару.

– Дожились, – заметил Троекуров, держа в руке бокал с вином, – уже и баб берут на службу. А они только и знают, что мундиры понаряднее себе завоевать. Сколько вы прошли, сударыня, дабы получить сию красоту? – Троекуров указал на белую ленту.

– Пять лет учебы и три года строевой подготовки, – спокойно ответила Василиса, смотря за князем, который сел рядом с ней по левую руку. – Дальше служба в Перми и быстрая переброска на западный фронт. Поближе к Швеции.

– Ба! – Троекуров резко подался вперед, и Василиса, сохраняя хладнокровие, увидела, как напряглись мышцы Кощеева. – Так вы еще застали нашу великую войну?

– Ее отголоски, – поправила Василиса. – Я проходила практику на границе, но в боевых действиях не участвовала.

– А шведов хоть видали?

– На допросе у генерала Демидова – да, – кивнула девушка, и поймала движение бровей князя – Кощеев был явно удивлен. – Однако мне они были неинтересны. Мои профессиональные навыки лежат в иной области.

– В колдовских, мне ведомо, – Троекуров выпил все вино, после чего, резко поставив бокал на стол, утер пальцем усы. – Так что ж вы не остались изучать свои «навыки» в Сибири? Да и как прошли в полк? Неужто мой дорогой друг, ваш батюшка, поспособствовал?

– Сие мне неведомо. Я проходила экзамен на общих основаниях. Получила распределение в Москву – и уехала из Купели в возрасте пятнадцати лет от роду. И далее училась.

– Подождите, – писклявый голос Троекуровой – младшей выбил Василису из ступора, в который она было впала при вопросе главы рода. – То есть вам уже за двадцать, а вы…

– Увы, но такую цену дамы платят за государеву службу, – вмешался вдруг князь, заткнув и открывшую рот Василису, и хлопающую глазами с пышными ресницами Троекурову. – Зато они получают нечто большее.

– Да не нужно им это образование, как по мне, – заметил Троекуров. – Бабы они так не шибко соображают, а вы представьте, что вы им забиваете голову еще всякими науками.

– Его императорское высочество желал, чтобы молодые были обучены грамоте всеми возможными способами, а уж о службе и речи не идет, – заметил князь. – Петр Алексеевич всегда говорит: «Военное дело – первое из мирских дел, яко важнейшее для обороны своего Отечества». Так чем плохи дамы? Моя матушка тоже в свое время прошла и службу, и побывала на передовой в самом начале Северной войны. Или что, вы хотите сказать, что моя матушка тем стала хуже? А перед ответом советую хорошенько подумать, – князь обжег взглядом Троекурова так, что мужчина выронил вилку, – все – таки вы будете говорить о хозяйке Сибири, ее сиятельстве Марьяне Федоровне Кощеевой.

– Что вы, как можно! – попытался оправдаться Троекуров, почесывая пальцами висок. – Я лишь хотел сказать…

– А коли будете в моем присутствии отзываться о моей подчиненной в подобном пренебрежительном тоне, мне придется доложить об этом в Канцелярию. А поверьте, мое письмо попадет к Аленину напрямую.

– Боже правый, вы не так поняли меня.

– Хорошо, я сделаю погрешность своему мировосприятию и спишу недопонимание на свою же усталость и ваше волнение. А теперь, – князь взял приготовленную рюмку, – налейте, господин Троекуров. Не зря же я ехал от сибирской настойки, чтобы не испробовать вашей заграничной водки.

– Это всегда пожалуйста…

Троекуров взял ближайшую от себя прозрачную бутылку с выгравированным названием напитка, откупорил и самолично налил сначала себе, а потом уже в подставленную князем хрустальную рюмку. При этом Константин, когда напиток был налит почти до краев, взял вновь в руки рюмку, повертел ее на свету и, увидев клеймо завода – производителя, сразу улыбнулся.

– Вашими трудами Петроград скоро расцвет, – поддержал Троекуров, поправляя усы. – Что ж, теперь, ваше сиятельство, до дна.

– За что пьем? – уточнил Кощеев.

– Предлагаю за истинную красоту дам, а не за показное их равнодушие к своей природе, – протянул мужчина.

– Тогда почему меня обделили напитком? – уточнила Василиса. – Я же в вашем понимании уже не дама.

– Ах, пардон, сударыня, – Троекуров щелкнул пальцами, и слуга поставил еще одну наполненную рюмку рядом с Василисой. – Только позвольте, как же пить – то будете? Не мужчина же вы…

– За ваше здоровье, господин Троекуров.

Василиса, не думая ни о чем, задержала дыхание и, как и учил отец, одним глотком выпила. Кощеев поперхнулся, сразу сам опрокинув стопку, а Василиса, поставив рюмку на стол, аккуратно подцепила вилкой из ближайшего к ней блюда малосольный огурчик.

В голове помутнело, словно после двух бессонных ночей, однако после закуси стало легче. Горло саднило, но Василиса до слез сдерживалась, чтобы не пустить слезы.

Диана Троекурова замерла с бокалом шампанского и раскрытым ртом, в упор смотря на Василису, а сам хозяин дома, молча выпив водки и закусив петрушкой, громко втянул воздух и заметил:

– Точно, сударыня, не баба вы уже. Настоящий солдафон.

Василиса не ответила, так как ее внимание в этот момент привлекло сверкнувшее зеленым кольцо на руке Кощеева. Князь это заметил и, притронувшись к салфетке, промокнул ею вокруг рта и заметил:

– Прошу прощение, но служба зовет.

– Эт какая еще служба? – удивился Троекуров.

– Государева, Яков Филиппович, государева, – протянул устало князь, после чего покинул залу.

Василиса, посмотрев сначала на Диану, а потом на ее отца, закинула в рот кусочек ветчины, лежавшей рядом с ней на круглой тарелке с позолотой, накинула свой кафтан и, поправив оружие, также вышла на крыльцо, откуда и увидела, как князь говорил со своим кучером.

Она не подходила, но, словно Кощеев мог видеть спиной, он обернулся и, увидев Василису, сразу махнул рукой, подзывая девушку к себе.

Она подошла и сразу услышала:

– Сможете сейчас отлучиться со мной на набережную?

– Разумеется. Но что случилось?

– Нашли новый труп, – тихо сказал Кощеев, и кучер кивнул, взглянув на Василису из – под своей куфии. – И это…

Глава 4. Пешая прогулка

Кучер князя оказался настоящим умельцем своего дела: слушаясь поводьев и правления молодого человека, карета Кощеева довезла и своего хозяина, и Василису до той самой набережной перед Зимним Дворцом Петра Алексеевича. Благо, что самого Императора там не было в этот момент.

– Хорошо еще, что государь наш в Кёнигсберг отбыли, – тихо заметил Кощеев, на ходу поправляя свою долгополую шляпу и беря в руки приготовленную в карете трость с секретом.

Василиса уже видела такие у отца на мануфактуре. Вещица была недешевая, делалась на заказ из дуба или липы, покрывалась дорогим заграничным лаком, а затем разукрашивалась искусными мастерами или же живописцами, нанятыми заказчиком.

А внутри деревянного чехла и золотого набалдашника покоилась либо рапира, либо притаился заостренный игловидный клинок из самой лучшей стали, какую могли выплавить и выковать в кузнецах мастера Сибири.

– То есть, теперь Турчинского убили? – изумилась вновь Василиса. – А он был…

– Да – да, посватан к старшей дочери Турановых, которая сейчас лежит в ближайшей прозекторской.

– Соперница?

– Возможно. Или соперник…

– Но зачем убивать обоих? – удивилась Василиса. – Обычно устраняют конкурента, а не объект своего воздыхания.

– Мыслите верно, сударыня. Но вот сейчас и узнаем.

Карета затормозила, и князь, открыв дверцу, вышел сначала сам, а затем, подав руку Василисе, помог ей спрыгнуть со ступеньки на вымощенную камнем набережную перед Зимним.

Летний сад уже шелестел своей зелено – желтой листвой, Большая Нева ударялась о деревянные укрепления набережной своими тонкими волнами, на другом берегу, где возвышался золотой шпиль Петропавловской крепости, вечерний караул передал службу ночному, а в Трояно-Петровском алатыре заслышались песнопения, разожглись жаровни, разнося по Петрограду приятный аромат полыни.

И именно под этот монотонный звон, под шуршание листвы и плеск воды Василису и Константина подвели к лежавшему на берегу мокрому телу Владимира Турчинского.

Молодого человека в белоснежной рубахе, облепившей тело, а также узких модных западнических брюках вытащили на каменную мостовую с порезом на правой щеке, а также с многочисленными кровоизлияниями, которые покрыли своими синюшными пятнами все тело жертвы.

– Мышьяк, что ли? – предположил Кощеев.

– Пятна? – уточнила Василиса, увидев синяки на шее и лице Владимира.

– Да, – кивнул князь, опершись на трость и присев на корточки около трупа.

Выудив из чехла трости лезвие, Кощеев отбросил с ключицы Турчинского мокрую ткань рубахи, оголил для себя серо – зеленую кожу утопленника, после чего увидел еще один синяк, который отличался от остальных кровоподтеков.

– Городовой! – крикнул князь.

Щуплый мужичков в сером кителе приблизился, достал стопку листов, а также перо и чернильницу, которую поставил на каменный поребрик Летнего сада.

Следя за кончиком лезвия Кощеева, городовой макнул перо в чернила и стал писать под диктовку князя:

– На шее имеется необычный след от длительного лобызания. Судя по интенсивности и количеству подобных синяков, незадолго до смерти у погибшего была то ли встреча, то ли уже само действие близкого общения с некоей особой. Далее – кровоподтеки…

Пока Кощеев описывал для будущего прозектора свои предположения и наблюдения по трупу, Василиса, незаметно для остальных, сжала пальцы в кулаки и, воззвав к своему камню на груди, закрыла на несколько секунд, а когда вновь открыла, то увидела те самые нити, о которых ей некогда рассказывал отец.

Вокруг правого запястья Владимира овились всего две нити: зеленая и красная. Причем, Василиса сразу заметила, что красная пульсировала и чуть ли не слепила ее своим сиянием, а вот зеленая была еле видна – и уходила куда – то в сторону Петропавловской крепости.

А вот красная вела через летний сад куда – то в город. И Василиса уже поняла, чем займется вечером, когда они закончат осматривать труп, когда вдруг услышала:

– Ваше сиятельство, что с вами?! Бог ты мой… Воды! Срочно!

– Не ори, – приказал хриплым голосом Кощеев, встав с корточек и опершись на трость, вновь собранную воедино. – Ничего не нужно. Труп в физикат на дознание истинной причины смерти.

Василиса присмотрелась к князю: побледневший, с потускневшим взглядом и выступившими бисеринками пота на висках и лбу. Он опирался на трость уже не из соблюдения солидности, а как раз для нахождения в аксессуаре той самой опоры, благодаря которой смог отойти подальше от береговой линии – и оказаться поближе к Василисе.

Смотря равнодушно на то, как тело Турчинского накрывают желтовато – срой тканью и кладут в повозку, Василиса невольно начала кусать губы. Вроде и купеческий сын, и при хорошем статусе, а все равно везут в физикат на деревянной скрипучей телеге, запряженной дохлой старой лошадью.